Серафима. Семейная сага

ЧАСТЬ 1. СИРОТА

1.ПОХОРОНЫ

Осень была сырая и унылая. Утренний туман сходил медленно и неохотно, кутая дома в густой белой пелене, стекал змеиными хвостами по крутым холмам ниже, к логу, и густел у мелководной заросшей молодым тальником речки, лениво впадающей в могучую Обь. Дальний колхозный сад синел на другом краю лога. Старые вишни высовывали из тумана свои корявые чёрные ветви. С первыми лучами солнца, изредка пробивающимися сквозь растрёпанные облака, туман начал стелиться по земле, обнажая молодые стволы яблонь и рябин, стягивал покрывало с безобразно взъерошенных кустов смородины, крыжовника и малины. Старый сад наводил несказанную тоску своими оголёнными, словно выведенные жирным угольком, остовами деревьев, безмолвно напоминая о скорых заморозках.

Воздух пропитался прелой листвой. С ближнего, заросшего рогозом и камышом затона, громко и гулко поднялась стайка диких уток. Ровным клином они сделали круг над селом и, прощально прокричав, скрылись за холмистым горизонтом.
Тёмная процессия тянулась с главной улицы вверх по Гробовому взвозу. Впереди медленно и натужно шагала колхозная пегая лошадёнка, запряжённая в тряскую скрипучую телегу. Возница лениво понукал вожжами, изредка прикрикивал, когда лошадь замедляла ход и почти останавливалась на размокшем крутом взвозе:

– Пошла, родимая, пошла. Ну!

И, словно стряхнув унылую дремоту, лошадь недовольно фыркала и пряла ушами. Суровый немного осипший от осенней сырости голос хозяина хлестал её пуще всякой плети, и она вновь нехотя подавалась вперёд, тяжело переставляя облепленные грязью копыта.

Увязая в густой глинистой каше, придерживая одной рукой борт телеги, шла девушка. Она часто вытирала концом чёрного платка катившиеся слёзы и шагала неверными ногами, словно не чувствовала под собой земной тверди. Остальная процессия шла чуть поодаль. Были слышны разговоры, перешёптывания, сырой воздух легко нёс слова по ветру далеко вперёд.

– Осиротела девка, – тяжело вздохнул дед Николай. – Как сама теперя будет?
Местный столяр, Николай Трофимович Ворсин, уже не считал свои года, возраст мерил теми, кого проводил в последний путь. С юных лет его руки знали столярное дело, и уже не первый десяток лет он ладил гробы для односельчан: «Домовина – последнее пристанище бренного тела, никак нельзя быстро и наспех; тут нужно аккуратно, с толком». Для гроба покойницы Марии, выбрал ткань подороже, что до сего дня бережно хранил; по краю бортика пустил рюшу. Уважал он Марию – светлым человеком была, в войну медсестрой все четыре года в госпитале на передовой отслужила, а когда вернулась в село после войны – терпеливо ждала своего мужа Алексея из лагеря, ждала и ни на одного мужика не глядела, не опорочила своё доброе имя противным прозвищем «гулящая» или «блудница». За несколько лет посерела и осунулась молодая баба, горе до единой кровинки выпило из неё жизнь. Но она виду не показывала, не жаловалась на судьбу, не отчаивалась, несла свою долю достойно; до самой смерти трудилась в старенькой деревянной больнице.

Процессия поднялась по раскисшей круче на макушку холма. Отсюда виднелись кресты нового кладбища. Мокрый степной ковыль, сминаемый ногами, плотно прижимался к земле, оставляя за людьми широкую дорожку, поблёскивающую капельками отошедшего тумана. Показались ворота последнего пристанища. Лошадь остановили, привязали за поводья к низкой деревянной ограде. Четверо мужчин молча сняли гроб, двинулись вдоль могил, у свежей ямы поставили на табуреты.

– Кто желает проститься, подходите, – глухо прозвучал голос председателя сельского совета Михаила Ивановича Дёмина.

Женщины отделились от густой толпы и друг за другом подошли к покойнице, задержались в молчаливом прощании и, тронув белый саван, медленно отошли; мужики стояли смирно, словно в немом оцепенении. Рядом с гробом осталась стоять девушка. Хоть и не было пронизывающего холодного ветра, что часто бывает на кладбище, она всё же тряслась в лихорадочном ознобе и бесшумно всхлипывала, глотая слёзы: «Мамочка… Мама…» Со спины подошла низенькая сухонькая старушка, взяла за руку и тихо сказала: «Отойдём, милая». Девушка как неживая подалась назад, уже не утирая слёзы, она смотрела на последнее, что останется в её памяти навсегда: как заколачивают гроб с некогда любимым человеком, а в голове, как в тумане копошатся мысли о том, что больше она никогда не увидит добрые мамины глаза и нежную улыбку, никогда не почувствует её тёплую руку на своей макушке, никогда не услышит её бархатного голоса.

С корявой берёзы встрепенулся ворон, громко каркнул и сел неподалёку на крест. Гроб на полотенцах начали спускать в яму. Какая-то сила толкнула девушку к могиле; она рухнула на колени и вскинула руку, словно старалась ухватиться за крышку гроба, но не успела, мужики ловко и аккуратно опустили его в яму и скинули следом полотенца. Люди стояли в нерешительности, мужики мяли шапки и косились на горемычную, женщины утирали платками слёзы и качали головами. Лишь её спутница, сухонькая старушка, поспешила к девушке, силилась поднять её на ноги, но сил не хватало. Раздвинув сгрудившихся людей, на помощь подоспел высокий парень из Самохиных. Он сгрёб обезумевшую от горя девчонку, прижал к груди и держал её в объятьях, пока водружали крест и закапывали могилу.

Где-то позади послышалось:

– Как бы девчонка с ума не сошла. Вишь, как убивается…
Кругом пронеслись редкие вздохи и причитания.
– Не смогла Мария смерть мужа пережить, на пятом десятке бабонька померла…
– Что ж, про дочь не подумала-то? На кого оставила?
– Такова судьба… – кто-то тихо, почти шёпотом, отозвался.

Дмитрий отпустил девчонку, когда та перестала трепыхаться в рыданьях, однако прочь не ушёл, продолжил стоять рядом с ней и расеянно разглядывал носы своих измазанных в глине сапог. Изредка он хмуро поводил глазами по толпившимся поодаль бабам, судачившим о будничном. Ему не нравилось, что горе девчонки мало кто разделил по-настоящему, лишь сделали вид, что соболезнуют. Человек умер, и не успели последнюю горсть земли в могилу кинуть, как тут же забыли о нём, и словно не было его на свете.

Люди потекли к высоким железным воротам, на выход. Старушка вела под руку убитую горем сироту. Они последними покидали кладбище.

– Ох, какое горюшко свалилось на Серафиму: сначала отец скончался, теперь и мать… – вздохнула пожилая женщина, идущая под руку с Дмитрием Самохиным.
Парень шагал молча, уткнувшись взглядом под ноги, о чём-то думал. Так прошли до конца Гробового взвоза.
– Отец, Гнедка запрягал вчера, шлея на оглоблях прохудилась, скоро лопнет, – вдруг прервав долгое молчание, пробасил парень.
Матвей Егорыч вздрогнул, морщинки у глаз дёрнулись, грубой ладонью провёл по усам и бороде с проседью, кашлянул в кулак:
– Завтра посмотрю, сегодня уж недосуг. Вона, вишь, погода проясняется. Надо у скотины почистить…
Дмитрий обернулся на тихий разговор – позади шла девушка, поддерживаемая сухой старушкой, обе спускались неспеша, скользя по слякоти.
– Агафьюшка за ней покамест присмотрит, – предупредила Екатерина Алексеевна немой вопрос сына.
Впереди показался высокий дом с резными наличниками. От сердца понемногу стало отходить закаменевшая стынь, стало дышаться легче, свободнее. Дмитрий пошёл веселее, прибавив шаг, мать торопливо поспевала за ним, отец тоже зашагал шире, стараясь не отставать.

2. ЖИЗНЬ МАРИИ

Дом Серафимы стоял недалеко от реки, переулок был узкий – еле-еле встречные кони с телегами разъезжались. Зато как красиво здесь было весной, когда вся округа одевалась в зелень и цвели яблони, а зимой непролазная белая даль виднелась на многие вёрсты. Здесь широкая Обь расстилалась как на ладони, закованная во льды крепкими сибирскими морозами. Немного севернее, за сплошными зарослями ивы и осокори, дымились трубы заречной Ини.

Ладонь привычно легла на дверную ручку, отполированную за многие годы. Девушка толкнула скрипучую дверь сеней, она нехотя с визгом отворилась, пахнуло покойником. На полу лежал смятый, кем-то оброненный выцветший носовой платок. На миг показалось, вот отворит дверь, а там матушка за машинкой сидит и что-то шьёт, низко наклоняясь над работой, а губы её беззвучно шевелятся, вытягивая еле уловимую, но до боли знакомую песню; по дому разносятся ароматы печёных пирогов, бока русской печи бережно держат нежное тепло; рыжий кот довольно умывается на пёстром домотканом половичке, тикают ходики на стене.

Слетела пелена забытья. Толстая избяная дверь тяжело подалась и впустила в тишину и бесприютность. Её взгляд остановился на фотографии, одиноко висящей на стене. С неё смотрели ещё молодые отец и мать – Алексей и Мария. Мама часто ей рассказывала о своём детстве, но последнее время вспоминала послевоенные годы.

В сорок первом году, вслед за старшим братом, ушла на фронт Мария. После войны вернулась в родное село и тут же направилась к больнице, которая ещё в тридцатых годах разместилась в усадьбе зажиточного крестьянина Егора Степановича Чупина. Двухэтажный дом стоял над обрывом недалеко от небольшой мутной речки. Сбитые в кровь и распухшие от голода ноги, не слушались. Пока шла, казалось, и силы мало-мальски были, как только остановилась – они тут же покинули.  Обессилев, женщина села на край пыльной дороги, склонила голову на грудь и повалилась на бок. Какая-то сердобольная старушка подоспела к несчастной, позвала мужчин на помощь. Один старик ехал мимо и помог женщине взобраться в телегу и повёз в больницу.
 
На фронте Мария четыре года спасала жизни солдат, немало повидала боли и страданий, видела, как умирают от ран юные, только окончившие школу, молодые солдатики, ещё не пожившие, не узнавшие жизни, женской ласки и семейного счастья. В забытье раненые звали её «мамой», «сестрёнкой» и она отвечала им, успокаивала, гладя по голове. Она видела, как, лишившись ног или рук, сходят с ума крепкие мужчины, как отказываются жить и не живут, превращаются в тени – подобие человека. Тогда она старалась подбадривать раненых, в свободную минуту писала под диктовку письма для родных, понимала, что только связь с любимыми их удержит от отчаянья.

Теперь же не было сил жить и у неё, и подбодрить тоже было некому. Очнулась в белой просторной палате, услышала восторженный голос с соседней кровати:

– А я всё гадаю: Мария Терехова али нет. Уходила девкой, цыплёнком желторотым, а теперь и не узнать – бабонька статная, городская, даже лицом изменилось.
Мария повела кругом глазами, увидела соседку Анну Ильиничну, дородную женщину с большими грудями, лежащими на большом круглом животе. Та сидела на постели и жевала калач. Сил ответить или улыбнуться не было, Мария устало прикрыла веки.

– Так сказали, у тебя другая фамилия. Замуж, что ли, выскочила?
Анне Ильиничне не терпелось расспросить обо всём, но ей помешали. Мелькнувший в проёме белый халат врача заставил приткнуть разинутый рот Ильиничны, она смирно легла на кровать и затихла.

Врач взял стул, поставил напротив кровати Марии, сел, немного наклонившись корпусом вперёд. Глаза его были пронзительно серыми, как вешний лёд, холодными и прозрачными, из уголков глаз разбегались длинные лучики морщинок, нервно трепетали крылья широкого немного горбатого носа, мелкая щетина с проседью пробилась на щеках, вид у мужчины был усталый. Но почему-то Марию этот взгляд не заставлял скукожится, отвести глаза, казалось, врач смотрел не строго, а глаза его улыбались по-доброму, по-отечески.

– Ну как вы себя чувствуете? – участливо хрипло спросил он.
Женщина пожала плечами.
– Дед Шульга, что вас привёз, сказал: вы искали больницу и врача. Ко мне, стало быть, рвались…

Мария утвердительно кивнула и неуверенно выдавила, стараясь говорить чуть громче осипшим голосом:
– Я устроиться хотела на работу. Я умею… Всю войну медсестрой в полевом госпитале служила.

Мужчина задумчиво потёр руки, потом внимательно посмотрел на молодую женщину, сомкнул кисти в замок, что-то поискал глазами на белой известковой стене над головой Марии:

– Свободных рук у нас, действительно, не хватает. У нас даже истопником работает Марфа. Работа, конечно, не женская. Но куда деваться-то? Ей детей нужно кормить, на мужа похоронку ещё в сорок третьем получила. На такую должность хотелось бы мужика, а не бабу, да в селе остались старики да калеки, с фронта пока не многие вернулись. А что касается людей с медицинским образованием… Сами понимаете, нынче найти медиков крайне сложно. Но… тут надо подумать…
Мария словно в бездну ухнула, стало пусто и непонятно, она даже не слышала, что говорит ей врач. «Вот оно как, на передовой под обстрелами выжила, а теперь в родном краю сгину…» – отчаявшись, подумала женщина и судорожно сглотнула подступившие слёзы. Родители Марии уже были немолоды, сильно болели, хотя всё ещё трудились в колхозе. Колхозники жили впроголодь. Кто держал хозяйство, ещё как-то выживал помаленьку. Им не полагалось никакого пайка – трудились во имя победы, зарплат не видели и работали за «трудодни»; получается, что вырастили на огороде, тем и питались. И хорошо, если от колхоза выделят мешок муки или крупы какой, значит можно было ещё немного протянуть. Старикам Марии приходилось туго. А тут ещё и дочь сядет на шею. Она понимала, что без работы у неё не будет пайка, положенной медицинским работникам. Как тут быть? Как прокормиться?

– Да я хоть сейчас! – взметнулась с кровати Мария, откинув одеяло слабой рукой.
– Нет. Давайте сделаем так, – остановил её движение врач и жестом показал лечь. – Пока вы будете нашей пациенткой. А как только встанете на ноги, тогда и разговор будет другой.

