Фаны. Скала. часть первая

Афганец хлопал ладонью по красной стене, гладил тёплый скальный базальт, любуясь его совершенством.

— Я хочу подняться на эту гору. Не зову и не отговариваю.

Неожиданно для всех это предложение вызвало одобряющие крики. Не знаю, что заставило нас согласиться с Афганцем: упоение ли всеобъемлющей красотой, мальчишеская беспечность или просто недостаток кислорода, не ощущаемый нами в полной мере — воздух только насыщался полуденным зноем. Рваные выступы, разрезанные сверху донизу трещинами, в которых желтела сухая трава, отбрасывали фиолетовые тени; охра перемешивалась с чернотой базальта, у самого основания отливавшего кроваво-красным. От контрастов перехватывало дыхание. Неудивительно, что ни один из нас не оспорил это безрассудство, не засомневался. Никто, кроме Афганца, не мог тогда предположить, что спуск со скалы станет испытанием для новичка и что зачастую он гораздо сложнее восхождения. Мы перестали ждать Профессора и полезли на гору.

Первые метры вызвали хорошее, уверенное чувство. Камни были удобными для лазания, чистыми и сухими. От них шёл запах нагретой пыли. Перемешанный с запахом полыни, он создавал неуловимый горький аромат южного лета. Пальцы легко находили выступы, я будто пружинил, набирая ритм.

Гора уходила вверх пирамидально; выложенные неровными рядами глыбы были словно вырублены человеческими руками. Ржавое нагромождение подчинялось непонятному мне порядку: я ощущал его, чувствовал восторг, который во мне вызывала высота, но полностью не мог ни вобрать в себя, ни осмыслить.

Я сильно дышал, пот застилал глаза, а вытереть их было нечем. Мы поднялись метров на пятьдесят или семьдесят, когда я услышал крик. Вопреки наставлениям Афганца ни в коем случае не смотреть вниз, я оглянулся. Усеянная базальтовой крошкой поверхность холма, на которой ещё недавно мы все отдыхали, с высоты показалась мне неуютной и маленькой. Такими же игрушечными были белые камни и стоящий на одном из них Профессор. Он кричал и размахивал фляжкой.

Незащищённость тела перед открывшейся пустотой вызвала приступ страха; я словно подвис в неосязаемом пространстве. Пустота не давила — она, словно наркотик, втягивала. Я прижался к стене, стараясь вытравить из сознания это странное чувство, закрыл глаза и попытался успокоиться. Захотелось покоя. Скоро это удалось: в конце концов выступы были не такими узкими, по ним можно было подниматься, а трое моих товарищей лезли дальше, заставляя поверить, что вершина уже где-то рядом.

Я видел небо, видел его по-новому. В нём как в зеркале отражались и мой страх, и неоправданное упрямство.

Глубокое голубое пространство светлело у горизонта, в прозрачной дымке растворялись облака.

Я забыл о Профессоре. Ребята продолжали карабкаться вверх, и в этой альпинистской цепочке я оказался замыкающим. Пришлось отползти в сторону от охающего над моей головой Чеха, чтобы избежать камней, вылетающих из-под его ног.

Базальтовые ряды постепенно кончились; над нами громоздились завалы из крупного известняка. Размытые дождями, открытые ветрам лабиринты часто оказывались полыми внутри. Моё воображение, перемешанное с волнением, превращало эти светящиеся пустоты в арочные своды дворцов Альгамбры. «Гранада», — шептал я, затаскивая себя на шершавую перемычку. Внутри одного из сводов я почувствовал, что лечу — не вниз, а вверх, сквозь щели, между пронизанных светом глыб.

И всё же полностью отвлечься от страха не получалось. Я перелезал сквозь каменные соты, через уходящие далеко вниз колодцы, упирался спиной и ногами, отдыхал и лез выше. Полуденный свет струился, меняя цвет камня. Он резал пространство, белил пещеры и полости, придавая каменным срезам мягкость роденовских форм.

После долгого подъёма мы оказались наверху. В голове шумело от невесомости, от нелепого, невозможного счастья, которое бывает только в горах. Далеко внизу угадывался утренний мир. К нашему удивлению, Профессор, которого мы считали безнадёжно отставшим, поднялся довольно быстро и вскоре присоединился к нам. Воды у него не было. Никто не проронил ни слова, только Чех, взяв фляжку, встряхнул её пару раз.