Украина боль моя. Так вот ты какой, АД...

Тритона похоронили на городском кладбище, по русскому обычаю, на третий день. Под одиноко стоящим деревом. На похороны пришёл почти весь город. Молодые и старые, женщины и мужчины, дети с бабушками и даже базарные тётки с рынка и те пришли. Весь город знал его, как отличного, но строгого мужика, как настоящего учителя. Учителя не на словах, а на деле. Правильного, резкого, но в то же время очень душевного и порядочного.  После того, как гроб опустили в могилу, во время, когда закапывали землёй, по толпе пошёл гул и все, не сговариваясь, бросив по горсти земли в могилу, пошли с кладбища, тихо говоря, что это откровенный беспредел так поступать с людьми, что обязательно Тритон должен быть отмщён. Конечно, слова большинства людей были пустым сотрясанием воздуха, но мне, Михаилу Васнецову его ученику, на этих похоронах показалось, что мстить за гибель и позор моего учителя, заслуженного человека, просто хорошего мужика, должен именно я и никто иной. Внутри меня, что-то надорвалось, что-то, будто лопнувшая струна, больно ударило по самолюбию и гордости, задав простой вопрос: «За что? Почему с ним так обошлись эти выродки, и почему все молчали? Это же прямое нарушение и человеческого, и морального закона, не говоря уже о юридическом». Мне вообще казалось, что там, на кладбище, я сразу мог найти с десяток таких же, как и я, мстителей, не согласившихся с тем позором, которому был подвергнут наш учитель. Со временем я понял, что таких людей оказалась значительно больше. Время показало, что мысли о справедливости, о порядочности и чести, были для нас той основой, которая подтолкнула пойти в ополчение. Об этом ниже.
    Время уже шло к вечеру, когда возвращаясь с поминок, я медленно шёл по направлению к дому и в этот момент, в районе городского рынка, мимо которого я прошёл минуты две-три назад, раздался оглушительный взрыв. Потом ещё один, потом ещё и ещё.  Сразу послышались крики людей, находившихся в это время в торговых рядах и явно не ожидавших обстрела. Я развернулся и побежал туда, может быть кому-то мог помочь. Когда рассеялся дым, увидел, что на земле лежали в крови и в пыли несколько человек. Женщина с сумками с продуктами лежала, уткнувшись лицом в землю, без движения. Половина её головы была снесена осколком, и на виду был раскрывшийся череп с мозгом и спутавшиеся светлые волосы. Под ней была огромная лужа крови, которая самотёком, дымясь, стекала на землю. Руки были неестественно выгнуты назад, будто бы она ныряла в землю. Рядом валялась сумка, из которой торчала открывшаяся от разрыва снаряда бутылка подсолнечного масла, торчали в пакете сосиски и батон. Всё это лежало рядом с погибшей в пыли, и туда уже добралась стекающая с неё кровь, пачкая и пропитывая всё на своём скорбном пути. Туфель на ногах не было. Они валялись  здесь же, недалеко.
  Чуть дальше, буквально метрах в десяти от погибшей, лежал и стонал мальчишка лет десяти в шортиках и сланцах. Ему осколок попал в живот и он стонал и хрипел от боли, понимая, что он такой не один, но даже оборачиваясь не видел никого, кто бы ему помог. Боль у парня была адская. Но, судя по всему, он уже не мог кричать - был в агонии и терял сознание. Веки его опустились, дыхание было резким и прерывистым… он покидал этот мир.
   Тут же, на рыночной площади ещё лежали люди, так или иначе пострадавшие от этого зверства. Половина была застигнута врасплох, они даже не успели вскрикнуть, как погибли мгновенно и сразу.