С этими словами мужчина встал, поставил на место стул, обернулся и виновато проговорил:
– А зовут меня Пётр Алексеевич Чернышов, – с этими словами он исчез в темноте коридора.
Всё это время Анна Ильинична внимательно слушала разговор, и как только врач скрылся за дверью, едко усмехнулась:

– Ох, и противный Петька! – Мария удивлённо вскинула глаза, а соседка втайне порадовалась нечаянному вниманию и с воодушевлением продолжила: – Говорила ему: «Сделай мне операцию, сил моих нет, не могу больше!» А он: «Нет!», и всё тут. А что ему стоит-то? Ведь он отличный хирург, в городе работал, умеет такие операции делать.
– Какие? – насторожилась Мария.

Анна Ильинична удивилась, вскинула свои редкие рыжие ресницы, пронзила Марию презрительным взглядом белёсых рыбьих глаз:

– Как это «какие»? У меня четверо ребят! С этими разбойниками сладу никакого нет. Мне куды пятого? Мужик мой, вон, с войны вернулся инвалидом! Как воспитывать я буду такую ораву? А Петька заладил своё: «Это противозаконно!» – и всё тут. Лучше бы к Прасковье обратилась, она повитуха знатная, быстро бы управилась. А я доверилась врачу, а он вот как поступил!

Мария брезгливо отвела взгляд, сердце защемило.
– Вот теперь дохаживаю. Вчерась подхватило так, думала рожу прям на улице. Покуда добежала чуть не померла от боли. Ан нет, говорит, такое бывает, ещё маленько похожу. Так куды ходить? Вона пузо на лоб лезет! Распёрло вширь, ужо в проём не пролажу!
– Радуйся, что дети есть. Кто-то всю жизнь мечтает, а их нет… – строго заметила Мария.

Ильинична, не поддержанная в разговоре, недовольно хмыкнула и отвернулась к стенке. На самом деле, баба больше боялась не пятого ребёночка родить, а того, что мужик её узнает, что ребёночек этот от пастушка Ерошки, коего «дурачком» кличут. И забьёт тогда Аннушку муженёк костыльком своим до самой смертушки…

… Горько было Марии. Теперь же оставалось одно: жить и надеяться, что муж её, Алексей, вернётся пусть калекой, но живым. Грели её душу и поддерживали лишь воспоминания. Она встретила его на фронте. Он тогда был тяжело ранен: граната взорвалась совсем близко, но уберёг бог от гибели. Осколки, какие могли, извлекли, а что глубоко в теле застряли – не тронули. Так с осколком у сердца Алексей и воевал. Было это после Курской битвы. Потом отправился из госпиталя на фронт и в августе 44-го пропал без вести. С тех пор Мария считала дни, отправляла письма в разные инстанции, разыскивала мужа, как могла. Верила, что он живой, сердце подсказывало ей, что наступит день, и Алексей вернётся, отыщет её в далёкой сибирской деревеньке, о которой она так много ему рассказывала.

3. БЕСПАМЯТСТВО

Вечерело. Из углов комнаты поползли зыбкие тени, мебель проваливалась во мглу, но тикали часы на стене, а в трубе гудел ветер, и живые звуки касались этой пропасти небытия. Стало прохладно, сквозило от приоткрытой двери.

Бабушка Агафья пришла по сумеркам, потянула легко поддавшуюся дверь и удивилась не рачительности хозяйки, но увиденное заставило её ахнуть. На полу под образами в беспамятстве лежала Серафима. Что она только не делала, чтобы девушка опамятовалась: и трясла её, и по щекам хлестала, и водой обливала – всё было бесполезно, девчонка словно окаменела в горести.

Кинулась в двери и скоро уже была у ворот самохинского дома.

– Матвей Егорыч, Матвей! – кричала бабушка, спешно перебирая больными ногами по вязкой грязи.
Ухватившись за перила, она тяжело поднялась по высокому крыльцу и в дверях столкнулась с Дмитрием.
– Ох, сынок, ты как раз кстати. Кликай брата своего, помощь нужна!
– Так ты скажи, бабушка, что приключилось?
Агафья никак не могла перевести дух, опёрлась о перила крыльца, пытаясь отдышаться, и между тем полушёпотом повторяла:
– Серафима там… С девкой плохо… Лежит на полу и жизни не кажет! Так её бы в больницу. Я уж не знаю!
– Пойдём… Или, может, Гнедка запрячь?!

Бабушка растерянно смотрела на Дмитрия, ожидая его решения. Было холодно стоять на крыльце: ветер дул с реки и становился сильнее, тянуло сыростью. В сенях послышался топот и сердитый голос Матвея Егорыча:

– Ну, кого там нелёгкая принесла? – в проёме показалась седая кудлатая голова старика, он немного опешил: – Агафья?! Ты чего это в такую непогоду по гостям? А то проходи! Не стой на улице! Как раз к чаю.
Бабушка было открыла рот, чтобы всё объяснить, но увидев, что Дмитрий спустился с крыльца, отмахнулась и поспешила следом. За широким шагом высокого парня было трудно поспевать, Агафья семенила за ним, как привязанная. Переулок преодолели быстро.

Серафима лежала всё так же на стылом полу. В тусклом электрическом свете её фигура казалась безжизненной: бледное лицо, холодные ладони, а грудь вовсе не поднималась. Дмитрий ощупал пульс на шее и спокойно проговорил:
– Жива она.
Бабушка мелко перекрестилась, глядя на божницу:
– Слава те Господи, я уж думала…
– Давай-ка к тебе отнесу, приглядишь за ней?
Бабушка вмиг сорвала с постели шерстяное одеяло:
– Кутай получше, а то ишшо простынет девка.

Он удивился тоненькому и невесомому телу, оказавшемуся в его руках. Только сейчас, при близком рассмотрении, он заметил, что её щёки глубоко впали, а под веками пролегли тёмные полосы случившегося горя. Дыхание не было слышно, лишь еле ощутимо, положи пёрышко на губы, и оно даже не шелохнётся.

Мелкий дождик моросил, время от времени сбиваемый порывами ветра. В окнах домов горел свет, в загонах под крышками мычали коровы и телята, блеяли овцы, заливались лаем собаки, встречая запоздалых прохожих. Грязевое месиво чавкало и хлюпало при каждом шаге. Дмитрий не выбирал дороги, шёл наощупь уверенно. Агафья пустилась почти бегом, спешно открывала парню калитку, потом двери, сдвинула в сторону домотканые половички.

– Сюды клади, – расправляя кровать и убирая гору пышно взбитых подушек на сундук, велела старушка.
Он положил девушку на кровать бережно, боясь спугнуть её странный и нежный сон. Агафья тут же принялась укрывать Серафиму, укутывать, словно боясь, что всё-таки девчонка могла застудиться, долго пролежав на стылом полу в своей опустевшей избе.

Когда парень уже собирался уходить, Агафья его строго окликнула:
– Ты, Дмитрий Матвеич, не спеши, поговорить надоть.
Она открыла печную заслонку, заглянула в горшок, пахнуло томившемся борщом, проворно закрыла шесток, потрогала уже остывший самовар, села за стол, движением и Дмитрию показала на табурет, приглашая сесть.

– Что случилось-то, бабушка? – добродушно улыбаясь Агафьиному таинственному выражению лица, спросил парень, стягивая у порога сапоги.
Она некоторое время смотрела на кудрявую голову парня, потом легонько и тревожно постучала морщинистыми пальцами по столу и тихо заговорила, будто боясь, что кто-то подслушает тайный разговор.

– Слышала я, Дмитрий Матвеич, что горяч ты до любви. (Дмитрий смутился, улыбку как рукой стёрло с его лица, он опустил голову и уставился на домотканую пёструю дорожку, скомканную ногами под столом.) Оно понятно, недавно со службы вернулся, а в молодом теле кровь бурлит. Молодость… Что скажешь?..
Агафья замолчала и пристально посмотрела на опущенную голову парня. Вихры русых волос были беспорядочно всклокочены, недавно примятые шапкой, тёплая кофта, закатанная до локтей, оголяла игристые мышцы, недаром его называли «первым парнем на деревни», нечего сказать – хорош собой. Оно понятно, почему девки липли к нему: такого парня любая к подолу прибрать не прочь. Старушка ждала упрёка какого или что парень оскалится в злобе, съязвит. Нет, он молчал, теребя в руках шапку.
– Ну, не ругать тебя хотела, – смягчила тон бабушка, а парень взглянул из-под бровей на строгую старушку, как затравленный зверёк на хищника. – Нет, я упредить тебя хотела. Ты не шибко с Глафирой водись. Смотрю – вьётся она около тебя ужом. Не к добру это. Глашка – тот ещё фрухт, Прасковьюшка вылитая. В наши-то времена как было? Сначала на смотрины приходили к понравившейся девке, потом сватались и под венец вели. Девка мужа узнавала только в супружестве, до венчания – ни-ни! Какое там! Если муж прознает, что порченная – беды не оберёшься, стыдоба и только. Постели проверяли после брачной ночи, нет девственного знака – отец мог сам избить непутёвую до полусмерти прямо в амбаре. А сейчас что… Девка эта не боится осрамиться, видано ли – свидания двум сразу назначает! Что за молодёжь пошла?!

Дмитрий хмыкнул в ответ обижено:
– Так я и не вожусь с ней. Что вы с батей заладили-то? Да, не нравится она мне!
– Ну, смотри… Груз с души я сняла – не хочу, чтоб и ты маялся.
Дмитрий торопливо обулся, попрощался и вышел во двор.

Парень почувствовал, как внутри закипает негодование: «Что это все с мной, как с маленьким-то? Поди, ещё кормить с ложечки начнут!»

 Да, Глашка красивая: глаза зелёные, колдовские, как камни самоцветные, губы бесстыже-припухшие, макового цвета, а сама манкая, пьянящая, как вешний мёд. Качнёт задом, всё внутри обрывается. Но не кобелёк же он, Дмитрий Самохин! За каждой юбкой не будет бегать! Другая у него на примете была, каждый вечер летом она его у речки под ивами поджидала. С ней он и видел свою жизнь. Однако отец выбор сына не одобрял, ругал, грозил плетью воспитать непутёвого…
Была Лида нездешняя, работала в правлении колхоза и была старше его лет на пять. Но разве возраст важен для любви? Он с пятницы пропадал в её избушке, правда, отцу врал, что на гульбу с ребятами ходит. С недавних пор отец прознал, что сын к перестарке х;живает, сильно отлупил вожжами по чём ни попадя, запрещал ходить к ней. Дмитрий обозлился на отца, но всё же тайком хаживал к зазнобе.

4. У АГАФЬИ

Девушка очнулась на вторые сутки.
– А-а, проснулась, – обрадовалась Агафья, переворачивая очередной блин и поправляя его на сковороде кончиками пальцев.
Серафима с недоумением огляделась:
– Где я?
– Ты у меня дома, да и негоже одной после покойника оставаться.
Но девушка, казалось, не понимала, что ей говорят, и смотрела на бабушку с недоумением.  Агафья принялась объяснять:
– Я к тебе зашла вчерась проведать. Глядь… А ты лежишь, жизни не кажешь, словно мёртвая. Испужалась я до смерти. Побёгла к Дмитрию звать его на подмогу. Грешным делом думала – померла ты с горя.

Серафима приподнялась на локте, чувствуя, что туман в голове рассеивается и приходит осознание всего происходящего.
– Вот Дмитрий прибежал со мной к тебе в избу. Ты лежала ни жива, ни мертва. Думаю: «Всё, пропала девка, с горя сгинула». А он мне говорит: «Нет, жива, только еле дышит». Тут-то я и смекнула, что ты не спала все эти дни после того, как мать померла, – и, вздохнув, добавила: – Ну и долго же ты спала! Вторые сутки, почитай, пошли.

– Я маму во сне видела. По снегу её до ворот провожала. Ворота такие красивые кованные, словно из золота. Всюду снег, но не холодно. Мы долго поднимались на крутой холм, и я всё выспрашивала маму, возьмёт ли она меня с собой. А она молчала, на меня не смотрела, будто и не слышала меня вовсе. Когда уже почти к воротам подошли, мама мне странные вещи начала говорить. Я плачу, а она мне: «Зачем плачешь? Мать ты похоронила, ещё младенцем была». Потом сказала: «Мы тебе чужие! Свою семью ищи». Я плачу и не верю её словам. Наконец мы приблизились к воротам, и вижу: за воротами стоит папа. Мама вдруг меня оттолкнула легонько и скрылась за воротами. – Девушка вскинула влажные ресницы на бабушку и спросила дрогнувшим голосом: – Почему она меня с собой не забрала? – и, закрыв лицо ладонями, сильно разрыдалась, возможно, впервые за эти дни.

Крупные слёзы катились из глаз и падали на грудь, оставляя тёмные следы на кофте. Бабушка качала головой, обнимала девчонку за плечи, успокаивала, как могла, а сама еле сдерживала подступивший к горлу комок. Вскоре Серафима замолкла. Агафья понимала, как трудно сейчас было шестнадцатилетней девчонке, как сложно осознать, что больше родни-то и нет. Правда, у неё осталась тётка, однако была та крутого нрава и вряд ли взяла бы сироту к себе.

Агафья тяжело опустилась на табурет, облокотилась на стол, помолчала немного, потом смела крошки в ладонь и тихо, нерешительно предложила:
– Поживи пока у меня: тебе будет спокойнее, а мне веселее. Друг дружке будем помогать.

За окном ещё не светало, но в комнатах стало светло от выпавшего ночью снега. Серафима сидела за столом, погрузившись в раздумья. Бабушка долго думала над рассказом девушки, а потом вкрадчиво и нежно заговорила:
– Вона как… Так и хорошо, что она не забрала, тебе ещё эту жизнь прожить надоть, – посмотрела в окно и прибавила: – Боженька-то видит, какого праведного человека схоронили: покрыл могилку снежным одеялом, чтобы не мёрзла матушка твоя в сырой земле-то.

Серафима удивлённо выглянула в окно: невиданное дело, чтобы в конце сентября внезапно выпал снег. И не как обычно, скупо припорошил землю, а густо усыпал всё кругом, падал с неба, ложился на тёплую землю и медленно таял, а там, где рос спорыш (конотоп, по-деревенски), он путался в зеленеющей траве и долго белел. На рябине ещё были листья, пожелтевшие, но не успевшие опасть. Их густо облеплял снег, листья недолгое время держались на ветках, но вскоре под тяжестью осыпались на землю. Следом за удивлением на лице девушки отобразилось огорчение:
– Не надо о ней говорить так, словно её больше нет! Не душу в землю закопали, а тело смертное. А души-то вечные!

