Бог это Человечество 19

Бог — это Человечество 19
(Бессмертие для смертных)
Мировоззрение для Человечества
(Для верующих и неверующих)

Мыслеграфия Романа и Сергея (Радикала и Сфинкса)

Сборник мозговых сообщений, замечаний, анализов, перепалок, а порой и штурмов, зафиксированных на материальных носителях информации

Неслучайные диалоги Радикала и Сфинкса при случайных встречах

Мыслящий — неверующий

— Мыслящий человек не может быть истинно верующим, — уверенно сказал Роман.

Сергей не согласился.

— Отчего же? Примеров достаточно…

— Конкретнее. Разве что какой-нибудь христианин из первых, который, несомненно, пытался мыслить, но убедился, что мысль и вера несовместимы. Чем и прославился, сказав, что «верю, потому что абсурдно», и как мыслителю после этого ему осталось только умереть.

— А, скажем, Достоевский — разве не мыслитель? И при этом атеистом его не назовешь.

— О, кстати, о Федоре Михайловиче. Давно я к нему присматриваться начал и считаю, что он великий предшественник истинного атеизма. Время, воспитание, нехватка научных сведений не позволили ему отказаться от традиционного для тех дней мировоззрения, но его постоянные сомнения и поиски, думаю, многих подтолкнули к неверию. Именно потому, что были честно высказаны человеком, позиционирующим себя истинно верующим.

— Разве он сомневался?

— А разве нет? Возьми его многократно в разных вариантах повторяемую мысль о том, что если «там» ничего нет, так зачем и жить тогда «тут» — и смысла никакого нет, и всё дозволено, бери топор и убивай старушку, если ты конечно не червь, а существо мыслящее, «право имеющее». Разве какой-нибудь святой угодник мог такие предположения высказывать? И помыслить не смел, не то что обнародовать.

—  Ну, это он, скорее всего, в пылу полемики делал такое предположение, как заведомо невозможное.

— Пожалуй, и так можно трактовать, но… оно слишком богохульное… Это же означает, что бессмертной души не существует. Не предположил же он, что материального человеческого тела нет — так, только видимость, воображаемая. Физическое страдание этого объекта не позволяет представлять его подобным образом…

— Так ведь и душевные страдания хорошо известны, они еще более невыносимы порой.

— Пока не буду разъяснять, что такое душевные страдания, только скажу, что и они смертны, а главный постулат любой веры — бессмертная душа, предназначенная для вечности. Несомненно, Федор Михайлович верил в наличие души, но сомнения в ее бессмертности он не развеял в течение всех своих многолетних дум об этом. Ну, а душевные порывы, страдания, удовольствия, суть что и умственные. Только у идеалистов они якобы идут от кровяного насоса — сердца, у материалистов — от мозга. Со времен Достоевского появилось много доказательств, что мозг гораздо сложнее, «душевнее» устроен, чем насос для перекачивания крови, многие элементы которого уже заменяют искусственными.

— Это всё известно, не будем дискуссировать на предмет, где у человека душа расположена, и сколько она весит в граммах… Лучше скажи, почему же смертность души отрицает отсутствие высших сил?

— А зачем тогда они, если не могут осуществить вековечную мечту мыслящего существа — обеспечить ему бессмертие?

— Зато они, по-видимому, способны спасти его от несчастного случая или болезни. По крайней мере, верующие  каждодневно просят их об этом…

— Хорошо, что далеко не все это делают, а то не создало бы человечество ни современную медицину, творящую чудеса, ни технологии, защищающие человека во многих ситуациях от несчастных случаев.

— Конкретнее.

— Сейчас не вспомню ярких примеров. Ты же умный человек, сделай это сам. Впрочем, подушка безопасности в автомобиле. Пока же мы о другом… И, кстати, тут  Федор Михайлович тоже сделал гениальное для своего, да и для нашего, времени предположение, а, скорее, пожелание. Он разумно посоветовал людям задуматься и понять, что если нет ничего свыше, то человечество, осознав свое сиротство в этом мире, должно еще больше сплотиться для наиболее оптимального устройства своего существования, не надеясь ни на кого, только на собственные силы… Это при наличии где-то неподалеку всесильного «папеньки» мальчишки смело начинают пускать кровь из носа друг другу, уверенные, что помощь подоспеет вовремя. Похоже, и нынешние взрослые, видимо, тоже надеясь на покровительство свыше, тоже любят пускать кровь, только в гораздо больших масштабах…

— А так как у самих и детей их кровь не течет, то не сильно и заботятся о помощи всевышних сил.