  Везде, где было видно, уже сновали люди выжившие. Возможно и раненые, но стремившиеся оказать помощь тем, кому она ещё требовалась.  Послышался вой сирен скорой помощи. Прилетело сразу пять машин. Быстро выбежали фельдшеры, санитары и стали, кого возможно, сажать и укладывать на носилки, чтобы погрузить в машины и отвезти в больницу. Площадь наполнялась помогающими медикам и простыми равнодушными зеваками. Они все стояли вперемешку и время от времени помогали загрузить раненых в машины скорой помощи.  Умерших, тех, кому уже не требовалась помощь, после фиксации смерти докторами, стали перетаскивать в одно место, в тенёк под деревья. Мигом появилось огромное количество мух. В центре базарной площади все машины с ранеными стояли в рядок и всё ещё грузились ранеными людьми. Тут же рядом перевязывали легко раненых. Возле скорой  стояли люди и ожидали перевязки.  В этот момент, туда, где была эта стоянка со скорыми, со скоплением людей, со страшным воем и свистом прилетели ещё два снаряда, как потом выяснилось, это были ракеты. Все рядом стоящие и помогающие грузить раненых люди, были буквально разорваны и разбросаны осколками, которые мигом превратили ещё не оправившуюся от первого удара площадь с ранеными и погибшими в ад, в котором физически невозможно было выжить. Передо мной, в момент взрыва, стоял с ребёнком на руках большущий крепкий парень, который фактически спас мне жизнь, закрыв от осколков своим телом и телом теперь уже погибшего сына. Взрывная волна повалила меня на землю и откинула метра на три назад.
   Наконец, рассеялась пыль от взрыва, и на площади лежало раза в три-четыре больше погибших и раненых, чем после первого удара. От разрыва меня контузило. Я совершенно ничего не слышал. В ушах был ужасный резкий свист. Пахло каким-то вонючим, никогда раньше не появлявшимся, химозным запахом. Голова не ориентировала тело в пространстве, я стоял и качался, как дерево на ветру. Руки и лицо было в крови и пыли. Вокруг было очень подозрительно тихо, хотя по лицам выживших в этом аду можно было понять, что они кричат и зовут на помощь. Моя голова стала наполняться какими-то странными звуками, которых никогда не было раньше, я, как-будто, поднимался с глубины и звуки вокруг, становились ощутимыми, но какими-то очень-очень  далёкими. Наконец взял себя в руки и, расставив ноги пошире, потрогав себя за голову, я решил её потрясти, в ожидании, что так этот морок пройдёт. Руки скользнули по лицу, они были в крови, казалось, что и из ушей шла кровь. Я думал, что порвало барабанные перепонки, но оказалось, что кровь текла из темечка, куда видимо что-то прилетело и сорвало мне кожу. А получалось, что кровь стекала с темени на обе стороны к ушам.
 Я стоял посреди площади и никак не мог прийти в себя. Потрясти головой не получилось, она отдалась страшной болью и усиливающимся шумом в ушах. Краем глаза я видел, что рядом со мной лежит какой-то дед, валяется кепка, рядом велосипед, какая-то сумка, типа авоськи с коробкой порошка, потом, поднимая глаза, чтобы посмотреть подальше от себя, в голове вдруг всё резко закружилось, в глазах потемнело и  я потерял сознание, упав ничком на асфальт. Очнулся от того, что почувствовал, что меня несут за руки-за ноги, как мешок с картошкой, но среагировать никак не мог. Ощущение было такое, что я наблюдаю за собой со стороны. Всё, как будто бы в театре, на сцене, а я в зрительном зале.  Наконец меня принесли и положили в ряд погибших. Слева от меня лежал весь в крови парень, который стал моим невольным спасителем, рядом со своим сыном. Справа, какая-то тётка, с разорванным на груди сарафаном и торчащими из-под него голыми костями рёбер, прямо как в кино. Мне стало страшно. Я почувствовал, что вот так просто у человека могут отобрать жизнь. Ни за что. Без объяснений, без причин, без последствий, просто вырвать его из жизни, как листок календаря, скомкать и бросить, ну или в крайнем случае, вот так аккуратно, но совершенно безнадёжно, положить в рядок погибших. И всё! «Всё, ты слышишь Мишка, тебя уже нет! Ты кусок мертвечины, ты будешь вспоминаться только на фото