– Это верно ты говоришь, – старушка нежно, чуть коснувшись волос, погладила её по макушке, – мы, живые, часто об этом забываем, что души вечные и приглядывают за нами, горемычными, – тяжело проковыляв к самовару, бабушка разлила ароматный травяной чай по чашкам и пригласила мягким жестом: – Садись-ка лучше за стол, придвигайся ближе, будем завтракать.

В животе громко и протяжно заурчало. Серафима виновато покосилась на старушку, бабушка суетливо вынимала из буфета домашнюю стряпню и ставила на стол стеклянные вазочки со сметаной и малиновым вареньем:
– Не стесняйся, налегай, а то худа, как тростинка.
Девушка придвинулась к столу, завернула блин, обмакнула его в сметану. Бабушка с замиранием сердца следила за Серафимой, тревога за девчонку стала проходить, появилось еле ощутимое успокоение и радость.

– Ну, куды теперя?
Девушка пожала плечами, силясь прожевать с голоду затолканный целиком блин. Старушка смотрела на неё с материнской лаской и жалостью:
– Да не торопись же ты! Успеешь! Чего давишься? Сегодни-то не ходи на работу! Отлежись лучше!

Серафима мотнула головой и тут же кинулась одеваться. Поискав свои вещи, поняла, что их в доме нет, изумлённо остановилась посреди кухни и вопрошающе взглянула на Агафью.
– Ох, мы же тебя в одеяльце принесли! – спохватилась старушка. – Вон, бери мою куртёшку и калоши.
Повторять дважды не пришлось, девушка быстро натянула бабкину тонкую курточку, обулась и выскочила во двор. Бабушка лишь проводила её насмешливым замечанием:
– Ох, бедовая…

Она решила для себя, что придёт время, и девчонка оживёт. И тогда хватит сил новую жизнь начать. Дай только время, а сил в ней было немало…
Пока Серафима наспех приводила себя в порядок, отметила, что дома тепло, догадалась, что Агафья заботливо протапливала печь, мысленно поблагодарила сердобольную старушку. Ловко и быстро повязала шерстяной платок, надела на кофту овечью безрукавку и, нырнув в старенькие материны калоши, отправилась бегом на дойку. С тех пор, как мать заболела, рано утром и вечером Серафима бегала на ферму, где устроилась временно на подработку. Из-за этого порой опаздывала в школу. Но за такое не ругали, все понимали, что семье как-то нужно выживать. Наоборот, председатель колхоза Сергей Иванович Марков выделил им четыре куба берёзовых дров, и самой девчонке хлопотать не пришлось об этом. На этом забота председателя не закончилась, когда Мария совсем перестала выходить из дома – он время от времени заглядывал к женщине, упрашивал обратиться в больницу, ругал, призывал о дочери думать, но она отказывалась. Может, уже тогда чувствовала, что надорванное сердце скоро остановится…

В конце переулка вальяжной походкой шёл Дмитрий. Он закуривал на ходу, радостно скалясь всему миру, махнул рукой Трофимычу, чинившего завалившийся забор в палисаднике, что-то весёлое крикнул Татьяне Мельниковой, от чего девушка брызнула звонким смехом.

Серафима, увидев парня, тут же вспомнила бабушкины слова и стало почему-то неловко: «Дмитрий в дом принёс! Теперь подсмеиваться будет!» Начала прикидывать, как мимо него незаметно проскользнуть. Парень увидел мчавшуюся со всех ног девчонку, немало удивился: совсем недавно в беспамятстве лежала, а тут летит как оглашенная. Вынув папиросу изо рта, весело ей крикнул:
– Надеждина! Привет!

Она не обернулась. Дмитрий усмехнулся, он-то знал, что Серафима в этот самый момент покраснела до ушей, и ему льстила девичья симпатия. Но про себя он подумал ещё: зелёные девахи не в его вкусе, они-то не сравнятся с его Лидочкой.
Девушка хоть виду и не подала, однако в этот миг готова была провалиться сквозь землю и тайно радовалась тому, что парень не увидел её пунцовых щёк и смущения. 

В её памяти всплыло одно воспоминание. В ту зиму они схоронили отца, и мама тяжело переживала утрату, но старалась занять себя делом и держалась из последних сил, мужественно и тайно скрывая от посторонних глаз своё горе. Однажды, сидя у окна за швейной машинкой и усердно стегая лоскутное одеяло, вдруг бросила свою работу и подскочила к окну, внимательно вглядываясь подслеповатыми глазами куда-то вдаль. Серафиму заинтересовало оживление матери, и она тоже выглянула в окно. На заснеженной дороге в окружении нескольких девушек гарцевал на коне Дмитрий. Конь то красиво переминался с ноги на ногу, то вставал на дыбы. Парень, недавно вернувшийся со службы, щеголял как только мог перед девушками.

– Ну, надо же, как быстро пострелёнок вырос! Раньше щупленький был, а теперь посмотри-ка, косая сажень в плечах, всем девчатам на загляденье. Ничего не скажешь – отцовская порода своё взяла! Ты посмотри, сколько юбок за ним увивается! Матвей таким же был; если бы Катерину не встретил, не остепенился бы. Ты посмотри, что вытворяет! Ух, чёрт!

В какой-то момент одна девушка толкнула другую прямо под копыта коня. Тот осторожно отступил, а парень в этот момент что-то сердито выкрикнул. Обиженная девушка не слышала ничего, она поднялась на ноги и с озлоблением кинулась к обидчице. Не сумев устоять на ногах, девушки покатились с дороги в канаву, катались по снегу и мутузили друг друга со всей дури. И, если бы Дмитрий их не разнял, ещё долго лупили бы друг друга по чём ни попадя.

Серафима не отлипала от окна. В отличии от мамы, она хорошо знала всех участников этой стычки. Девушка, что толкнула, была Глашей, а вторая – Наталья.
Дмитрий буквально одной рукой ухватил за пояс Наташу и поднял над землёй. Девушка, облепленная снегом с ног до головы, представляла собой жалкое зрелище. Поставил её ноги и посмотрел так, что та ни единого слова не выдавила из себя и даже не пыталась вырываться, смотрела на парня и молчала. В этот момент хорошо стало видно его лицо – он был зол. Его сбитая шапка валялась где-то в снегу, полушубок настежь распахнут – часть пуговиц отсутствовала, по всему видно, ему тоже досталось, пока влюблённых дурёх разнимал. Потом обернулся ко второй, Глаша усердно отряхивалась от снега, демонстративно отвернувшись от парня, словно не желала с ним говорить, а он ей что-то резкое высказывал, показывая в сторону коня. Ведь очутиться под копытами – верная гибель. Серафима хорошо рассмотрела девушек: у одной был содран платок и растрёпаны волосы, у второй оторваны пуговицы на шубе и исцарапано лицо.

Увидев эту картину, Мария уже не стала скрывать своего недовольства и позволила себе высказаться:
– Ну и жених! А ещё называют первым парнем на деревни. Смотри-ка! Да они лица друг дружке в кровь исцарапали! Разве так можно? Они же не на жизнь, а на смерть бились?! Ничего хорошего от него не стоит ждать, так и будет им головы морочить…
Дочь ничего ей не ответила, любопытным взглядом проводила уходящих прочь.
– Красивые всегда страданье причиняют, – неожиданно заключила мама, со вздохом отвернувшись от окна. – Трудная будет жизнь у той, что выберет Димку. Глашка боевая, она парней как орешки щёлкать будет, а Наталье не позавидуешь, та кроткая как овечка. Плохо Матвей Егорыч сына поучал до армии. Ох, плохо. Лучше нужно было вожжами его лупить.

Серафима плечами пожала, но виду не подала, что сама невольно засмотрелась на парня. Мама была права – Самохин, действительно, был парнем хоть куда, и перед девчатами он не хвастался, не ходил гоголем, а лишь заигрывал немного, но даже этих коротких встреч девушкам хватало, чтобы крепко влюбиться в него. Было в Дмитрии что-то такое, что манило и завораживало, льнуло к сердцу как ласковый котейка. Хватало его улыбки, чтобы на сердце становилось сладко и томно.   

                *     *     *

В те же дни в дом к Серафиме явилась её родная тётка, Люба. Она прошла в избу, по-хозяйски осмотрелась в доме, смахнула пыль пухлой ладонью со старого комода, поправила салфетки на книжной этажерке, повертела в руках старые часы и чинно уселась за стол. Девушка тут же согрела чай, подала на стол ватрушки и лепёшки, смирно села рядом в напряжённом ожидании разговора.

– Серафима, надо нам решать, как ты жить дальше будешь, – степенно начала разговор Любка.
Девушка тупо уставилась в пол, сильнее кутаясь в материнскую пуховую шаль.
– Да не бойся ты. Ничего плохого не скажу! – она легонько тронула худую кисть племянницы.
В ответ та робко подняла голубые глаза и с нескрываемым любопытством уставилась на тётку.
Женщина вкрадчиво продолжала:
– Осталась ты без матери и отца, значит, сиротой круглой. В таком случае тебя скоро заберут в детдом.

Женщина покосилась на племянницу, ожидая живой реакции, но та сидела, не шелохнувшись. Выдержав небольшую паузу, она докончила:
– Поэтому пойдём ко мне жить, а там, окончишь десятый, уедешь поступать. В то же время вернуться в деревню сможешь, да и мы за домом присмотрим.
Тётка замолчала, в комнате повисла звенящая и неприятная тишина. Она ожидала скорейшего и внятного ответа, но девушка медлила – не могла решить, так как была наслышана от матери о крутом нраве тётки и где-то в глубине души её опасалась. Любка неспеша допивала чай из блюдечка, а Серафима тянула с ответом. От тёплой печи исходил приятный томящий жар, женщина утирала потный лоб и продолжала вытаскивать из миски оладьи.
– Если мы оформим эту… – неуверенно заговорила Серафима.
– Опеку, – подсказала женщина.
– Да, опеку. Всё останется, как было: я буду здесь жить одна?
– Ну почему же? Во-первых, жить мы будем вместе. Во-вторых, ты начнёшь нормально учиться, не будешь работать в колхозе. Это только вредит тебе. Тебе учиться надо и поступить в институт. Ты же умная девочка!
Девушка вновь замолчала, что-то тщательно обдумывая.   
– Ну, чего ты? – прожёвывая очередной кусок, тётка прервала размышления сироты. – Я ведь не навсегда тебя забираю, а лишь на пару лет! Да и то через год тебе учиться ехать. Даже не успеем друг дружке надоесть!
Любка отставила опорожнённую кружку, вытерла тыльной стороной руки жирные губы и, не дождавшись ответа, раздражённо заговорила:
– Перестань вредничать! Тебя ведь живо в детдом определят, раз не хочешь со мной жить!

Но Серафима молчала, уставившись куда-то в окно, на улицу. За окном моросил скупой дождь. Холодный ветер качал скрипучие ставни, сбивал дождинки, нагонял мелкую рябь на лужицы и пускал по улице на перегонки яркую, недавно опавшую листву.
– Ладно, – неохотно согласилась Серафима.
– Вот и славно! – обрадовалась тётка. – На выходных вещи перевезём!
После этих слов женщина неторопливо натянула тёплые сапоги на пухлые икры и облачилась в куртку, которая уже за давностью лет не застёгивалась на её полной груди. Минуя порог, сказала напоследок:
– Завтра к восьми подходи к сельсовету, в райцентр поедим оформляться. Метрики возьми, не забудь!
Любка была из тех, про которых говорят «бабёнка с несчастной судьбой». Разменяв четвёртый десяток и народив семерых ребятишек, вдруг осталась одна, без мужа. Когда-то она считала себя самой счастливой на свете: замуж вышла по любви, да ещё за красивого и работящего парня. Он работал скотником в местном колхозе. После свадьбы купили небольшой домик — «стопочку» и начали жить-поживать. Через год родился сын. Но со временем Люба обнаружила, что есть у её Бориса пагубная привычка: по поводу и без повода он мог загулять и по несколько дней не приходить домой.

Поначалу Любка терпела, скандалила, к совести призывала, но, родив седьмого ребёнка, решила, что терпеть попойки и измены благоверного больше не может, и выгнала его. Борис даже не горевал: молодая вдова, недолго думая, прибрала бесхозного мужика к рукам, и теперь она сама была на сносях, и, намереваясь родить сына, требовала от благоверного забыть дорогу к бывшей жене и детям.
Так и жила Любка, четверо детей были при ней, старшие трое уже учились и работали. По ночам она рыдала в подушку, оплакивала свою несчастную бабью долю, горестно сожалея о потраченной молодости и безвозвратно потерянных годах, втайне желала о счастье и хорошем муже и до глубины души ненавидела всех подруг, легко выскочивших замуж после недолгого вдовства или развода.

После суетливого переезда Любки в родительский дом жить стало радостнее. Дом был большой. Его построил дед Серафимы, а достраивал отец, когда в 1957 году после ударного труда на вырубке Инской лесной дачи ему выдали часть зарплаты брёвнами. Тогда ей было всего шесть лет. Меж собой жители села называли этот дом «кулацким». Таких «шестистенников» в селе найдёшь с десяток. Дом был просторный с четырьмя комнатами и большой кухней, в углу её стояла русская печь.

Любка, став хозяйкой дома, сразу определила для каждого комнату, но Серафиму не тронула – как жила девчонка в своей маленькой комнатке одна, так и продолжала жить. Себе тётка забрала самую дальнюю комнату, в ней когда-то жили деды Серафимы, а потом и мать с отцом. В душе девушки всё время что-то боролось и протестовало, ночью она плакала в подушку, но утром и виду не подавала, что ей было горько и плохо от нынешнего её положения.

5. РАЗОЧАРОВАНИЕ

– Самохин, – окликнул парня весёлый сухопарый мужичок с реденькой рыжей щетиной на подбородке. Он зашёл в гараж, где Дмитрий гремел гаечными ключами, чинил газик.
Из-под машины послышалось гулкое:
– Ну, чего, Иваныч?
Иваныч прошёлся по гаражу, взял с пола испорченный поршень, повертел его в руках и как ни в чём ни бывало протянул:
– Да, видел твою Лидку. Она с каким-то мужиком шла из правления.
Дмитрий вынырнул из-под машины так лихо, что саданулся головой, взвыл и схватился за расшибленный лоб. Спустя мгновение отнял руку, на ушибленном месте алел рубец, протянувшийся до переносья.
– Чего ты мелешь?!
– «Мелешь»! – передразнил его Иваныч. – Сам видел, мужик такой интеллигентный, лет за тридцать, с чемоданчиком, учтивый такой, поздоровался и попрощался.
Дмитрий накинул куртку и широко направился в правление колхоза.
– Отгул хочу попросить, Сергей Иваныч, – с порога, стукнув дверью, требовательно начал Дмитрий.
Председатель опешил, с минуту молча смотрел на взъерошенного парня с рассечённым лбом, осторожно спросил:
– Самохин, ты пьяный, что ли, или подрался?
Дмитрий уставился в пол, где лужицами растекалась грязная вода с его сапог.
– Какая разница, – пробасил он, – мне положено три отгула, я хочу их взять! Так, дай!

