Тайна Эдвина Друда. Конец незавершённого романа

Чарльз Диккенс — не самый простой автор для развлекательного чтения во времена всех этих запрещенно-развлекательных социальных сетей. Но есть у м-ра Диккенса один незавершенный, в силу объективных клинических причин, роман, про простого британского парня по имени Эдвин Друд. Решил как-то и я написать концовку великого, но так и незавершенного  произведения, вошедшего в первую сотню мировых детективов. Пишу без претензий, стопятьсотпять авторов уже это сделали, вот и мне интересно. Уверен, все этот роман, как и остальные четырнадцать романов Чарльза Диккенса, читали. На всякий случай, как в сериалах, напомню про содержание предыдущих 400-т страниц, хорошо, не серий. Как бы уложиться-то в пару абзацев.

В общем, наивный и в предвкушении юноша Эдвин живет себе в уездном городке Клостергэм, типа наших родных Мытищ, и в ус не дует, ну, или дует, и, полеживая на кушетке, готовится стать инженером в солнечном Египте — загар, пальмы, любимая дама. По вполне демократичному завещанию, Эдвин должен жениться на прекрасной Розе, воспитуемой в пансионате для безгранично благородных девиц. Оные, естественно, только это завещанное счастье и обсуждают. Молодые вроде оба — Эдвин и Роза, почему бы и нет-то. Только Розу это не данное ею самой обещание выйти замуж обременительно, да и молода, красива, вся жизнь кавалерная впереди. Капризничает, проверяет, но в рамках. Казалось бы, будущее Эдвина удалось, даже стараться не надо — пай, то есть акции по-нашему, должны упасть на карту, как только женится — демократия все-таки. Но! Есть у Эдвина прекрасный дядя Джаспер. Человек с мутноватым ощущением мира, ибо сидит периодически, а значит, постоянно, на непонятно чем. И — поёт в хоре! А это уже знак, хоть и полностью отсутствующего, но благородства и явного раздвоения личности. Причем дядя этот самый любимый Джаспер даёт уроки музыки той самой цветущей Розе, которая особенно прекрасна с британского холода, или, по-нашему, с мороза. Джаспер, будучи человеком слегка ограниченным в женском общении, не считая старухи из непонятно какого притона, в Розу слегка влюбляется. А как самый обычный маньяк, ничего лучшего не находит для привлечения женщины, как напугать её до самых до туфелек, что, мол, всех убьет, если не его она будет.

В этом романе есть и другие ярчайшие персонажи, например, священник Симптимус Кларк. Спортивный — боксирует по утрам, да и вообще, на первый взгляд, почти блогер. Всегда за веру и правду, похудение и улыбчивость, ему бы подписчиков тысяч триста. Далее появляются Невил и Елена Ландлэсс (Безземельные, по-нашему) с самого солнечного Цейлона, загорелые, даже смуглые,   с характером. И с историей умершего злодея-отчима.

Джаспер, тот самый дядя-маньяк, всё планирует, как бы любимого племянника отправить в мир иной и счастливый, но так, чтобы никто и не подумал. И только после женитьбы Эдвина. Зачем? Да является его опекуном, а наследство Эдвин получит только, оставив свой автограф в местном районном загсе со словами да, беру (в жены). Невил с Эдвином пару раз на грани сбросить перчатки в прямом эфире, на почве межнациональной розни, к тому же и в Розу влюбился. Есть еще много интереснейших личностей в романе. Всех описывать не буду, проще все-таки почитать оригинал. Главное — в последних главах бессмертного произведения Эдвин Друд исчезает. Обвиняют во всём Невила Ландлесса — ибо вспыльчив и видел его последним. Джаспер делает всё возможное, чтобы обвинить Невила, хотя сам в некотором дисбалансе, поскольку незадолго до своего исчезновения Друд договорился об отмене завещанной помолвки с Розой, а значит — и Джаспер ничего не получит в качестве потенциального опекуна. Вот примерно отсюда и продолжение.