с памятника…» Такие глупейшие мысли, почему-то залезли мне в голову и я от напряжения, страха и злости на самого себя, а может и сдуру, начал истерично хохотать. Только хохот этот сам я не слышал. В моём случае это были, какие-то странные ничего не значащие звуки, звуки какого-то хлюпания, хрипа и визга одновременно. Мне сейчас понятно, что это была истерика отчаяния. Нервный срыв от страха и безнадёги! Откуда-то слева, с изголовья, послышались голоса, что «здесь живой, хрипит, но ещё дышит». Кто-то рыкнул зло, на кого-то из окружающих, сказав, что «живого к мёртвым положили, растяпы». Я попробовал открыть глаза. Не удалось. Оказалось, что они слиплись от уже засохшей крови и разлепить их было ещё то занятие. Попробовал пошевелить рукой или ногой. Они откликнулись, шевелились.  Рука поддалась, и я с огромным усилием потянул её к лицу, чтобы попробовать стереть кровь, но тут же дикая боль, остановила моё движение. Вся левая сторона была, как–будто охвачена огнём, всё саднило и щипало. Меня опять взяли за ноги и теперь уже подхватили в районе плеч, чтобы отнести от места, где лежали одни погибшие. Перенесли на скамейку, оставив под деревом, в тенёчке. Тут же подошла моя знакомая, соседка по дому, Лариска. Она работала фельдшером на «скорой» и сразу прибежала сюда после того, как услышала разрывы. У неё сегодня был выходной-отсыпной, но остаться дома она не посмела. Сейчас она была рядом.
   -Миша! Мишаня! Ты меня слышишь? Ответь мне, если можешь, - говорила она одними губами. Я её не слышал, но почему-то понимал. Я открыл глаза, вернее с трудом разлепил их. Перед этим Лариска мне протёрла водой веки на глазах, насколько смогла, кровь уже запеклась. Солнце сквозь листья светило прямо в глаза. И, несмотря на то, что я лежал в теньке, и день шел к концу, жарко было очень сильно. Может это от солнца. Я повернулся к ней и крикнул:
  -Пить, дайте пить, - прокричал я, хотя крика своего не слышал, но мне тут же к губам поднесли полторашку с минералкой, из которой я стал жадно, чуть ли не захлёбываясь, пить. Но сделав два-три глотка, я поперхнулся и начал обильно кашлять, орошая всех вокруг водой с кровью. Лариска испугалась и крикнула кому-то, что меня надо в больницу иначе опоздаем. После этих слов мне стало очень душно, мне, как-будто перекрыли кислород, свет пропал, и я опять потерял сознание.
     Как я ехал или вообще добирался до больницы, не скажу, не знаю. Помню только, что очнулся в приёмном покое, где лежал и буквально замерзал от холода. Там, как ни странно, работал кондиционер, который создавал очень сильный контраст в моей памяти, когда у меня горел и щипал бок от жары, потом провал, потом прохлада, которая сменилась ознобом и гусиной кожей на всём теле. Меня начало колотить и я почему-то стал истошно кашлять, задыхаясь. Сознание уже вовсю мною руководило, но прекратить кашель я не мог, я опять задыхался. Внутри всё страшно болело. Каждое сокращение груди, вызывало дикую, судорожную боль, которая отдавалась в голове, тяжёлыми ударами в череп, изнутри. Меня очищали тампонами две молоденькие медсестры, потихоньку срезая с меня обгоревшую и разорванную одежду. «Почему я обгорел? Откуда огонь? Где я стал окорочком? Когда успел?» - все эти вопросы мигом пролетели в голове. У меня вернулась способность к пониманию и размышлению. Я мысленно почувствовал радость от того, что я всё ещё живой и надо сказать, ко мне вернулось ощущение первозданного стыда, когда наконец-то разрезавшие мою одежду и сбросившие лохмотья на пол, медсёстры приступили к обтиранию моего несчастного, пупырчатого от холода тела, которое лежало на кушетке и дрожало, как осиновый лист. В момент обтирания было ужасно холодно от воды, с помощью которой меня приводили в человеческий вид. Кондиционер завершал процесс моего охлаждения, испаряя воду с кожи и плюс ещё, помимо замерзания, мне стало неимоверно стыдно, что я даже попытался встать и прикрыться, чтобы никто не смотрел на мою первозданную наготу, но из этого получилось только одно, в моей башке, опять кто-то свыше потушил свет. Я опять, судя по всему, рухнул на кушетку.