Председатель встал из-за стола, подошёл ближе к напыженному парню, принюхался, понял, что ошибся в догадках, осторожно спросил:
– Та-ак, Самохин, что опять натворил? Скажи толком, что случилось?
Парень молчал, было понятно, что слова из него клещами не вытянешь. К тому же время подходило обеденное. Сергей Иваныч подытожил свои мысли:
– Значит так, сходи на обед, даю тебе два часа. Управишься?
Дмитрий недовольно поджал губы и, не протянув руки, стремительно вышел из кабинета.

Председатель тяжело бухнулся на стул и вздохнул в сердцах:
– Ох, Самохин, Самохин, когда же ты остепенишься?!
Дмитрий шагал широко и грозно, будто вбивал каблуками сапог гвозди в оттаявшую чёрную землю. Первый снег задержался ненадолго, пришла осенняя оттепель, слякотная пора. Ошмётки грязи слетали с каблуков и летели следом, облепляя штанины и низ куртки. Парень не разбирал дороги, шёл по ещё кое-где зеленевшей, но всё же жухлой и выцветшей траве, скользил по пологому спуску холма, увязал в размокшей от талого снега глине, с остервенением прорывался к широкой каменистой улице. С трудом спустился с колхозной территории вниз по крутому склону холма на главную улицу – Ленина, потом вниз по Садовому переулку, преодолел деревянный мост и, поднявшись до второй улицы, направился к дому Лиды.

Когда вошёл, заметил непривычный беспорядок: повсюду были раскиданы вещи, на полу стоял раскрытый чемодан, на кровати уложены узлы с пожитками. Большим и озлобленным стоял перед маленькой Лидой, между переносьем пролегла угрюмая складка сдвинутых бровей, глаза сверкали зло и колюче. Женщина отвела глаза и принялась суетливо срывать бельё с верёвки.

Лида была маленького роста, полногрудая, с пышными округлыми бёдрами. Её лицо не отличалась красотой или вызывающей манкостью, как у Глаши, не было в ней и нежной привлекательности Серафимы. Черты лица её были несколько грубы, нос с горбинкой, которая делала лицо угловатым и резким. Большие голубые глаза смягчали эту резкость, но добавляли холодности выражению её лица, а тонкие губы подчёркивали некую скупость её чувственности.
– Не ждала гостя? – вместо приветствия пробасил он.
– Не ждала, – тихо и виновато ответила та.
– Может, чаем напоишь?

Дмитрий по-хозяйски разулся и прошёл к столу, на котором была навалена куча белья. Немного помедлив, хмуро сел за стол, положил большие кулаки-кувалды на столешницу, внимательно посмотрел на бельё, медленно перевёл укоризненный взгляд на Лиду:
– Куда-то собираешься? Или тебя кто-то ждёт?
Она стояла около трюмо, вяло собирая бутыльки и флакончики с некогда подаренными Дмитрием духами, но никак не могла выдавить из себя единого слова.
– Что ж молчишь? – в негодовании прогромыхал он и закурил, чувствуя, что ярость заполнила его всего, и он уже не может управлять собой.
Женщина поёжилась и медленно положила бельё на кровать к чемодану, сгребла кучу со стола и кинула её туда же, неспеша подошла поближе, кончиками пальчиков сначала неуверенно прикоснулась к кружевной скатерти, потом, чуть дотрагиваясь, разгладила белую скатерть тоненькой ладошкой, села рядом, с какой-то жалостью посмотрела на парня. В печи потрескивали дрова, было тепло, но неуютно.
– Уезжаю я, Самохин. Домой возвращаюсь, – тихо проговорила Лида.
Уставившись на свои руки, он напряжённо молчал – ждал объяснений и не поднимал глаз на женщину. А в её голове стучала назойливая мысль: «Посмотри на меня, взгляни же! Я перед тобой честна! Ну, не молчи!» Она заглядывала в его глаза опасливо, хотела понять, о чём думал, что для себя решал. А голос внутри вторил: «Если любишь, то не отвернёшься, не упрекнёшь».

Лида чувствовала, как тишина в доме будто трескается на маленькие осколки, и вот-вот вдребезги разобьётся её счастье. Хотела дотронуться ладонью до его сжатого кулака, но парень в упор посмотрел на неё, и маленькая ладошка дрогнула и обмякла плетью на стол. Она уже не понимала, как ему всё объяснить, чтобы всё понял и поверил; её голос дрогнул, и слова сбивчиво заторопились быстрее мысли:
– Я виновата перед тобой. Ты уж прости меня. Я сделала великую глупость: бросила мужа и детей и сбежала, куда глаза глядят. Если бы ты всё знал, то понял бы… Но я так больше не могу…

С лица парня слетела хмарь, брови от удивления поползли вверх, он грубо прервал:
– Ты бросила своих детей?
Она попыталась спешно всё объяснить:
– Ты всего не знаешь…
Дмитрий уже не слушал её, он встал и, повернувшись к выходу, бросил через плечо с горькой усмешкой:
– А надо ли мне это? Я всё узнал, что хотел!
Дверь протяжно скрипнула и громко хлопнула. Женщина вздрогнула, медленно опустилась на кровать и заплакала, уронив голову на руки.

После разговора с Лидой Дмитрий направился домой, нутро кипело от злобы: обманула, как с щенком, поигралась и бросила, на другого променяла… Гордыня в нём взыграла не на шутку – ещё никто его так не унижал. Так уж повелось, что он первый выбирал, с кем ему водиться, а девушка, в свою очередь, рада-радёшенька была его вниманию. Во всяком случае, Дмитрий никогда не считал себя ветреным, и для размолвок у него всегда были серьёзные причины: его единственная любовь не дождалась из армии, с другим начала крутить «лямур». Анна так и написала: «Не держи зла. Не люблю тебя. Выхожу замуж».  С того дня он стал ревностно оберегать свою честь и стороной обходил взбалмошных девах.

За те недолгие месяцы, что Лида провела вместе с ражим парнем, успела прикипеть к нему всем сердцем. Каждый раз, когда Дмитрий заговаривал о женитьбе, силилась рассказать всю правду о своей горемычной жизни. И в этот раз хотела всё поведать, думала – остановит её, придумает, как жить, посоветует, чего дельного, но крутой нрав не позволил Самохину даже выслушать любимую. 
Она, действительно, уехала из родного дома, оставив детей. Бежала зимней ночью в пальто, наброшенном на сорочку, и в сапогах на босу ногу. Если бы у неё было чуточку больше времени, она бы забрала деток и подалась в дальние края, где её никто никогда не найдёт.

...У Виктора была благородная профессия, он был служителем закона и правопорядка, или по-простому милиционером. Лида понимала всю сложность и ответственность его работы, старалась окружить его заботой и редко просила о чём-либо, с проблемами справлялась сама.

Семейная идиллия длилась год. Он пылинки с неё сдувал, на руках носил, а когда появился первенец, вообще от себя ни на шаг не отпускал. Новорожденного молодой отец встретил достойно: где-то раздобыл дефицитные кроватку и коляску, а дома к приезду матери и ребёнка всё вымыл, накупил сынишке дорогих обновок.
Из роддома Лиду встречали родственники и многочисленные друзья Виктора. Очень он гордился рождением сына, сообщил о своей радости всем знакомым.
Первый год сына отмечали в кругу друзей и родных, но мать и отец Лиды не захотели приехать: никак не могли смириться с выбором дочери, им Виктор сразу не понравился. Родные мужа жили во Владивостоке, и приехать на торжество им тоже не удалось.

Лида весь день копошилась у плиты, наготовила множество разнообразных блюд, хотела угодить мужу и удивить своими кулуарными способностями коллег Виктора. Потом пришли гости. Лида положила уснувшего малыша в кроватку и вышла к гостям.
 Тот вечер она не забудет никогда, её любимый муж, которого она никогда не видела хмельным, вливал в себя горькую одну за другой, при этом косо поглядывал то на жену, то на друга, сидевшего рядом с ней. Тот время от времени перекидывался фразами с Лидой, отшучивался, просил передать ему закуски и десерты, любезничал с хозяйкой. Получалось, что женщина, сама того не желая, ухаживала за гостем и улыбалась на его шутки. И это злило Виктора.

Проводив засидевшихся гостей, Лида принялась убирать посуду со стола. Как вдруг сильный удар сшиб её с ног и опрокинул навзничь на холодный пол кухни. На мгновение всё потемнело в глазах.
– Ты что, тварь, лыбишься Кольке?! – он стоял, пошатываясь и поводя пьяными и страшными глазами, рычал над ней голос Виктора.
– За что, Витя? – невнятно лепетала она, прикрывая руками голову.
Некогда любимое лицо стало безобразным, искривлённым злобой и ненавистью. Лида не понимала, что нашло на её мужа, она никогда ему не давала даже малейшего повода. Больше всего ей стало страшно за малыша, которого крик отца мог напугать.
Ещё недолго кричал Виктор, размахивая руками, пару раз схватил её за руки, тряс, угрожал. Женщина боялась говорить, молча плакала. Потом он развернулся и ушёл в зал, откуда вскоре донёсся храп. Лида ещё долго сидела, запершись в ванной, удерживая компресс на скуле с расплывшемся уродливым синяком.

Утром Виктор как будто впервые увидел изуродованное лицо жены, был расстроен и немного напуган, просил прощения и клялся всеми святыми, что больше никогда не поднимет на неё руку. На этот раз Лида поверила, потому что любила.

Спустя пару лет родился второй сын. Их жизнь текла тихо и мирно. Через пару лет старший пошёл в детский сад, младший начал лопотать свои первые слова. Тогда и случилось непредвиденное – за какой-то проступок Витю понизили в звании. В тот вечер он явился поздно и был изрядно пьян. Ему что-то не понравилось в разговоре с женой, он не возмущался, не кричал, а подошёл и ударил по лицу со словами: «Знай своё место!» В этот раз он бил её дольше, чем прежде. Дети всё видели. Старший истошно и надсадно кричал: «Папа! Папа! Не бей маму!» Младший захлёбывался в рыданьях и тянул руки из кроватки, но мама не могла успокоить детей, она ползала по полу детской, защищая руками голову от ударов и задыхаясь от жаркой боли в груди.

Тогда-то Лида решила, что множественные синяки на её теле – это только начало. Водка превращала её Витеньку в монстра. Он винил её в своих неудачах, бил, кричал, унижал и смеялся, уродливо корчась в пьяном угаре. Следующую неделю горе-муж извинялся за свои проступки, умолял не писать заявления в милицию, даже родителей из деревни вызвал, чтобы те помогли Лиде с детьми и немного успокоили её. Но женщина уже объявила, что хочет развода. Этого простить своей жене он не смог: все его старанья и униженья оказались напрасными, и тогда он разозлился не на шутку. Он дождался, когда дети уснут и вызвал на разговор непокорную жену. Дальше он лупил её пряжкой солдатского ремня, хлестал сильно и прицельно, чтобы не попало по лицу, угрожал ей изощрённо и страшно, что упечёт её в психушку, что запретит ей общаться с детьми, что она не сможет устроиться на работу.
Родители Виктора должны были приехать утром, но и не приехали. Оказалось, он опять солгал жене, чтобы протянуть время.  Лида и в этот раз не нашла в себе сил сбежать с детьми: не было денег, да к тому же зима в разгаре. Куда побежишь с маленькими в январские морозы? Решила подождать немного. И месяц пронёсся незаметно.

Однажды в будничный день, возвращаясь с работы с полными авоськами, она застала в своём доме мужа в объятьях незнакомой женщины. Дети играли в детской, а в зале её Витя обнимал и горячо целовал любовницу, пил с ней шампанское и бесцеремонно опорожнял забитый до отказа холодильник. Ничего объяснять муж не пытался, коротко приказал: «Иди к детям!» Впервые Лида почувствовала себя гостьей в своём доме. Девица ушла только под утро вместе с мужем. Вытащив чемодан, Лида торопливо принялась скидывать свои и детские вещи, но скрипнувшая дверь плёткой стегнула по спине. На пороге комнаты стоял Виктор и спокойно смотрел на Лиду. Он ровно сказал: «Пойдём, поговорим?»

Она сама не поняла, как оказалась за порогом дома, в ногах валялись пальто и сапоги.

Его последние слова были: «Ты больше нам не нужна. Ты плохая мать. Убирайся и не смей больше появляться!»

Тогда её выручила подруга: помогла деньгами, посоветовала немного успокоиться и отсидеться в какой-нибудь дальней деревеньке. Так Лида и сделала. Она решила для себя, что осмотрится, немного обживётся и обязательно перевезёт к себе детей, и вместе они заживут счастливо.

Новая жизнь заставила её забыться. Ухаживания Дмитрия вообще выбили почву из-под ног. Поначалу она старалась не обращать на него внимания, была осторожна в словах, держалась на расстоянии, но парень будто сам за неё всё решил – честно и открыто сказал: «Что мы вокруг да около? Если нравлюсь тебе, чего таиться-то? Чай, не маленькие?!»

Но даже чуткое отношение парня не могло её заставить забыть про детей, она видела их во сне, мучалась, тосковала, плакала и ждала момента, когда наступит весна и, сняв все накопленные деньги со сберкнижки, она заберёт к себе мальчишек. Всякий раз хотела признаться парню о своей маленькой тайне. Но каждый раз её что-то неумолимо останавливало: то ли неловкость перед парнем, то ли страх, что Дмитрий осудит её.

Дмитрий был другим, не таким, как муж. От него веяло спокойствием и уверенностью, не позволял себе оскорблений и никогда её не обижал. И это подкупало и манило к нему пуще прежнего. Однако останавливала не только разница в возрасте, но и дети, которых Лида так и не забрала в свой медвежий, но счастливый угол.
И вот теперь приехал её брат и сообщил страшную весть: Виктора сбила машина, и он погиб, детей забрали в детский дом. И Лида, забыв обо всём на свете, поспешила к ним. Теперь радостное предвкушение долгожданной встречи омрачала сломленная любовь. Было ясно, что она больше никогда не увидит Самохина, и даже новых попыток заговорить с ним не стоит предпринимать: он уже всё окончательно для себя решил.