Глава XXIV. Мучительные ожидания, томительные  сомнения

Бордовый закат едва подсвечивал темную полоску горизонта. Тусклое красное солнце, превратившись в багровую точку, не давало ни тепла, ни света. Резкие росчерки облаков смешались с туманом, опускавшимся плотной стеной на усталый город. Фонари, постоянно моргая,  расплывались хмурыми желтыми кляксами в мутном воздухе. От этого становилось не по себе даже редким вечерним прохожим, привыкшим к обычно мрачным лондонским вечерам. Фонарные столбы сливались в кладбищенскую ограду, стройную и пугающую, убегающую вдаль до бесконечности. Голые ветви деревьев тянулись вверх, как руки приговоренного к смерти тянутся в бессознательном отчаянии к небу в последнюю минуту перед казнью, медленно раскачиваясь из стороны в сторону. Их ритм постоянно сбивался, переходя с обманчивой плавности в мелкую дрожь, иногда полностью замирая. В воздухе витало гнетущее и липкое ощущение страха.

Здание тюрьмы Маршалси (именно в эту тюрьму, кстати, угодил отец Чарльза Диккенса в 1824-м году за долг булочнику, прим. автора) мрачно сутулилось на Боро Хай-стрит, раскидывая едкий свет своих бойниц на близлежащие улицы, как паук паутину. На одной из таких близлежащих улочек, Мермейд-курт, несколько угрюмых домов прижимались друг к другу, будто от холода. Склизкая черепица гусиными мурашками покрывала крыши, съежившиеся в предчувствии ночи, как будто должны были решиться судьбы многих людей. Под одной из таких крыш было приоткрыто окошко. Из него изредка пробивался свет керосиновой лампы, одновременно бросая странные, порой пугающие, тени вокруг небольшой и давно неприбранной комнаты. Силуэт человека, в глубокой задумчивости, мерцал и расплывался в окружающей темноте. Он сидел сгорбившись, уставившись в копоть стекла, с полуприкрытыми глазами. Напряженные складки лба, седые волосы, молодые и уставшие от постоянных сомнений глаза свидетельствовали о том, что джентльмен, представший перед нами в этот приватный момент, переживал далеко не самый спокойный момент своей жизни.

Эдвин Друд, а это был именно он, прикрыв глаза, снова и снова вспоминая детали того вечера, будь он неладен. Благо, память наконец-то вернулась к нему, как нерадивый ребенок, в очередной раз сбежавший из дома — осторожными шагами, виноватой поступью. Не сразу, медленно, обрывками смеха, фраз, лиц. Постепенно, через несколько месяцев, иногда во время беспокойного сна, или во время не имеющей вкуса и запаха еды, всплывала картина последних недель его жизни.

Прогулка с Невилом Лэндлессом, которую он сначала воспринимал как попытку примирения с обеих сторон, обернулась раздраженной ссорой. Невил завел разговор про свое прошлое, как бы извиняясь, и это сначала казалось милым. Когда Невил заговорил про трудный период на Цейлоне, который поработили эти британские солдафоны, выгнав не менее беспардонных португальцев, Эдвин начал сдержанно кипеть. Когда же Невил заговорил про Розу, какая она ангел, розовый цветок в этом мрачном саду под угловатым названием Клойстергам, про свои чувства к ней, не было никакой возможности удержаться и не наговорить едкостей. В голове всплывали хаотичные обрывки этого разговора.

— Невил, я не совсем понимаю, зачем вы решились рассказать мне всё это. Это крайне личная, я бы даже сказал, лишняя, информация. Ваше намерение, как бы лучше выразиться — чувство по отношению к Розе, для меня не совсем секрет. Как, впрочем, и для половины города. Но зачем вы так страстно и подробно изложились сейчас? — Друд говорил совершенно спокойно, хотя внутри опускалась тяжелая плита.
— Эдвин, прошу, я не знаю, почему я выбрал именно вас, и именно сейчас, и вообще это всё сложно объяснить, но если вы могли бы представить, хоть на минуту, что Роза счастлива, что о ней заботятся так, как не знал ни один человек на земле, — черные глаза Невила на  смуглом лице сверкали металлическим блеском, голос умоляюще дрожал, как дрожит железо под ударом молота кузнеца. — Прошу вас, Эдвин, дайте ей этот шанс!
— Уж не с вами ли она будет так счастлива? С человеком, бегущим от собственного прошлого? С человеком без будущего? Кто вы в этой стране? Зачем вы здесь?