— Точно. Мыслящими их трудно назвать… Но вернемся к Достоевскому и волновавшей его мысли: «Если бога нет, то всё дозволено». Почему-то он не имел в виду, что позволено думать, познавать, опровергать догмы, как делали это Галилей, Дарвин, наконец, даже такие истинно верующие мыслители, как Лютер или Кальвин. Писатель почему-то считал и страшно этого опасался, что человек, отбросив всевышние руководящие и направляющие силы, покажет свою истинную пещерную сущность, которую ошибочно принято называть звериной. Забудет все моральные принципы, рождавшиеся и эволюционирующие в течение долгих веков, и будет сеять, не «доброе, вечное», а только злое, сиюминутное. Да, многие люди склонны и к такому, но как раз их и не пугают адские муки. Но всё же большинство людей, в конце концов, опасаются делать зло, в первую очередь потому, что даже самый слабый и трусливый человек здесь же, на земле, а не на небесах, способен дать отпор, по силе превышающий полученное самим. Если не ошибаюсь, отец философствующего писателя, именно такое возмездие получил на исходе своей жизни. Кстати, и умер без покаяния, а, значит, по церковным догмам, на рай ему рассчитывать не приходилось.

— Нет, скорее всего, по церковным канонам, он причисляется к разряду мучеников.

— Пусть и так. А ещё больше опасаются нормальные люди, опять же не адских мук, а памяти живущих после них. Не хотят для них оставить по себе плохую память уходящие из жизни. Разве что «полноценному» эгоисту, не оставляющему после себя ни добрых дел, ни сыновей с внуками, будет всё равно, что о нём думали и будут думать окружающие. Так ему всё равно, что о нём думают и на небесах. Разве что надеется, что смертный дядя, облаченный в рясу и отпускающие его грехи, передаст туда о нём только хорошее, которое, скорее всего тоже отыщется в его земных деяниях. Память, рождённая мыслью и свойственная человеку разумному, — основа его морального развития и совершенствования. И удивительно, что много философствующий писатель, знаток людей забывал об этом. Считал, что только всевышние силы способны сдержать в человеке его нездоровые инстинкты. Причём, этот человек должен был для этого думать и помнить лишь о грядущих для него по делам его наказаниях и благодарностях от кого-то.

К сожалению, медленно и кроваво развивалось человечество, да и продолжает это делать, только потому, что сдерживало его движение вперёд отсутствие этого знаменитого «всё позволено», в том смысле, как его понимали великие мыслители, не боявшиеся ниспровергать отживших кумиров.

Признание грехов

Роман почти всегда начинал говорить, заранее обдумав ход своих мыслей — так было и в этот раз:

— Любим мы рвать рубаху на груди, посыпать голову пеплом, каясь в грехах, большей частью надуманных… Но, заметь, чаще не собственных, а сделанных близкими людьми — родственниками, друзьями, знакомыми. Помнишь, например, как в угаре перестройки один из известных артистов вещал с экрана телевизора, что его отец разрушил церковь, а он спустя полсотни лет её отстроит… Батька — бедный мужик, озлобленный на вечно изымаемую десятину, уничтожил её, а разбогатевший сын возвёл храм, чтобы снова бедные несли туда свои гроши…

Сергей заметил и не пропустил ошибку в словах друга.

— Ну, десятина, по-моему, была у других конфессий, у нас требы оплачивались по принципу «сколько можешь».

— Не знаю, не платил, а сейчас всякие крещения и венчания, видимо — по прейскуранту?... Впрочем, налогами духовный бизнес не облагается.

— Могу привести лишь примеры из классической литературы. Кажется, у Тургенева есть. После отпевания помещицы она хотела самостоятельно протянуть священнику серебряный рубль, да не успела. А у Бунина этого же ранга служитель церкви за бедняка Аверкия получил двугривенный от его уже почти вдовы.