  Следующее воспоминание у меня было уже вполне ясным, когда я пришёл в себя на больничной койке, в палате с такими же горемыками и ранеными, как и я. На день всем старательно помогали справиться с их болячками, медсёстры, а вот ночью, приходила, её величество боль и какая-то реально физически ощутимая жуть. Боль была и физическая, и моральная. Постоянно по тёмным углам, маячили какие-то бредовые образы, вызванные чужими стонами и дежурным освещением. Это была, конечно же придуманная нашими израненными и свихнувшимися от переживаний мозгами, жуть. Рядом со мной лежал мужик, небритый и весь забинтованный от горла и чуть ли не до колен. Оказалось потом из разговоров, что ему повезло, но только ровно наполовину. В момент разрыва снаряда, второй волны обстрела, он наполовину был скрыт-в тени от стоящей скорой, в которую он помогал загрузить раненного, после первых прилётов. Это его и спасло. Половину осколков «поймал» кузов скорой, превратившийся в решето, а видимая для осколков часть мужика, поймала все остальные адские куски боеприпаса, которые на излёте, повтыкались в него, как стрелы, выпущенные из лука.  Когда его везли на скорой в больницу, он, находясь в полнейшем сознании, всё говорил, что не нужно ему болеть, у него жена дома лежит болеет и он очухается, что всё это ерунда… При этом вырывал торчащие из его плоти острые , как лезвия ножа, куски металла разорвавшегося боеприпаса и со злостью кидал их на пол санитарки, чем вызвал недовольный окрик фельдшера скорой, который прикрикнув на него, чтобы он перестал безобразничать и засорять машину всякой пиндосовской нечистью… «Хватит дурью мучиться! Приедем в больницу и всё из тебя вынут, а здесь не безобразничай, нечего мне здесь всю эту пиндосовскую нечисть в машине разбрасывать, угомонись!», - сказала тетка-фельдшер, которая видела, что мужик всё это делает не геройствуя и не рисуясь, а в состоянии аффекта. Она сквозь открытое окошко «буханки», в которой везли мужика, грозно рыкала на водителя, говоря ему, чтобы гнал быстрее, что "можем этого героя не довезти, много крови потерял". Водила гнал изо всех сил, и в больницу они влетели на всех парах, лихо затормозив прямо перед дверями приёмного покоя. Тут же подскочили ребята, вытащили носилки, с которых раненый мужик попытался встать, но силы его покинули и он начал только охать и потом затих, потеряв сознание. В приёмном ему сделали экспресс анализ группы крови и тут же стали реанимировать в соседнем помещении. Лицо у мужика становилось уже синюшного оттенка, он видимо потеряв много крови, уже готов был отойти в мир иной, но если бы не фельдшер и водитель… да что уж о них говорить. Они после этого сделали ещё не один десяток выездов и спасли не одного человека. Спасибо этому экипажу мог сказать каждый второй раненый в городе, ведь остальные машины с экипажами разбомбил враг. Мерзко, подло, цинично и безжалостно. И когда кто-то говорит, что поступки врага, пусть останутся на его совести, я хочу сказать, что нельзя так говорить, нельзя! Нет у него совести, нет чести. Стрелять ракетами по такому большому скоплению живых людей, это скотство, других слов не скажу. Поэтому на каждый выстрел по нам, надо отвечать, отвечать жестко и бескомпромиссно. Чтобы они знали, ни один из прилетевших к нам снарядов, не будет забыт и обязательно полетит ответка. Лёжа на больничной койке, я уже принял для себя решение идти воевать за всех этих людей. За погибших, незнамо за что. За экипажи скорой, за врачей, сутками превращающими в клочья разорванные раны бойцов, в нормальные заживающие части тела, за моего учителя Тритона, который прошёл войну, защищая свою Родину, и был унизительно убит своими же земляками-выродками, которые, как шакальё, почувствовали безнаказанность и решили отличиться на этом. За всех этих людей я после выписки пошёл воевать.