6. УГРОЗЫ И МЕСТЬ

Наступил ноябрь. В большом «кулацком» доме запахло праздником. Серафима и тётка Люба с утра толклись на кухне у печи. Она всегда по-особенному отмечала день рождения своей любимицы Лизаветы. Люба часто баловала дочь, потому что та выделялась среди всех своих братьев и сестёр красотой, неимоверным обаянием, удивительной памятью, умом и необычайным прилежанием в учёбе. Лёшка незлобиво подразнивал Лизку за её спесивость; Иришка любила Лизу за её доброту – та все свои игрушки подарила младшей сестре и часто читала ей сказки; Славка же соперничал с Лизаветой, старался выучиться самостоятельно читать и с удовольствием декламировал стихи.

– Нынешнее твоё день рождения скромно справили, уж прости, – извиняющимся тоном заговорила Любка, обращаясь к Серафиме, помогающей ей с праздничным ужином для дочери. – Твои шестнадцать я хотела по-другому отметить, но сама понимаешь, денег нет на пиршества. Зато обновки тебе накупили, радуйся. Теперь хоть пальтишко справное выхлопотали да сапожки. Нечего в школу, как оборванка ходить!
Но на этом доброта тётки закончилась. Всё чаще и чаще она заставляла Серафиму ухаживать за младшими детьми, когда те болели. Девушка часто пропускала занятия, тогда в гости наведывались из школы с проверкой, но Любке всё сходило с рук и обходилось без нареканий. Серафима смиренно приняла свою участь и не злилась на опекуншу.

Вечером в дверь сильно и грозно постучали. Лёшка, старший из детей, подбежал к двери, ловко скинул крючок и впустил на порог нежданного гостя.
– Папка пришёл! – радостно вскрикнул он, впуская холодный воздух и высокого человека в заснеженных шапке и полушубке.

Из комнат выбежали дети, кинулись на шею отцу, тот обнимал всех разом, улыбался. Потом принялся раздавать подарки: игрушки, конфеты, книги. Серафима замерла у кухонного стола и скромно наблюдала за происходящим. Любка, подперев полные бёдра руками, прищурившись, с лёгкой издевательской улыбкой следила за каждым движением Бориса.

– Ну, ладно, бегите, мне с вашей мамкой надо поговорить!
Ребята с радостным галдежом разбежались по комнатам разбирать подарки. Мужчина разулся и по-хозяйски прошёл к столу, где стояли салаты, горшок с круглой картошкой, а в печи румянился большой рыбный пирог.
– Празднуете? – хмуро поинтересовался он.
Любка брезгливо повела плечами и вновь продолжила лепить котлеты и ловко отправлять их на скворчащую жиром сковороду. Борис обвёл глазами кухню, осмотрел другие комнаты и с нескрываемой завистью заключил:
– Пять комнат. Шикарно живёте. После одной-то комнатушки эта изба хоромами покажется!
Женщина усмехнулась и холодно ответила:
– Живём и живём, ни на что не жалуемся. Я слышала, ты тоже неплохо живёшь, и дом из кирпича вам тесть купил, и жена у тебя на сносях! Счастливый семьянин, нечего не скажешь!
Некоторое время мужчина пристально смотрел на бывшую жену, в глазах его вспыхнули искорки негодования, мгновение примеривался, как ответить на дерзость.
– Так, я слышал, что ты нашу избёнку продала. Много за него взяла?
– Не слишком. За такое старьё много не возьмёшь! – небрежно кинула Любка, не поворачивая головы.
– Ну, и ладно. Мне от него половина причитается. Сколько ни есть, будь добра, отдай!

Любка остановилась, бросила грозный пылающий взгляд на Бориса, положила котлету на доску, подпёрла бок кулаком и с издёвкой сказала:
– Может, тебе и этот дом отдать? Так сразу всех детей на улицу и выгоняй! Тебе-то что! Главное, чтобы вдовушка была довольна!

Борис молчал: вся решимость вдруг улетучилась. Спустя минуту мужчина тихо обулся и ушёл.  Тётка повеселела, словно сняли с неё непосильный груз, пригласила в гости подружек, весело отметили день рожденья Лизы.
…Спустя неделю тихим зимним вечером вновь постучали в окно. Любка выглянула во двор, но никого не увидела. Подумав, что старые подруги зашли на огонёк и подшучивают над ней, не задумываясь отперла дверь. Из темноты на неё шагнула высокая фигура. Мужчина ударом в грудь сшиб её с ног. Женщина охнула, но, будучи не из робкого десятка, тут же кинулась за ухватом. Однако лиходей кинулся следом, и она, не успев замахнуться, вскрикнула, хватаясь за живот и оседая на пол. Послышались глухие удары, грохот об пол кухонной утвари, мужская хриплая ругань и женский вопль. Двое боролись яростно и страшно.

Серафима тут же выскочила на крики из своей комнаты, столкнулась с младшими детьми; они испуганно кричали, судорожно цепляясь ручонками за подол её платья. Девушка отвела их в дальнюю комнату и наказала брату Алексею никуда их не выпускать, сама же кинулась к тётке.

По кухне разнёсся еле уловимый перегар, Борис кричал, что-то доказывал бывшей жене:
– Да, я сам после войны этот дом купил на свои кровные, заработанные! А ты, стерва, без моего ведома продала мой дом! Отдавай деньги, все до копеечки!
– Так нету, Боренька. Я деткам одежду на зиму купила, а тут ещё переезд… – лепетала растерянно женщина, приткнувшись спиной к грязному углу.
– Меня это не волнует! Ты с меня алименты второй год тянешь и всё тебе не хватает! Кому сказал, отдавай деньги!
Женщина сидела за печкой, закрывая голову руками, над ней грозной скалой стоял Борис. Он кричал, матерился, метался по кухне, одним махом из буфета опрокинул дорогой фарфоровый суповой сервиз, подаренный отцу Серафимы на юбилей. Тот жалобно звякнул об пол и разлетелся на красочные осколки.
– Что? Денег, говоришь, нет?! А это что? А это?
На пол летела вся посуда, трепетно сохраняемая Серафимой: чайный сервиз, витиеватые керамические вазы, стеклянные салатницы из цветного стекла, хрустальные стопочки и фужеры.

Серафима не смогла смотреть на эту картину, и в ней закипела доселе неведомая ярость. Она подскочила к двери, с силой её распахнула и выкрикнула в лицо незваного гостя, крепко сжимая свои маленькие кулачки до синевы в пальцах:
– Сейчас же уходите из моего дома!
– Чего? Ты, сопля, мне указываешь?! – мужчина выпрямился, подошёл, пошатываясь, к девушке и влепил ей такую пощёчину, что она вылетела в сени и распласталась на стылом полу. Вернулся к Любке и угрожающе процедил сквозь зубы: – Срок тебе даю месяц. Через месяц деньги не вернёшь – спалю этот дом к чёртовой матери. Помяни моё слово!

Вышел в сени и, перешагнув через ноги девушки, неверной походкой ушёл в темноту.
– Ох, не оставит он нас в покое, – рыдала Любка, утирая слёзы красной ладонью и складывая осколки посуды в ведро. – Ведь и впрямь спалит наш дом!
Серафима плакала, помогая убирать то, что когда-то было «родительской памятью». Всё то, что она тщательно и самозабвенно берегла, было уничтожено в считанные минуты. Чужая ярость не пощадила её дома, она ясно осознавала, что теперь её жизнь, действительно, круто изменилась с того момента, когда она решила впустить в неё свою горе-родственницу.
– Может, и вправду отдать ему причитающиеся с продажи деньги? ¬– робко спросила Серафима, заглядывая в полинявшие от слёз глаза тётки.
Та вспыхнула и сердито бросила:
– Ага! Чего ещё захотела? Он что, просто так кровь мою пил?! Столько детей наплодил и без крыши над головой их оставил?! Ты в своём уме?!
Постепенно эта история стала забываться, а рядом с домом на цепь посадили свирепого Трезора – никто чужой не сунется без спросу.

…Однако в конце ноября ночью загорелся сарай, стоявший недалеко от дома. Если бы ветер дул сильнее, то заполыхал бы и дом. В ночи зарево пожара осветило всю округу. Соседи подняли тревогу, вся улица сбежалась тушить. Но о виновнике поджога тётка никому не сообщила – то ли побоялась угроз Бориса, то ли не хотела рассказывать участковому всю подоплёку последнего скандала с бывшим мужем.

С того времени Любка вовсе престала спать, полуночничала у окна. Всё ей казалось, что во дворе то и дело бродит знакомая фигура и что по пьяному делу Борис и дом сожжёт. Не посмотрит, что в нём малые дети живут. Непростое решение назрело само собой. Как-то утром она вызвала племянницу на кухню и спокойно, без напора с ней заговорила:
– Ты сама видишь, что сарай сгорел, потом он и дом спалит. Он нам здесь житья не даст – запомни это! Нужно перебираться в другое место. К тому же, в райцентре ты сможешь учиться в техникуме. Я домик подыщу, чтобы всем нам места хватило. (Серафима слушала и беззвучно плакала.) Ну, пойми ты, не могу я тебя здесь одну оставить, нельзя так, не по закону это. А избу эту продадим. Сама посуди, если так бросим, она ведь без присмотра останется, и спалит её этот изверг!

Через неделю после долгих уговоров тётки немало напуганная Серафима всё-таки решилась продать родительский дом. Ожидая большие хлопоты, связанные с переездом, поиск мало-мальски пригодного угла для житья, Любка уговорила бабушку Агафью до лета присмотреть за племянницей, чтобы та доучилась и благополучно сдала экзамены; и долго слёзно божилась приезжать и проведывать племянницу каждую неделю. Бабушка с недоверием отнеслась к просьбе Любки, но, чувствуя тревогу за сироту и понимая, что враз девчонка стала никому не нужна, всё же согласилась взять её к себе.
В декабре по селу прошёл слушок, что Любка продала дом и уже собралась переехать на новое местожительство, однако племянницу с собой не забирала. В одно яркое солнечное утро у старого родительского дома Серафимы было необычайно оживлённо: подъехала грузовая машина, и вскоре подле неё выросли баррикады из мебели и многочисленных узлов с одеждой. Тут же суетились дети Любки, закидывали в кузов пожитки. Приехали помогать с переездом даже её старшие дети. Настроение у всех было приподнятое. Из ближних домов потянулись соседи — посудачить да новости послушать. Завидев оживление у дома Серафимы, на улицу вышел Дмитрий с отцом. Народа поглазеть собралось много. Осуждающе смотрели на неразумную бабёнку, кто-то подсмеивался над Любкой, кто-то качал головой и тяжело вздыхал.

– Ох! Чего удумала?! Родительский дом да за такую смешную цену отдать! Чего это она так решила? – тяжело вздыхал Матвей Егорыч, еле поспевая за широким шагом сына.
– Я и сам, бать, ничего не знаю. Ты бы к Агафье сходил, у неё Серафима всё-таки теперь будет жить! Ты ведь с ней лучше ладишь, чем я!
– Я что, сплетник, что ли, по бабам ходить?! Чай, само собой сладится. Дай только время!
Отец с сыном остановились подле старухи Марфы Мельниковой и её внучки Татьяны. Народ, не таясь, судачил о проделках Любки, кто-то ехидно посмеивался, кто-то охал и причитал, жалея сироту.
– Любка, а девчонку ты что с собой не берёшь? – таращилась выпуклыми глазами бабка Полосуха, известная своей страстью к сплетням и в этот раз не удержавшаяся от едкого вопроса.
Любка не оборачивалась на колкости, она была больше занята новыми хозяевами, которые тоже стояли здесь и наблюдали за всем происходящим. Она важно отдавала распоряжения на счёт вещей, сама вытаскивала узлы, подгоняла своих детей, иногда ругала за нерасторопность.
– Ох, как хорошо, что так скоро сладились, – крепко пожала она руку низенькому мужчине в вихрастым чёрным чубом, торчащим из-под меховой ушанки.
Мужчина кивнул, перенял домовую книгу из пухлых рук женщины и отошёл.
– Любка, а ты чего девчонку здесь оставляешь? – не вытерпела на этот раз бабка Марфа и продолжила укорять: – Быстренько дом продала, а сироту с рук долой!
От этих упрёков тётка уже не смогла сдержаться. Она повернулась лицом к Марфе, пристально посмотрела, словно примериваясь, каким обидным словом её хлестнуть, и сверкнув волчьими огоньками глаз, огрызнулась:
– Не твоё дело! – и с этими словами, высоко задрав полный подбородок, направилась в дом. 

Дмитрий увидел чуть поодаль от толпы Серафиму. Она стояла в выцветшем ситцевом платье, тоненькой кофтёнке и валенках на босу ногу и помогала вытаскивать узлы с тёткиным добром, но, услышав людские споры, испуганно замерла. Ведь, по сути, дом теперь продан, деньги Любка осмотрительно прибрала в свой пошарпанный кошелёк. Девушка, словно и не чувствовала пронизывающего декабрьского ветра, стояла на холоде и наблюдала, как быстро наполняется грузовик её вещичками, как люди меж собой гудят, судачат о ней, не таясь, упрекают тётку. Слёзы холодными льдинками застыли на её щеках. Неожиданно на плечи легло что-то тёплое ¬– это Дмитрий скинул с себя полушубок и с ходу накинул на озябшие плечи девчонки. Редкие снежинки запорошили её светлые волосы и, запутавшись, отблёскивали хрустальной сединой. Парень невольно залюбовался и с опозданием прошептал:
– Простудишься же!
Она даже не взглянула. Немного погодя показалась в переулке сгорбленная фигура Агафьи. Шла она, тяжело нагруженная полными авоськами продуктов. Когда старушка приблизилась, то вдруг бросила авоськи, подбежала к Серафиме и подхватила девчонку за похолодевшие ладони:
– Да, божечки ты мой! Холодная какая! Заболеешь ведь! Не рви себе сердце, пошли отсюда!
Дмитрий помог завести онемевшую от горя девчонку в избу бабушки, одним ловким движением усадил её на печь, и уже через пару минут она начала выбивать зубами частую дробь.
– Ох, девка, если застудилась, что тогда будет с тобой? – причитала бабушка, закутывая дрожащую девушку в толстое стёганное одеяло.
Серафима тряслась от покидавшего её холода, и слёзы текли по замёрзшим щекам.