Невил посерел, его кулаки сжались, как в тот день, когда он впервые повздорил с Эдвином Друдом. Желваки заходили на скулах, губы превратились в угрожающие и обескровленные острые линии, в глазах загорелся дьявольский огонь. Как тогда, на Цейлоне, когда отчим схватил за волосы и начал душить его сестру, Елену, в пьяном припадке ярости. Тогда Невилом овладели бесы. В порыве бесконтрольного гнева, нож сам скользнул в его руку. Дальше Невил не помнил, всё было в тумане, в кошмарах, которые преследовали его до сих пор, каждую ночь. Недели спустя, он мог вспомнить только кровавый рассвет, растекающийся по ребристым облакам темными, мутными лужами. Эти багровые разводы приходили к нему каждую ночь, лишая сна и жизненной силы.

Невил бросился на Эдвина, видя только голубую жилку на его шее. Они покатились вниз по шуршащей листве, по комкам впивающейся в ребра земли, по острым веткам и корням деревьев. Их тела сплелись в грязную и пыльную восьмерку бесконечности. Кувыркаясь по склону вниз, в его голове пульсировала только неосознанная ненависть к этой мягкой шее, к прошлому, к пережитым за все эти годы унижениям. Упав сверху в полной темноте на обмякшего Друда, Невил пришел в себя. Увидел глазами синеющего лица Эдвина свои побелевшие руки. В ужасе от происходящего, он вскинул их вверх, как будто его укусила змея, и вскочил, обхватив лицо. Простояв несколько секунд, ринулся через кусты. Эдвин пролежал без движения около получаса. Очнувшись, он побрёл, пыльный и грязный, спотыкаясь и покачиваясь.

События этого вечера стояли у Друда перед глазами каждый день. Настроение и так было паршивое. Пребывая в полном потрясении, узнав накануне про планы Джаспера убить его — его! любимого племянника, с которым было выпито немало приятных рюмок сладкого ликера, из-за какого-то наследства, Эдвин был на взводе, с путающимися мыслями, всклоченной, вопреки обычному, шевелюрой. Он и так понял, каким дьяволом на самом деле может быть Джаспер, как безумно он был влюблен в Розу, на грани полной неконтролируемости, которая могла перерасти порой в настоящую слепую ярость.

Не добавляла радости и предшествовавшая этим событиям беседа с Еленой Ландлес, которая мгновенно превратилась из миловидной леди в дикую кошку со сверкающими черными глазами и когтями вместо маникюра, когда зашел разговор про её брата и Розу, ставшей ей такой же близкой, как и брат-близнец. Такой она нравилась Эдвину еще больше, хотя слово “нравилась” уже давно было совершенно недостаточным в описании тех эмоций, которые он испытывал, услышав её голос, увидев поворот головы, ощутив её едва уловимый запах волос. Ссора с ней тяготила более всего, ведь он давно хотел с ней объясниться, высказаться, раскрыть всё то, что накопилось сладким, но тяжелым грузом.

Эдвин в тысячный раз прокручивал события той злосчастной ночи. Расставшись с Невилом на острой ноте, не владея собой, он шагал, почти бежал, к воде, как будто стая злых клойстергамских мальчишек гнала его камнями. Остановился и закрыл глаза, казалось, на минуту, хотя прошла целая вечность, пытаясь сбросить с себя эту мерзость, как змея — старую кожу. Он обхватил руками себя за голову в отчаянии, когда сзади опустился на затылок тяжелый предмет. Этот удар размозжил бы ему затылок, безо всяких сомнений. Правая рука до сих пор ныла, особенно в такие сырые и мрачные вечера.


Продолжение следует...

Возможно.