Фаны. Скала. часть первая

Афганец хлопал ладонью по красной стене, любуясь её совершенством.

— Я лезу дальше. С собой не зову, хотя для некоторых такое может быть раз в жизни. Но у каждого свой порог.

— Порог чего?

— Тишины.

Не уверен, что ребята поняли смысл сказанного, и что заставило меня присоединиться: упоение ли красотой или недостаток кислорода — воздух только набирал дневную тяжесть.

Тёмные трещины уходили вверх, кое-где сухими пучками из них лезла трава. На солнце базальт скалы переливался охрой, слепил. От нависающей надо мной мощи перехватывало дыхание.

Никто из нас, новичков, впервые оказавшихся вне зоны комфорта, не знал простой истины — спуск с горы сложнее подъёма. Мы перестали ждать Профессора и полезли.

Первые метры вызвали хорошее, уверенное чувство. Ровные выступы пахли пылью и полынью. Пальцы легко находили выбоины — взобраться на очередной сухой валун было не так уж и сложно. Ноги пружинили, я потихоньку набирал ритм, карабкаясь вслед за своими товарищами. Мне казалось, что камни начинают мне подчиняться, ложатся под руку — шершавые ступени лестницы, ведущей к чему-то немыслимо важному. Самообман придавал сил.

Высота давила на грудь, но я принимал эту тяжесть с немым восторгом.

Пот застилал глаза, но ладони были в пыли, и вытереть лицо было не так то просто. Мы поднялись метров на пятьдесят или семьдесят, когда я услышал крик. Вопреки наставлениям Афганца я оглянулся и посмотрел вниз — белые камни, мелкие, как дробь. Профессор кричал и размахивал фляжкой.

Незащищённость тела перед пустотой вызвала первый приступ тревоги; моё тело словно подвисло в пространстве. Я прижался к стене, попытался восстановить дыхание. Скоро это удалось: в конце концов выступы были не такими узкими, по ним можно было подниматься, трое моих товарищей лезли дальше.

Горизонт светлел, облака таяли в дымке.

Я забыл о Профессоре, голова очищалась от ненужной шелухи. Ребята продолжали карабкаться вверх, я оказался замыкающим. Отполз в сторону от охающего над моей головой Чеха, чтобы избежать камней, вылетающих из-под его ног.

Базальт перешел в завалы из крупного известняка. Размытые дождями, открытые ветрам лабиринты были полыми внутри. Воображение превращало эти светлые пустоты в арочные своды. Моя вера в них была иллюзией, и именно она заставляла меня лезть выше — я не хотел признаться себе, что лезу просто потому, что Афганец полез первым. «Гранада моя!», — шептал я, затаскивая себя на следующую перемычку. Мысли освобождались от ненужного.

Тревожность отпускала. Я перелезал через уходящие вниз колодцы, упирался, отдыхал и лез выше. Полуденный свет менял цвет камня. Он резал пространство, придавая каменным срезам мягкость живого тела.

После долгого подъёма мы оказались наверху. В голове шумело от нелепого, невозможного счастья и тишины. Мы стояли на вершине, обманутые усталостью, и нам казалось, что мир лежит у ног. Внизу угадывался Искандеркуль. Профессор, которого мы считали безнадёжно отставшим, поднялся довольно быстро. Воды у него не было. Никто не проронил ни слова, только Чех, отобрав у Профессора фляжку, встряхнул её пару раз.