7. ЗА СЕНОМ

Когда лёд прочно встал на реке, собрались люди сено возить: запрягали лошадей в сани и свозили на свой двор небольшие копны.

Погода радовала – мороз уже неделю трещал. Смешное дело: не давал людям даже по малой нужде выскочить во двор. С утра выглянуло солнце. Стояла тихая бесснежная пора. По чистым и накатанным дорогам вереницею друг за дружкой потянулись розвальни и несколько колхозных машин и тракторов. Испокон веку на инских заливных лугах ставили сено. Урождались там травы сочные и высокие, не то, что на иссушённых палящим солнцем степных просторах. Одно только не радовало – тяжко было по зиме его свозить на свой двор. На конях умаешься таскать копна через реку, а потом ещё и чинно укладывать взъерошенные бока так, чтобы влага внутрь по весне не забралась и гниль не поселилась. Хорошо было, когда колхоз выделял для своих работников машины и трактора. Тогда люди заранее договаривались о помощи водителей-колхозников и ехали за реку радостно, предчувствуя, что на этот раз работы будет гораздо меньше: трактор ловко подхватит копну и уложит на розвальни, не придётся вилами с утра до вечера махать, раздирая смёрзшееся сено и долго укладывая его на санях.

У двора Самохиных было оживлённо: слышались громкие недовольные мужские возгласы, девчонки шустро шныряли из дома во двор и обратно. Хозяйство они держали серьёзное, а ведь его ещё и прокормить надо во время долгой сибирской зимы. Мужчины ловко справлялись с хозяйством, а женщины в этой семье занимались домашними делами, Матвей Егорыч даже жену не подпускал доить коров, всё делал сам. Поэтому Екатерине Алексеевне только и оставалось приучать дочерей рукодельничать, дом в чинном порядке держать, стряпать хлеб и готовить еду.
В позапрошлом году по весне в армию проводили Гришку, поэтому по хозяйству хлопотали втроём – отец да Дмитрий с Захаром. Этим летом Самохины поставили пять стогов – к весне две коровы принесут приплод, а ещё дюжина овечек и несколько коней со старой жеребой кобылой. Работы предстояло немало, за один день не управиться. Поэтому Дмитрий на день выписал себе газик. Колхоз выделял технику в личное пользование своим работникам, но это бывало редко. Самохиным повезло – Дмитрия уважали в колхозе, несмотря на его молодость. В этот раз он поехал на изношенном, но ещё бодром газике.

А тут ещё и Агафья с просьбой обратилась – как отказать соседке? Но разговор не клеился, и Дмитрий уже начинал злиться на себя – бабушка силилась ехать с парнем, а он никак не мог убедить её в обратном. В итоге он махнул рукой и направился к грузовику.
– Коровёнка моя останется без корма! Издохнет ведь! Деньги ты не берёшь с меня. Тогда возьми меня с собой!
Бабушка открыла дверь и проворно залезла в кабину, пока Дмитрий обходил машину. Увидев бабушку на пассажирском сиденье, он кисло улыбнулся, понимал: старушка, привыкшая всё делать сама, не могла остаться в стороне, не умела. А, может, неловко было ей свои заботы на чужие плечи взваливать?..
– Да привезу я, бабушка, твоё сено. По-соседски привезу. Топай домой!
Агафья нахохлилась и не двигалась с места, было понятно – вылезет она только с боем. Дмитрий внимательно посмотрел на неё, прикидывая, как выпроводить её из машины, обнял руль, тоскливо взглянул на реку и тянущуюся вереницу машин и коней. Он с горечью понимал, что бабушка будет только мешать ему. И не дай бог, сердце у неё прихватит в дороге. Но не знал, как объяснить ей всё это, чтобы ненароком не обидеть...
– Ну, и кого я обратно привезу? – строго обратился он к старушке. – С тебя хватит и трёх взмахов вилами … Ай! – махнул рукой, досадуя на упрямство бабушки и одновременно на своё косноязычие.
В это время из магазина с полными авоськами вернулась Серафима, Дмитрий заметил краем глаза, что она открыла калитку и шмыгнула во двор. Он замер, внимательно провожая её взглядом, что-то прикидывал, затем с довольным выражением лица оглядел старушку. Та недоумённо замигала в ответ, но ни слова не проронила, а также продолжала сидеть, нахохлившись. Парень залихватски подмигнул и сквозь широкую улыбку выпалил:
– Не, старая, с тобой не поеду. По лесам шастать интереснее с девчатами.
– Да, это как же? Вот я тебе? Вот бесстыдник! – растерянно возмущалась бабушка, подыскивая нужный ответ.
Дмитрий весело зыркнул на неё, мотнул вихрастой головой в сторону дома и слегка толкнул её в бок:
– Иди-ка, позови квартирантку, с ней поеду.
Бабушка открыла рот, чтобы продолжить возмущаться, но, быстро поразмыслив, передумала – ей ли, старой, сено метать? К концу дня ручки сложит и испустит дух. Она шустро слезла с подножки и засеменила к дому. Вскоре вышла Серафима, в руках у неё была бабушкина корзинка со съестным. В фуфайке, ватнике и вязаной шапке она походила на мальчишку. Девушка ловко и легко запрыгнула в кабину и тихо сказала:
– Здравствуйте.
– Привет, соседка! – весело отозвался Дмитрий. – Ну это другое дело! – крикнул он Агафье, стоящей у старенькой перекосившейся калитки. Та махнула рукой: мол, езжайте с богом.
– А Ольга и Марья, что ж, не едут? – испуганно спохватилась девушка, вспомнив про подруг.
Дмитрий стал серьёзен и нехотя сказал:
– Ольга с простудой слегла, а Марья за матерью ухаживает – с сердцем опять что-то. Ей врачи строго запретили хвататься за тяжести. А она утром вёдра с молоком таскала, отцу помогала…
Серафима сочувственно кивнула и больше не проронила ни слова.
До реки ехали молча. Дмитрий исподволь посматривал на девушку, та с интересом вглядывалась вдаль: на заснеженную реку и дальние заросли ивняка, на вскинувшуюся из кустов сороку и весело облепивших рябину красногрудых снегирей. Машину подбрасывало на торосах, Серафима испуганно хваталась за дверную ручку, то и дело вопрошающе смотрела на водителя. Дмитрий, заметив это, серьёзно предупредил:
– Такое бывает, что машина начинает проваливаться под лёд. Тут главное не ждать, а сразу выпрыгивать из кабины и отбегать подальше.
Серафима испуганно начала озираться, словно ожидая глухого треска поломанного льда под колёсами.
Парень заметил это и добавил:
– Такое редко бывает, но мало ли…
Проехав заросли ивняка и лесок осокори и выехав на заснеженные инские луга, уже можно было не думать о ледяной речке и страхе переправы. Навстречу попадались люди, грузившие сено, поодаль кто-то разжигал костры погреться. Народ был весьма разношёрстный: мужички на санях-розвальнях, гусеничные трактора с арбами и вилами, грузовые машины.
– Долго ещё? – нетерпеливо спросила Серафима.
Дмитрий вгляделся вдаль и, не отнимая руки от руля, показал пальцем:
– Видишь, левее густо растут тополя? – посмотрел на девчонку, она пригляделась и кивнула. – Там наша деляна, там и наши стога. Захар с отцом уже ждут нас. – И тут же он, увидев друга, широко заулыбался и поднял ладонь в знак приветствия: – Вот и Гордей тут!

На широком заснеженном поле крутился пока единственный гусеничный трактор, ловко подбирая стожки и укладывая их в сани-розвальни. Мужики радовались, благодарили, а водитель гордо смотрел на них из своей кабины и вскоре, крутнувшись на месте, ехал к очередному стожку. Гордей, приехав на тракторе, ловко и быстро загрузил в свою арбу стог и хотел было возвращаться, но многие стали к нему подходить и просить «подсобить» за символическую плату. Парень никогда не скупился на помощь: придёт время, и они ответным добром отплатят.

Дмитрий взял из кузова лопаты, вилы и грабли, велел Захарке скидывать с копны снег, а сам взял вилы, намереваясь в первую очередь загрузить отцовы сани. В этот момент подъехал Гордей и, высунувшись наполовину из кабины, весело крикнул:
– Помощь нужна?

Дмитрий в ответ махнул рукой: подъезжай, мол. Трактор сердито затарахтел, выпуская чёрные клубы дыма из выхлопной трубы, вилы низко опустились, и машина медленно подалась вперёд, угрожающе пыхтя. Ловко подцепив копну и поставив её на сани-розвальни, Гордей принялся за вторую. Пока грузил в машину Дмитрия, отец с Захаром возились у саней, хорошенько подвязали копну, чтобы по дороге её не растерять. Увидев, что машина почти нагружена доверху, Матвей Егорыч что-то крикнул старшему сыну и довольно махнул рукой. Тот в ответ кивнул, и сани медленно тронулись в путь. Последними грузили сани Захара. Парню впервые доверили править гружёными санями. Отец строго-настрого наказал не гнать коня, не мучить, чтобы сил у жеребца хватило и на второй заход.

– Так мы за день можем управиться! – радостно выкрикнул Захар, приминая сено и усаживаясь в сани.
– С отцом выгрузите? – крикнул Дмитрий.
– Ага, и сразу обратно! – с этими словами Захар стегнул коня, и он, тяжело стронувшись с места, медленно перешёл на лёгкую рысь.
Серафима удивлённо наблюдала за происходящим и в толк не могла взять, для чего она поехала, если помощь её оказалась не нужна, но в то же время она, как и все, радовалась нечаянной подмоге в лице Гордея, стояла у машины и терпеливо ждала обратного пути.
Когда трактор Гордея удалился, таща за собой большую телегу, Дмитрий принялся увязывать страховочные верёвки на арбе, потом спрыгнул с кузова и скомандовал:
– Садись, пора ехать.
Девушка тщательно скрывала досаду, отвернувшись к окну.
– Редко так везёт, – с удовольствием сказал Дмитрий. – Гордей выручил, а так целый день вилами махали бы.
–Так выходит, я не нужна была, – тихо проговорила Серафима.
– Как это «не нужна»? Ещё как нужна! – весело посмотрел он на девушку и тут же осёкся, добавив серьёзно: – Разгрузимся и снова поедим. Ты как?
– Нормально, только есть хочется.
Парень достал одной рукой корзину, стоявшую за его сиденьем:
– Держи. Домой некогда будет зайти.
Девушка раскрыла остывшие пироги, один протянула парню, он с благодарностью принял угощенье. Обратно ехали медленно – сказался груз. Разгрузились быстро на подворье Самохиных, две взъерошенных копны (одна большая, другая намного меньше) стояли как солдатики посреди заснеженного огорода. С Матвеем Егорычем и Захаром вновь разминулись, он встретился лишь за рекой, на обратном пути:
– Не сидится ему на месте, – с досадой кинул Дмитрий. – Всё сам норовит…
– А сколько лет Матвею Егорычу?
Парень задумался, подсчитывая в уме, неуверенно протянул:
– Так с двадцать второго… это сколько… пятьдесят, значит.
– А я думала… – но осеклась и покосилась на парня, густо покраснев.
Дмитрий понял внезапное молчание девушки и объяснил с долей иронии:
– Война на нём сказалась, состарила до времени. А из-за бороды ему даже семьдесят некоторые дают. У меня и дед такой же был, бородатый, как монах. Его так и дразнили. Раньше ведь и ходили с бородами, почётно считалось, по-мужски. Помню, дед Егор мне сказку такую рассказывал про богатыря, будто ему хитростью остригла девушка бороду. С того момента и пропала у богатыря богатырская сила. Это у них, у казаков, так ведётся, бороду не стричь, потому что мужская сила и удаль пропадает. И я, пострел, верил в эти сказки.
– Так вы из казаков? – заинтересовалась Серафима и посмотрела так, словно впервые увидела Самохина, и был перед ней не сосед, а какой-то заезжий иностранец.
Дмитрий даже немного смутился, но задор не унял:
– Да, мы из казаков. Отец до сих пор старается чтить законы дедов.  Ими нас с младенчества поучали. Как сейчас слышу голос деда Егора: «Для казака Родина – что мать родная: он её любит, оберегает и жизнь положит за её свободу».
– Поэтому в селе вас казачатами зовут?
– Ну да. Мы всё никак своими не можем стать. Живём со своими уставами, как бельмо на глазу у народа. Хотя уже много времени прошло, как дед Данило семью в Сибирь перевёз.
– А я своих дедов почти не помню… – с досадой проговорила Серафима.
– Бывает. А я деда Егора хорошо запомнил. Говорят, что у него много братьев и сестёр было, но их почему-то не помню и о них нам не рассказывали. У нас не принято об этом говорить. Я думаю, что об их жизни боялись много рассказывать, потому как они тяжело пережили репрессии, многих расстреляли, кого-то раскулачили и выслали на поселение. В общем, глотнули горя прилично. А теперь и вспоминать боятся те времена.
– А дед Егор, значит, выжил?
– Он не просто выжил, на его долю много выпало: и Первая мировая война, и Гражданская, и коллективизация… А в селе он до самой старости славился не дюжей силой, местных парней в свои шестьдесят легко на лопатки укладывал. И был крепким до самой кончины. Он-то меня и научил с шашкой обращаться. После армии она куда-то девалась, не нашёл я её.
– А где ты служил?
– Так в Краснодаре. Однажды с одним парнишкой схлестнулся, а офицер это увидел. Дрались, конечно, мы не на жизнь, а на смерть. Этот офицер у нас занятия по рукопашному бою преподавал. Он потом меня долго пытал: откуда я этот стиль боя знаю, а я ему – мол, дед обучил. Он: «Что за дед?» А я: «Так мой. Егор Данилыч». Тут мой командир рассмеялся. Это он думал, что я говорю про его учителя, прозвище ему дали ещё в молодости «Дед», – неожиданно Дмитрий радостно выдохнул: – Приехали!
Матвей Егорыч с Захаркой подъехали чуть позже. Кони тяжело хрипели – не часто они целый день в упряжке бегали на большие расстояния. Морды покрылись искристым инеем, они дружно согнули шеи и принялись жевать снег. Самохины решили сразу сани не загружать, чтобы дать вволю наесться коням и отдохнуть. Принялись грузить машину.
Сено метали дружно, до изнеможения, вилы взмётывали смёрзшиеся клочья травы, Серафима весело утаптывала намётанное в арбе, ходила по кругу и устало улыбалась. Неподалёку метали сено и братья Глашки, она тут же вертелась и искрами негодования осыпала Дмитрия. Не в первый раз он отказывал ей во внимании. Любой парень, завидев Глашку поблизости, о других девушках вмиг позабудет, а Самохин и бровью не ведёт. «Что он нашёл в этой недотёпе? Улыбается ей, смеётся! Надо было ему с собой это недоразумение притащить!» – озлобленно думала Глашка, отправляясь за хворостом для костра. Вновь не получив должного внимания, она остервенело пробиралась по сугробам и тихо ругала Дмитрия, на чём белый свет стоит.
Когда по лету под ракитами он рыбачил на щучку. Глашка, завидев Дмитрия, ненароком отправилась следом искупнуться. Она и на песочке по кошачьи вытянулась перед ним, и в речку зашла – плюхалась напоказ. Когда вышла вся мокрая, бесстыже облепленная белым сарафанчиком, что все женские прелести видны, думала, что Дмитрий голову потеряет, а Самохин и бровью не повёл, только строго сказал ей: «Ты бы, Глаша, в другом месте купалась, а то всю рыбу распугала». Так в сердцах она прямо в воде ножкой и топнула. Дмитрий лишь строго на неё посмотрел, а потом снова на поплавок уставился. Быстро и нервно удалилась девка, затаив обиду на парня. Упрямый он был, сам себе на уме, и ничем его было пронять.
Сначала было легко управляться с сеном, хотя и пришлось скинуть фуфайку: от упорного труда в жилах закипала кровь и лёгкий морозец уже не щипал за оголённую шею и щёки, а ветер к тому времени успокоился и не пронизывал жестокими иглами, как раньше. Но под конец Серафима уже еле волочила ноги, однако не жаловалась на усталость и круг за кругом шагала по арбе, смахивая рукавом пот со лба.
Матвей Егорыч уставал быстрее, чем сыновья, и порой остановившись и тяжело дыша, он с удовольствием смотрел за ловкостью соседки и по-доброму подтрунивал над ней:
– Такие работяще невесты нам нужны!
Серафима отворачивалась и краснела, тайком улыбаясь, а Дмитрий недовольно осекал отца:
– А сам что ж? Не могёшь уже?
Матвей Егорыч надувал щёки, пыжился придумать, что позаковыристее, но проходило время, а шутка не рождалась.
Сумерки стали сгущаться, третьи сани наполнили с натугой, торопились домой, усталость брала верх и движения выходили сонными и ленивыми. Вскоре Матвей Егорыч и Захарка, понукая своих коней, отправились в путь. Дмитрий проверил машину, завёл, прогрел немного, гружёный газик нехотя стронулся с места.
Тёмное небо без единой звёздочки устало качалось впереди, ничего не различишь – лишь белый снег и чернеющие стволы деревьев, а в свете фар временами попадались кусты багряно-красной калины. Внезапно машина остановилась, Серафима вздрогнула, сонно осмотрелась. Дмитрий стоял возле куста калины и рвал мёрзлые ягоды в опорожнённую корзину Агафьи.
– Видела, сколько нынче ягоды? – весело заскочив в машину, спросил раскрасневшийся с мороза парень.
Серафима робко ответила:
– Бабушка говорит, что к холодной зиме. А птицам – лишь на радость и сытую зимовку.
– Не знаю, к холодной или нет. Но еды здесь, действительно, пернатым навалом.
Тепло печки убаюкивало, и оттого тело становилось ватным. Дмитрий почувствовал, как голова Серафимы медленно сползает на его плечо, как она тихо посапывает, невольно навалившись на него боком.  Дремота отступила, он бы ещё рейс смог сделать, если бы не темень непроглядная. Его уморить было сложно, сам это сено летом в стога метал, правда, не один, с братом и отцом. И долго мог без ;стали, с утра до вечера, косить траву на заливных лугах, потом, придя домой, по хозяйству управиться и в мастерской долго вырезать кружевные наличники, а вечером, на последних петухах, ополоснувшись в баньке, отправиться на гулянья с друзьями. Молодому телу неведома усталость…