Расхожие аксиомы полуверков

— Уверен, что подавляющее большинство якобы верующих даже основных постулатов своей религии не знают и не хотят знать. Их полуверками называю, — сообщил Роман об изобретении нового слова, которое он и раньше употреблял, впрочем, не слишком часто.

Сергей быстро откликнулся:

— Так уж бы называл четвертьверками. Знать половину курса любой науки, в том числе и теологической — немалое достижение. Впрочем, мелочиться не стоит…

— В очередной раз читаю в комментариях распространенную аксиому, известную еще с советских времен из популярного фильма «Берегись автомобиля». Мол, «научно невозможно доказать что бог есть, но и, что его нет, тоже доказать невозможно». Полуверки, любят её повторять, с хитрой ухмылкой поглядывая на неверующего собеседника. И трудно этому «хитрецу» объяснить, что «научно» тоже невозможно доказать и другую аксиому. Как остроумно выразился интернетовский комментатор, нельзя доказать, что вокруг Венеры не вращается спутник в виде медного чайника. Вот кто-то предположил такое и — попробуй опровергнуть положение, принимаемое без доказательств… Чего улыбаешься? — Роман обратил внимание на изменение выражения лица у Сергея.

— Вспоминается, как хитро поглядывал на меня образованный работник лесничества, когда спросил, знаю ли я, куда на зиму исчезает кукушка. И объяснил мне, что она превращается в ястреба. Ну, как я мог бы убедить его в обратном?

— Никак. Скажу и о другой аксиоме. Мол, когда человеку трудно, он начинает верить. Полуверки любят повторять, что в падающем самолете неверующих не бывает. Бог, всесильный и милостивый, захотел посредством падения самолета забрать человека к себе, а тот, наконец, понял о существовании всевышнего, и руками и ногами упирается, чтобы не попасть к нему. Так безмозглый щенок пытается укусить руку человека, который пытается вытащить его из воды. Можно понять психологию погибающего человека, который на миг может и верующим стать. Вспоминается по этому поводу радость моего знакомого, когда у него не подтвердились симптомы болезни, которая, по расхожему выражению, появляется от испытываемого удовольствия. «А я, дурак, от чего только не зарекался, пока ждал диагноза», — со смехом рассказывал он.

— Не знаю примеров, чтобы в один миг человек становился верующим, — Сергей говорил медленно и таким голосом, словно пытался все же кого-то вспомнить.

Роман добавил:

— И я не знаю. Под воздействием научных и технических достижений вера в потусторонние силы угасает, но очень медленно. Полуверки это наглядно демонстрируют. Они никак не могут понять, как им далеко до истинно верующих людей. Те в далекие времена укрощали плоть: питались хлебом и водой, носили вериги, молились денно и нощно и сомневались, попадут ли они в царство божье после кончины. А полуверки ограничиваются ношением на шее крестика, христосованием в Великодень, да зажиганием нескольких свечей, купленных не в лавке, а в храме. Иногда и отдельным рублём жертвуют церкви. При этом не сомневаются, что, если существует царство божие, то и они непременно попадут в него. Никаким другим кругом… не хотят довольствоваться.

— Каким кругом? — не понял Сергей.

— Одним из тех семи, которые великий Дант описал. И знать не хотят, что «легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому войти в божье царство».

О фанатизме и убежденности

Не отрываясь от своей тетради, Роман сказал вошедшему Сергею:

— Хочу прочесть тебе из Мельникова-Печерского, несомненно, человека верующего в своем XIX веке, в котором уже появлялись поводы к закату веры, ибо и этот писатель уже не следовал заветам истинно верующих, которых описал.

«По строгому монастырскому уставу, что содержится в скитах, баня не дозволяется. Мыться в бане, купаться в реке, обнажать свое тело — великий грех, а ходить век свой в грязи и всякой нечистоте — богоугодный подвиг, подъятый ради умерщвления плоти. Возненавидь тело свое, смиряй его постом, бдением, бессчетными земными поклонами, наложи на себя тяжелые вериги, веселись о каждой ране, о каждой болезни, держи себя в грязи и с радостью отдавай тело на кормление насекомым, — вот завет византийских монахов, перенесенный святошами и в нашу страну».

