Анечка

   Помню, в нашем монастыре с самого его открытия работала в бухгалтерии одна пожилая женщина - Нина Ивановна. Худенькая, невысокая, интеллигентная, лет семидесяти, всегда со вкусом одевающаяся одесситка с провинциальным говором. Как-то раз мы разговорились о ее малой родине, и она с задором произнесла: «Все неправильно произносят название нашего города. Надо говорить не Одэсса, а АдЕсссса!»
   Честно говоря, я старался ее всячески избегать. Нет, не подумайте ничего плохого, она была замечательным человеком - доброй, отзывчивой! Но у нее была одна особенность, которая трудно воспринималась моим новоначальным подвижничеством. Если она начинала говорить, то ее очень сложно было остановить или даже вставить хоть одно слово в этот монолог. Каждый раз, при встрече, я делал вид, что куда-то тороплюсь. Мне действительно было очень стыдно за мое вранье, но иначе пришлось бы потом выслушивать все истории одинокого человека: где она была, что делала и с кем виделась.    
   Но однажды встреча произошла настолько неожиданно, что я не успел придумать, куда, в очередной раз, тороплюсь. Нина Ивановна сразу с ходу атаковала меня и начала рассказывать о том, как на днях пошла в магазин и встретила там подругу, с которой когда-то вместе лежали в больнице. Она стала расспрашивать ее обо всех, с кем находились в одной палате. При этом, не упустила возможность перечислить все продукты, которые купила, и цены на них. Не меняя внешне учтивого выражения лица, я укорял себя внутри за то, что не смог, в очередной раз придумать какое-то срочное дело, хотя работы у меня, действительно, было хоть отбавляй. Да и вообще, в последнее время я стал впадать в сильное уныние из-за больших искушений в монастыре.   
   - А как там Люда, которая лежала в палате у окна?... А Валя, что у двери?..., – доносились до моего эгоистического сознания обрывки фраз. Я стоял в каком-то оцепенении, даже не пытаясь вникнуть в суть ее рассказа, прокручивая в голове всевозможные варианты моей спешки, но она говорила настолько быстро, что вставить хотя бы слово в ее монолог было, практически, невозможно. Мне казалось, что прошла уже целая вечность, пока я слушал истории из жизни всех ее бесконечных подруг, когда вдруг до меня, как будто выплывая из тумана, стал доходить следующий смысл ее рассказа.
   - А как там та, чья койка была рядом с твоей?   
   - А, Анечка? Так она умерла.   
   - Как? Она же была такой молодой!   
На секунду Нина Ивановна прервала свое повествование. Глаза ее увлажнились. Она вынула из кармана пиджака платок и вытерла навернувшиеся и готовые было скатиться слезы. Я так от этого растерялся, что не смог воспользоваться возникшей паузой, чтобы сбежать.   
   - Анечка была… удивительным человеком… - путаясь в мыслях, с грустью произнесла Нина Ивановна.   
   - Как сейчас помню. Лет тридцать... Такая худенькая, милая, приветливая, симпатичная. Она всё время всех утешала, хотя сама страдала от сильных болей и с трудом могла ходить. В том году была ранняя теплая весна. Анечка, появляясь на больничном дворе, подходила к каждому старичку или бабульке, сидящим на лавочках и говорила: «Ну что ты, дедуль, приуныл? Смотри, какое солнышко светит, птички поют!» И каждый раз, как только она появлялась в больничном сквере, все дедушки и бабушки сразу оживали.
   Нина Ивановна замолчала, на минуту задумавшись от нахлынувших на нее воспоминаний, и вдруг, встрепенувшись, воскликнула: «Ой, ладно, я побежала, а то меня ждут!» И, развернувшись, спешно пошла дальше по делам.   
   Я стоял, смотрел вслед уходящей быстрой походкой Нине Ивановне и не мог тронуться с места. Был просто поражен. В голове возник образ худенькой Анечки с добрыми, чистыми глазами, выходящей на солнечный двор, и стареньких, сидящих с грустными лицами, никому не нужных бабушек и дедушек, предательски брошенных своими родственниками. Представил, как она подсаживалась к каждому из них и, как батарейка, делилась последними каплями своей угасающей энергии, отдавая всю себя, чтобы подарить им светлый лучик позитива. Знала, что умирает, и поэтому из последних сил пыталась оставить хоть какой-то теплый след в их душах, чтобы прибавилось добра в этом эгоистичном мире. Не знаю, была ли она верующей, но мне сразу вспомнились слова Господа, сказанные своим ученикам в Евангелии: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Ин. 15:13).
В этот момент я понял, что встреча с Ниной Ивановной была не случайной, так как именно в то время я находился в большом унынии. Мне стало стыдно от моего ропота из-за каких-то жизненных мелочей. Я представил себе лицо Анечки и как она, превозмогая боль, делая веселое лицо, подходила к каждой лавочке, утешая всех старичков в больничном сквере, что приходили сюда за маленькими радостями жизни - поймать на своем лице лучик греющего солнышка, послушать шум листвы, щебетание птиц. И как, умирая, Анечка думала не столько о своей смерти, сколько о забытых своими близкими, одиноких, доживающих свой век старичках.