«Поди, уж дома баньку затопили, и матушка ждёт с ужином? Попариться бы, и усталость как рукой снимет», – мелькнула в голове ленивая, сонная мысль.
Показалось ледяное поле реки, неровное с наехавшими друг на друга льдинами, топорщившимся острыми ступеньками. Торосы… Машину неприятно и жутко начало подкидывать, но Серафиму это уже не пугало: сказались то ли усталость, то ли уверенность в водителе. Поехали тише, медленнее, вдалеке виднелись огоньки колхозного трактора с тяжело покачивающейся из стороны в сторону высокой арбой. Дмитрий время от времени поглядывал на попутчицу, она мирно спала, пуховый платок скатился с головы и обнажил золотистые волосы. В какой-то момент она нежно задела его бедро рукой и уронила голову на его плечо. Парень почувствовал, как мурашки пробежали по спине, нега спустилась вниз живота. Дмитрий напрягся, стиснул руль до треска в ладонях, попытался вынуть пачку папирос из кармана, но обронил, с досады тихо ругнулся, в голове проносились мысли, от которых стало тошно.

Вспомнилась Серафима в тонком ситцевом платьице, тонкий и хрупкий девичий стан на стылом ветру. Тогда он не задумываясь смахнул с себя овечий полушубок и накинул на худенькие плечи девушки. Но сейчас перед глазами словно промелькнула её фигурка, облепленная пузырившимся платьем и светлый подол, бесстыже задираемый ветром. Тогда ему хотелось защитить её от всех бед, а сейчас вдруг захотелось обнять, почувствовать её тепло и нежное биение сердца. Тряхнул головой, отгоняя наваждение: «Ох, не нужно было её брать с собой». 
Опять подкинуло машину. Серафима испуганно спросонья дёрнулась, лениво протёрла глаза, сонно повертела головой, но сквозь темноту было не разобрать дороги:
– Где мы?
– Уже подъезжаем, почти у Крутого взвоза, – бодро откликнулся Дмитрий.
– Темно-то как! – неподдельно удивилась она, пошарила рабочие рукавицы, оброненные во сне, невольно прикоснулась к бедру парня, замерла, немного повозившись, в конце концов, подняла верхонки, валявшиеся в ногах, отодвинулась к окну и принялась рассматривать далёкие огоньки медленно приближающегося села.

Бабушка Агафья уже открыла ворота в ожидании машины. Дмитрий запятил грузовик во двор, вывалил сено, отъехал, соскочил с подножки и посмотрел на свою работу – стожок стоял ровно, чуть наклонив верхушку.
– Ты ничего не делай, завтра приду и сам поправлю.
Бабушка шла следом и благодарила бесчисленное количество раз, пока Дмитрий закуривал и посматривал на девчонку, пытавшуюся закрыть на задвижку старые покосившиеся скрипучие ворота.

Агафья взглянула на Серафиму, потом на Дмитрия, приблизилась к парню и спросила так, чтобы не услышала девушка:
– Ну-у, помогла тебе Серафима?
Парень покосился на старушку, немного помедлил с ответом, выдыхая дым в небо, и наконец, прищурившись, ответил:
– Не-е, бабушка, в следующий раз с тобой поеду. – Агафья вопрошающе посмотрела в его глаза, а он добавил тише: – Всё-таки с девчатами лучше на сеновале, а не на арбе, не сподручно…
– Ух, стервец, – захохотала бабушка и толкнула его сухим кулачком в бок, – как не совестно-то?!
Парень раскатисто с удовольствием засмеялся в ответ, заскочил в машину и уехал.

8. ДЕДОВА ШАШКА

В родном селе Серафимы было около двадцати казачьих семей. Это были семьи, которые во время Столыпинской реформы сорвались с насиженных мест в поисках лучшей доли и отправились в необжитую далёкую Сибирь. Местные встречали переселенцев неохотно: не хотели пускать в свои поселения «рассейских», ведь приходилось новосёлам земли под пахоту и покос выделять, а старожилы не хотели делиться землёй: ей кормились, она обогащала крестьян, давала возможность увеличивать поголовье скота, больше сеять льна и пшеницы. Тогда частенько даже случались столкновения между местными мужиками и пришлыми.

Теперь уже в селе было много приезжих. На то она и советская власть, чтобы всех уравнять и даже породнить разные народности и культуры. Но казаки чётко разделяли своих и чужих, к не-казакам относились снисходительно, и поначалу с ними старались не родниться, втайне соблюдая свои родовые устои.

Со временем, как бы они ревностно ни блюли свои традиции, однако стали понемногу забываться казачьи обычаи, и постепенно они пустили в свою культуру нечто чужеродное, «мужицкое», как говаривали деды, «лапотное». После коллективизации было уже не зазорно жениться на крестьянских дочерях. Иначе, где сыщешь казачек, коли в округе только родственники и проживают? А закон крови пуще всего соблюдали казаки, никогда не сватались к ближайшим родственникам.

Дед Егор не успел посвататься, как началась Империалистическая война, он отбыл на фронт. Спустя годы оттуда он привёз красавицу-казачку Павлинку, а вместе с тем и множество трофеев. Чудом смог уберечь даже шашку. Особое место заняла она в доме Самохиных – на стене, над хозяйской кроватью. Вскоре огненным колесом прокатилась по Алтаю Гражданская война. Дед и здесь не остался в стороне ¬– воевал за красных. Братоубийственная война сильно его изменила, словно коростой покрылась его душа. По возвращении домой, обнаружив, что многие из его семьи сгинули, Егор стал скрытным и недоверчивым, мало говорил, а шашку надёжно припрятал.

Советская власть ревностно принялась изымать холодное и огнестрельное оружие у населения. В первую очередь принялись за ветеранов Империалистической и Гражданской войны. Деда долго таскали на допросы, он упрямился и повторял суровому чекисту, что сгинуло, дескать, оружие в пылу гражданских сражений. Учинили обыск, перевернули всё вверх дном в доме, в сарае, в скотном дворе, на сеновале, даже в курятник забрались, но кроме паутины и вони ничего не нашли.
Долго его держали под арестом, не доверяли: в Империалистическую до ефрейтора дослужился, не сразу на сторону красных перешёл, долго раздумывал, за брата – разведчика белых, вступился. Егор же терпел побои и пытки, а на всех допросах пожимал плечами: «Дак, где ж я вам найду шашку-то? Она давно где-то в полях сгнила». Не добившись от него путного слова, отпустили домой, при этом наказав местным осведомителям, ярым коммунистам, присматривать за «ненадёжным элементом». Надо же, как жизнь повернулась, былой казак, воевавший за свободу русского народа от угнетателей-буржуев, стал ненадёжным элементом. Он понимал, почему к казакам возникло недоверие – казаки всегда были опорой царя, а в Гражданскую стали главной ударной и идейной силой белых. Он краем уха слышал, что недавно прошли страшные гонения на казаков; узнал, как проходило «расказачивание» на Дону и Кубани – земля слухами полнилась, да и свидетели того стали нет-нет да появляться. Говорили меж собой тихо, знали, что и тут, в Сибири, следует готовиться к худшему.

Шашку ту нашёл уже внук Егора – Дмитрий, когда полез на крышу боровок переложить. Раскопал землю вокруг кирпичной кладки и совершенно случайно наткнулся на тканный свёрток с красивыми ножнами. На все вопросы дед отмахивался, боялся говорить, но горячему парню было не уступить в упрямстве. Дед покряхтел в кулак, помялся и поведал тайну сей находки:
– С этой шашкой я воевал в Первую мировую. Потом в Гражданскую. А после случилось расказачивание. Потому и спрятал, приберёг на всякий случай….
– Как это «расказачивание»? По истории такого не помню что-то! – оживился парень.
– Хе, ясно-дело не помнишь, об этом и не писали в книжках. Как это тебе там напишут, что тысячи казаков расстреляли только за то, что они казачьего роду были?!
– То есть как это? – в голове не укладывались слова деда.
Егор нехотя отмахнулся:
– Потом расскажу, сейчас недосуг…
Дмитрий вертел в руках шашку, рукоять её приятно лежала в ладони, он попробовал взмахнуть ей, та молнией рассекла воздух. В глазах его озорно заблестели бесовские огоньки, парень воодушевился:
– Вот это находка! Она же до сих пор острая, как бритва!
– На кой тебе это? Оставь. Уже другие времена, не этим теперь воюют, – с напускным безразличием рассуждал дед.
Дмитрий с жалостью посмотрел на блестящий клинок, провёл пальцами по острому лезвию, ещё помнившей вкус вражеской крови, оценил остроту и вдел в ножны, но мыслей своих не оставил и с озорством принялся упрашивать:
– А управляться с ним научишь?
Егор поправил седые усы, серьёзно исподлобья поглядел на парня и загадочно ответил:
– Посмотрим, на что ты гож.
Сам дед Егор не раз примечал, что в парне бушует казацкая кровь – он прекрасно держался верхом даже на неосёдланной лошади. Когда начал поучать мальца джигитовке, тринадцатилетний парнишка хватал всё налету: ловко вставал на круп лошади, пролезал на бегу под брюхом, спрыгивал и вновь вскакивал в седло. О таком чудачестве деда вскоре уже знал весь околоток. Егор с усмешкой отшучивался: «В цирк парня готовлю». И постепенно кривотолки стихли.

А тут ещё малец на шашку наткнулся, а это холодное оружие, за такое могут и в тюрьму посадить. Здесь нужно было по-другому. Тогда Егор приготовил кожи сыромятной, сплёл нагайку и стал юношу поучать с ней управляться. До казацкого оружия дело не дошло – дед помер на Покров. Шашка тоже куда-то запропастилась…
Матвей Егорыч с облегчением вздохнул – теперь уж точно парень забудет про свою затею. Но в сердце затаился страх – стал за сына бояться, видя его неутомимую лихость и бесстрашие.

Год, когда помер дед Егор, для Дмитрия был самым тяжёлым. Поначалу он места себе не находил, глубоко и болезненно переживал его кончину. Не знал он и про наказ дедов, что перед смертью был дан Матвею: «Парень крепко к нашей воинской науке прикипел. Сам, поди, видал, что он на коне вытворяет, сущий бес… Сейчас у него кровь в жилах кипит, горячий шибко, но погляди, придёт время, кровь поостынет, он разумнее станет, тогда и можно ему мою шашку отдать… А упражнения, коими его учил, пусть не оставляет, может, сгодится в жизни…»
Про тот разговор, конечно, отец не рассказал. Вскоре проводил сына в армию, и всё забылось.