— Это фанатизм…

— Да, но не исполнителя правил, который от них старается улизнуть, а фанатизм его распространителей, церковных иерархов, которые писали монастырский устав и строго следили за исполнением его положений. Кстати, на себе это испытал…

— ???

— Студентом ещё был в Одессе и в хороший летний день решил впервые зайти в церковь где-то недалеко от Дерибасовской улицы. Шла там какая-то служба. Стал скромненько, слушаю бормотание, головой кручу, осматриваю убранство храма… Тут мне кто-то по плечу хлоп, оборачиваюсь, амбального вида какой-то юродивый мычит что-то, рукой машет. Оторопел я, подумал, выгоняет, хорошо, старушка обернулась, подсказала, что руки за спиной держать не полагается. Да и сейчас в паутине многие жалуются: не там стал, не так повернулся, не в той одежде. Через десяток лет в Тбилиси вечером пошел специально в синагогу — ознакомиться и с этим учреждением. Немало людей собралось, обошел всё, в разговоры не вступал, и никто на меня внимания не обращал. Зато удивился, когда увидел местного грузина, который показывал достопримечательность приезжим женщинам. На голове у него был носовой платок…Быстро оглядевшись, понял я, что только у меня голова не покрыта… Не спеша удалился.

— Про тебя понятно, но, наверное, не все рядовые божественной монастырской армии нарушали правила…

— Вот эти были искренними фанатиками, хватало и таких. Зато были здравомыслящие, о них тоже говорит писатель:

«Но не весь этот завет исполняется. Старые народные обычаи крепко держатся, и баня с вениками, которым, говорят, еще апостол Андрей дивовался на Ильмени, удержалась и в пустынях, и в монастырях, несмотря на греческие проклятья».

— А ведь ты тоже фанатично отстаиваешь свое неверие.

— Не путай убежденность с фанатизмом. Уставов я не сочиняю и ни от кого не требую исполнения каких-нибудь правил. Более того, могу рюмочку-другую пропустить просто за компанию на все три Пасхи разных конфессий и на Сабантуй какой-нибудь тоже. При этом я не индифферентный и не полуверок, хотя приходится общаться в основном с ними. Кстати, ты не из них, Сфинкс?..

— Сомневаешься, Радикал?.. Более терпимый я, умею и полуверков слушать, которые тебя раздражают.

— Только когда они начинают свою философию излагать.

— Так и ты свою излагаешь.

— Только тебе, понимая, что она тебя не раздражает. Вообще истинно верующих уважаю, того, кто «отдает тело на кормление насекомым» где-нибудь в скиту. Мы с ним идем по дороге жизни в разных направлениях, но соблюдая правостороннее движение — не сталкиваемся. А полуверки движутся и туда, и сюда, при этом правил движения не соблюдают — маневрируют, виляют, тормозят и ускоряются, и всё равно сталкиваются на многолюдной дороге. Раньше очень часто такие ДТП летальным исходом заканчивались.

— Теперь такое не случается?

— Всё сохранилось, только не в такой степени, как в древности с её постоянными религиозными войнами. Скорость движения на дороге жизни постоянно возрастала, поэтому, хочешь не хочешь, и полуверки худо-бедно к дорожным правилам более внимательно относятся. Когда на телегах разъезжали да пешком ходили право-лево и не знали, а когда на машинах стали гонять, поневоле пришлось правой стороны держаться. И все равно ДТП не изжили.

Мечта полуверков?

Начал опять Роман:

— Очень популярно для полуверков вслед за Достоевским предполагать, что если боженьки нет, то «все дозволено», можно даже убивать, не то что воровать. Этакое детское открытие: могу не только безобидно шалить, но и варенье стащить, и кота побить, если родителей нет… дома.

— Эх, — вдруг вздохнул Сергей и, как бы между прочим, грустно сказал словами песни: — Куда уходит детство?.. В какие города?..

Роман тут же среагировал на его неожиданную ностальгию:

— Не дрейфь! Оно вернется… в преклонные года.

После некоторой паузы и взаимных улыбок продолжил прежнее:

— Человек, который предполагает, что только боженька мешает воровать соседу, в душе своей тоже хочет стащить что-нибудь. Порой и делает это с  тайной надеждой полуверка, что всемогущий и вездесущий боженька не заметит. И, конечно, требует людского суда не только над убийцей, но и над другими нарушителями, забывая, что «не суди и не судим будешь». Уж коли нарушает отщепенец человеческого общества божественные заповеди, так пусть божественная небесная власть его и наказывает. К сожалению, слишком долго придётся этого ждать — не остановленный вовремя преступник может наделать много других бед… Порой думаешь, что так и хочется полуверку не верить вообще, чтобы почувствовать неограниченную свободу, когда «все дозволено…»

Истина

— Что есть истина? — строго спросил Роман.

Сергей не ответил, дождался продолжения.

— Кажется, до сих пор философы задают этот вопрос и каждый из них с пеной у рта доказывает, что именно он знает ответ на вековечный вопрос. Или, по крайней мере, наиболее убедительную гипотезу предложил именно он. Именно!... Истину!.. То есть нечто конечное, абсолютное…

— А что вообще означает это слово?

— Надо понимать, абсолютную правду, абсолютное знание, видно,  раскрывающее главное — смысл существования того, кто задает этот вопрос. А это и мы с тобой, кстати…

— Хочешь сказать, что и я хочу знать, что такое истина. Да мне и без ответа на этот вопрос хорошо живётся.

— Не задумывался о смысле жизни?

— Задумывался.

— И к чему привели тебя твои думы?

— К очень простому. Смысл жизни не в цели, а в процессе. Какой замечательный процесс… Живешь, радуешься… Всему: родителям, ребенку, другу-соседу, весенним цветам и листам, пению птиц и их шнырянию между веток… Про солнце, ветер, волны воды и говорить нечего: только радуют…

— А?..

— Нет, про негатив говорить не хочу. О, недавний анекдот из социальной сети. Некто жалуется посетившему его ангелу: все плохо, политика, законы, соседи, здоровье, неблагодарность потомства… Хватит, говорит ангел, знаем всё это тысячи лет. Контракт о продлении продолжать будем?..

— Хм-м-м-м…

— Продлил бы?

— Как и подавляющее большинство. И о суициде говорить не будем, отдельная тема. И о так называемых «истинно верующих», точнее, полуверков, говорить не будем. Которые никак не хотят на скорейшую встречу и с ушедшими раньше, и с многочисленными представителями небесной конторы, которые, может быть, носившим золотые рясы без особых задержек устроят прием у самого… Боюсь и слово произносить.

— А о чем тогда будешь говорить?

— О них, о них… Об истинно верующих. Ты знаешь таких?

— Пока не доводилось встречаться.

— А видеть?

— Кого ты имеешь в виду?

— Ну, тех, в золотых рясах, с кадилами, сосудами и прочими атрибутами истинно верующего в создание из праха или из ничего праотца своего Адама, и в царствие небесное, где они будут восседать и одесную и ошуюю…

— Не могу ничего сказать об их истинной вере.

— А о вере юродивого прежних времен, в веригах, отрепьях, шепчущего молитвы, что ты можешь сказать?

— Истинно верующий!..

— А повторишь ты эти слова по отношению к тем, кто с золотой цепью и золотым крестом на груди и с сомнительной биографией жертвует смертным слугам божьим деньги на золотые купола, золотые рясы…

— Хватит, не перечисляй, не повторю. Но, значит, нет и истины, если нет истинных ее последователей?

— Почему? Перед тобой глаголет последователь истинной истины. Не верю, ни в какую мистику, мифы, россказни, видения… Ни в бога, ни в черта, ни в талисман не верю… Хотя и прощаю матросу веру в последнее, дающую ему утешение и на спасение в шторм, и на встречу с любимой…

Тут Сергей начал  задумчиво:

— Вспоминаю своего хорошего знакомого, уже покойного. Он, пожалуй, и на половину не верил, но ему доставляло удовольствие сохранять какие-то традиции, усвоенные от родителей в детстве, начиная с радости от красных яиц в праздничный день, и кончая тихим ничегонеделаньем и ничегонемышлением под сводами храма — бессознательным отдыхом от пресловутой житейской суеты, оживляемым разве что бессмысленным повторением привычных слов издавна заученных молитв…

Сергей, замолчал на пару секунд, словно желая убедиться, что его слушают. Продолжил:

— Кажется, он никогда не задавался вопросом: «Что есть истина?»

— А ему и не нужна была никакая истина. Он, как и большинство других — порождение местечковой психологии, ограниченной, не глядящей вширь, а потому и не видящей мира. Ему близки только свои мелкие заботы, проблемы, горести, радости, а чтобы всё это не могло нарушиться извне, нужно покровительство свыше, точнее не само оно, а надежда, что оно может быть…

— Ты считаешь таких людьми недалёкими?

— В какой-то мере да, раз они не хотят глядеть вширь, познавать необъятный мир. С другой стороны, их не назовешь неумными. Тут вспомню нашего институтского преподавателя математики Петра Ивановича Харитоненко, который говаривал, объясняя пределы, что специалист в своей деятельности достигает предела, когда знает всё ни о чем, в отличие от широко думающего философа, который в пределе не знает ничего, но обо всём. А местечковый философ всё-таки подобен специалисту Как там у Козьмы Пруткова?..

— Специалист подобен флюсу: полнота его односторонняя.

— О, правильно. Сейчас отыщу тебе ещё одно высказывание… Максима Горького: «Специалист — это сухое, кроме своего угла ничего не знающее, долговечное животное. Он работник и раб. Дилетант иногда работник и никогда не раб». К сожалению, в большинстве своем человечество состоит из специалистов, да еще из местечковых «философов» — полуверков…

Разговор прекратился сам собою. Каждый думал о своем. Молчание прервал Роман:

— Кажется, пора нам заканчивать этап наших обсуждений на тему «что-то есть». Думаю, можно завершить этот этап высказыванием великого человека. Он открыл свою тетрадь и зачитал:

— За месяц до своей кончины Альберт Эйнштейн написал письмо немецкому философу Эрику Гуткинду. После положенных по этикету первых предложений ученый сообщает, что всё-таки прочел большую часть книги, присланной философом. После чего добавляет:

«И всё же, если бы не рекомендации Брауэра, я никогда не стал бы вникать в Вашу книгу, поскольку она написана на недоступном для меня языке. Слово «Бог» для меня значит не больше чем продукт и выражение человеческой слабости, а Библия — это собрание множества почитаемых, но всё же примитивных легенд. Никакое их толкование, пусть самое искусное, не убедит меня в обратном. Эти изысканные толкования, естественно, очень отличаются друг от друга и не имеют почти ничего общего с оригинальным текстом. Для меня подлинная еврейская религия, как и все иные религии, — это воплощение примитивных суеверий».

— Действительно, хватит нам о суевериях, — согласился Сергей. — Не пора ли поговорить о чём-то более простом и радостном…

— Например, как жить и умереть веселым, — бодро сказал Роман.
Сергей удивился не только весёлому голосу друга, но и предложенной теме, а после недолгого раздумья она ему понравилась.

P.S.
Сергей знал, почему Роман так постоянно и довольно агрессивно касается религии, но никогда не делал вид, что сочувствует ему, понимая, как болезненно воспримет друг с его несколько холерическим характером подобную заботу. От общих друзей и их жен, Сергей слышал, что жена Романа еще в поздней молодости начала увлекаться божественным, а потом постепенно стала почти фанатично верующей. Вплоть до попыток привлечь к своей новой идеологии и мужа. Тот пытался мягко, насколько у него получалось, влиять на нее, но наталкивался на непреодолимый отпор. Она не хотела слушать и первых его слов, которые категорически считала богохульными. Вот он и изливал другу свои доводы, в общем-то, предназначенные другому, благо находил почти полное взаимопонимание… Честно сказать, Сергей удивлялся, что Роман может ради сохранения семьи терпеть «постоянное издевательство над моими убеждениями», как однажды тот с досадой высказался.

Продолжение следует.