Спустя два года Дмитрий вернулся другим, возмужавшим и забыл былые увлечения. Теперь его больше не интересовало оружие. Девушки вились вокруг него цветастой стайкой: сначала Лида поманила пальчиком, потом Танюшка подолом вокруг него крутила, Глашка проходу не давала,а тут ещё и Серафима парню приглянулась, нет-нет да и засматривался на миловидную девушку. Выбирай любую – всякая рада за бравого парня пойти замуж.

                *     *     *

Дмитрий иногда заглядывал к старушке: то забор от метелей падал и ломал яблоньку, то вьюгой железный лист с крыши срывало и уносило в чужие огороды, то ещё что-то случалось у одинокой пожилой женщины. Самохины всегда откликались на чужую беду, ничего взамен не просили – у вдовицы последнее дело деньги брать.
После сделанной работы бабушка усаживала парня за стол и угощала пирогами да шанежками, ватрушками да хворостом. Всё, что было в её запасах, хранящееся в холодной кладовой, тащила на стол.

Серафима, услышав знакомый басистый голос, быстро оставляла свои учебники и тетрадки, на цыпочках кралась к занавеске и тихонько выглядывала сквозь неё. Пару раз Дмитрий даже заметил девчонку за этим занятием, но виду не подал. Спустя некоторое время Серафима всё же выходила из своего убежища, увлекаемая сердобольной и дотошной Агафьей.

– Садись с нами и поешь! Чего над книжками чахнуть? И в чём душа держится! – приговаривала бабушка, усаживая девушку за стол.
Дмитрий на девчонку украдкой поглядывал, а та и виду не подавала, что парень ей нравится. Но разве щёки заставишь не краснеть? Хоть и скрывала она своё смущение, однако не всегда это у неё получалось. Было в нём какое-то необъяснимое обаяние и притягательность, что заставляло потерять голову, но Серафима каждый раз себе внушала, что это лишь мимолётное увлечение, симпатия и не более. Всеми силами она уговаривала себя, что для Дмитрия её чувства как медная монетка в его копилку: вниманье девушек ему льстило, подпитывало мужское самолюбие. Но не хотелось Серафиме стать одной из толпы его поклонниц, мучительно переживающих неразделённую любовь. Тем более, что он уже выбрал себе невесту. Все колхозные бабы знали, что к нему в гараж частенько заглядывала Танюшка Мельникова. Она звала парня на гулянья, пироги утром ему таскала в гараж, стало быть, невеститься начала. Каждый вечер люди видели Мельникову дочку рука об руку с Самохиным, загодя женили, ждали вестей о сватовстве. Девушка радовалась, хлопотала о подвенечном платье, грезила о счастливой семейной жизни. Но с недавнего времени что-то колючее стало появляться в их общении.

– Давеча ты ездил за сеном? – как бы невзначай вспомнила Татьяна во время прогулки с Дмитрием.
– Ну было, – нехотя подтвердил он, вышагивая неторопливо и потягивая широкими ноздрями морозный декабрьский воздух.
– И Серафиму с собой взяли?.. – неуверенно, чуть тише, проговорила девушка.
– И что? Тебе какое дело? – ни с того ни с сего взъерошился парень и на миг остановился, вынул из кармана пачку папирос и закурил.
– Да никакого, – испуганно повела плечами Татьяна и хотела было сглотнуть подступившие к горлу обидные слова, секунду помедлила, но всё же сказала: – Какая из неё помощница? Она ведь некудышная, малохольная! С неё помощи, как с козла молока!
Дмитрий резко остановился, словно в землю врос, с головы до ног окинул её колючим взглядом, пристально посмотрел в глаза:
– А тебе что за печаль?
Хочешь-не хочешь, а ответ держать придётся. Татьяна сникла, закусив губу до боли – вот и первые дрязги меж ними появились, судорожно прикинула, как избежать ссоры:
– Да никакой печали… – как можно безразличнее ответила она. – Просто, если нужна была помощь, звал бы меня. Уж сено-то метать я умею! Сколько с отцом ездила, уж не упомнить!
– Посмотрим, – как-то угрюмо процедил он сквозь зубы, выпуская густой дым из ноздрей.
Пол-улицы шагали молча. Татьяна прикидывала, стоит ли серьёзный разговор начинать или лучше погодить, не торопиться.
– Ты в пятницу в гости зайдёшь? – как можно мягче спросила девушка, нежно взяв его за локоть.
– Зачем? – пренебрежительно пробасил он в ответ.
– Да так, просто… Думала, ты соскучился… Так зайдёшь ко мне?
Дмитрий не отвечал. Вечерний снежок весело хрустел под ногами, на небе высыпало множество звёзд. В окнах понемногу гас свет, но в нескольких домах ещё топились печи, дымок из труб поднимался кверху сизым столбом и пропадал в ночном небе. Вдалеке показался дом Татьяны, Дмитрий замедлил шаг, остановился и аккуратно высвободил свой локоть из нежных девичьих рук:
– До ворот провожать не буд. Тут попрощаемся.

Татьяна замерла, наблюдая за каждым движением любимого, он докурил папиросу, немного помял окурок пальцами, потом бросил его куда-то в сугроб и как-то чёрство сказал:
– Ну, я пошёл.
– Так ты придёшь? – растерянно пролепетала она и вновь потянула его за рукав.
– Посмотрим… – холодно ответил Дмитрий и высвободил свою руку из онемевших тонких пальчиков девушки, повернулся и зашагал прочь. Она долго смотрела ему вслед и недоумевала, какая кошка меж ними пробежала.
«Разозлила? Обидела? – судорожно припоминала девушка все сказанные слова. – Ведь ничего плохого не сказала! Только про Серафимку… Но ведь она, действительно, растяпа! Давеча полное ведро молока опрокинула!»
К горлу подступил комок, слёзы защекотали холодные щёки. Девушка, утерев мокрые солёные дорожки с лица пуховой варежкой, побрела домой.

9. ТЫ СИЛЬНЕЕ!

Месяцы летели неумолимо. Долгая зима осталась позади. Весна принесла немало хлопот – снег начал таять быстро и дружно. Все мартовские каникулы Серафима помогала бабушке по хозяйству: крыша прохудилась и в дом через потолок просочилась талая вода. Два дня она сталкивала снег с крыши, взобравшись на ветхую веранду. Остальные дни они вместе с Агафьей отгребали снег от дома: неровен час просочится вода сквозь завалинку прямо в подпол, где хранятся припасы на зиму и картошка.

Солнце пекло неумолимо, и с холмов дружно хлынула талая вода. Она стекала вниз по переулкам в речку, размывала овраги, стягивала грязь вперемешку с прошлогодней травой на проезжую часть и в огороды людей. В это время мужики около своих домов дружно прорубали отводы для спуска талой воды. Весёлые ручейки журчали у каждого дома. Дети гурьбой копошились на улице и пускали кораблики из берёзовой коры и бумаги.

Серафима каждую субботу ждала с нетерпением приход почтальона. Он приносил долгожданную весточку от тётки. Из скупых и редких писем она узнала, что старший Алексей начал заниматься спортом, Лизка учится в четвёртом на «отлично», Славка упрашивает мать отдать его в школу в шесть лет, а Иришка пошла в детский сад и начала помногу говорить. Иногда в таких письмах Лёшка делал небольшие вкладыши-приписки, где рассказывал об их буднях, трудностях и редких радостях. За последние месяцы Лёшка стал самым близким другом Серафимы, хоть и был её младше, однако рассуждл совсем как взрослый: «Сегодня много писать не буду: уроки сам не сделал, а ещё у Лизки проверять нужно. Мамка устроилась на ферму, и получает пока маловато. Отец подал какие-то документы на неё, и скоро будет суд. Я думаю, из-за дома. Мать вечерами плачет. Говорит, что теперь мы совсем денег не увидим, будем жить, как нищие на паперти, впроголодь».

В следующем письме он писал веселее, настроение у парня изменилось, и это радовало Серафиму:
«Не переживай, старушка, осталось немного, потерпи ещё чуток. Мамка обещала к лету нашу комнату переделать. Кстати, в нашем доме большие окна. Дом построен недавно, по-современному. Здесь зал, кухня, спальня и коридор. Представляешь, здесь даже есть небольшая ванная с туалетом. Не нужно баню топить и на улицу по малой нужде бегать. Горячая вода от титана, мы его топим по средам и субботам. Есть большая печь. От неё долго в доме тепло. Зал тут настолько большой, что мамка решила из него сделать две комнаты для нас. Я думаю, тебе здесь понравится. Иришка о тебе часто спрашивает, а Лизка жалуется, что уроки делать без тебя намного скучнее. Но она старается, учится на одни «пятёрки». Славка тоже передаёт «привет» и обещает, что сделает для тебя двухместный велосипед, чтобы с тобой кататься по улицам (осталось найти запчасти). Мы тебя ждём! Приезжай поскорее!»
А два месяца назад он вдруг замолчал. Последнее письмо от тётки было скупым:
«Работаю. Денег ни на что не хватает. Придётся на подработку устраиваться. Бабушке Агаше скажи, что денег выслать сейчас не могу, но по возможности отправлю. Поблагодари её от меня и сама там помогай ей, не забывай».

                *    *     *

В конце апреля люди вышли на огороды и принялись убирать оставшийся по осени мусор, сжигали сухую траву, складывали высокие навозные грядки под бахчу, перекапывали огороды под лук и чеснок. Серафима эти дни коротала в обществе бабушки Агафьи: помощь старушке требовалась постоянная, и бросить её одну на двадцати сотках было совестно.

– Ты, Симушка, не торопись! Сейчас покажу тебе, где вскопать нужно. Дай только за лопатою схожу!
Старушка тащила лопату чуть ли не волоком – по зиме переболев гриппом, стала быстрее уставать, а сила в руках как-то внезапно поубавилась.
– Ну вот. Ты мне латочку небольшую вот тут вскопай, я посажу лук с чесноком. Ты, поди, совсем не знаешь. Сегодня же «луковый день».
– Нет. Почему «луковый»?
– Если в этот день посадить лук и чеснок, то урожай будет хороший!
Девушка беспрекословно выполняла все наказы бабушки. Упрямо ковыряла плотную, слежавшуюся за зиму землю, переворачивала неподъёмные пласты, выравнивала грядку, чтобы на ней не осталось ни единого земляного камушка.
– Ведро там зольное стоит. Притащи его сюда!
– А зачем, бабушка?
– Так ты всю жизнь в деревне живёшь и не знаешь, для чего золой землю посыпают?
– Не знаю. Как-то не спрашивала у мамы, – пожала плечами девушка.
– О-о, это самое лучшее удобрение, и от луковых червей защитит.

Серафима никогда не касалась огородных дел: в саду управлялся отец, в огороде – мать. Она лишь помогала родителям поливать грядки или выпалывать сорняки. А теперь, как заправская огородница, орудовала лопатой, а бабушка копошилась рядом и дёргала прошлогодние будылья у забора.
– Ну, чего там Любка пишет? – вдруг спохватилась старушка, отряхивая о передник запачканные ладони. – Нынче приедет?

Серафима задумалась на мгновение, живость в глазах куда-то пропала, она погрустнела:
– Третью неделю нет писем. Думаю, может, съездить и проведать их. Посмотрю, как они живут. Лёшка писал, что суд у них будет…
– Съездить-то, конечно, надо, мало ли что у них там произошло. Родственники всё-таки, – и задумалась на миг. – Постой-ка! Дмитрий же в райцентр снаряжался, наверняка, ещё не съездил. Давай-ка я спрошу?

Девушка густо покраснела, но продолжала ковырять лопатой землю, так и не ответив бабушке.

Вмиг ополоснув руки в бочке и утерев их о передник, бабушка скрылась из глаз. Явилась она нескоро, Серафима успела сделать грядку и утоптать дорожки. Солнце опускалось к горизонту, и становилось холодно.
– Ну, и хорошо! – послышался голос Агафьи. – Там сколько их у тебя? Три! Боже мой, куды их садить-то? Ну, Димка, ну удружил!

Из-за дома показалась бабушка, бодро семенившая за Самохиным. Парень нёс ведро, из которого торчали саженцы. Остановившись, он поставил ведро и улыбающимися глазами взглянул на девушку. 
– Ну, вот, Симушка, ещё и яблоньки посадим, – довольно проговорила Агафья, склонившись над ведром и осматривая каждое растение. – Хорошие саженцы, сильные. Внуча, подай-ка лопату. (Серафима послушно выдернула инструмент из земли и передала Дмитрию.) А теперь пойдём-ка искать места для этих красавчиков, – обратилась она уже к парню.

 Дмитрий игриво подмигнул девушке и послушно пошёл за старушкой. Бабушка командовала, как заправский бригадир. Яблоньки она решила посадить недалеко от дома, чтобы весной любоваться ими во время цветенья и наслаждаться пьянящим ароматом. Парень выкопал приличную яму – по колено вглубь, отбросил лопату и с радостно выдохнул:
– Ямка готова. А перегной есть?
– Ой, да возле скотного двора, – махнула бабушка в сторону покосившегося глинобитного строения.
Серафима подхватила вёдра и с готовностью предложила:
– Я натаскаю!

Агафья, довольная тем, что дело спорилось гораздо быстрее, чем она себе представляла, принялась энергично отгребать граблями мусор, освобождая место под посадки:
– Не успели сжечь картофельную ботву-то, – досадовала старушка. – Давай-ка у забора ещё один посадим! Помнится, ты в райцентр снаряжался?
– Ну да. А что надо-то? Привезти что-нибудь?
– Да нет. Симушка к родственникам собралась, а наши автобусы ходят как попало. Довезёшь?
Дмитрий копал ямку, а сам улыбался, поглядывая на девушку, возившуюся у кучи перегноя.
– Да не вопрос, бабушка! Вдвоём всегда веселее! – и снова подмигнул Серафиме, подошедшей с полными вёдрами.
– Ну вот и сладились, – довольно заключила бабушка и тут же шёпотом обратилась к девушке: – Ты тихонько к нему в кабину сядешь, а обратно уж своим ходом. Заодно и гостинцы от нас увезёшь: медок, сыра, колбасы домашней. Не на себе же волочить сумки?!
Серафима лишь смущённо кивнула.

… «А надо ли было с ним договариваться? – вертелась назойливая мысль и не давала покоя. – Что я сама, что ли, не доберусь? Ну, ей-богу, как с маленькой!» Серафима ворочалась на кровати и не могла уснуть. Почему-то постель ей казалась жёсткой. Она злилась, думала, а сон никак не приходил. «Опять же, смеяться надо мной будет, подшучивать. Достаточно с меня и тогдашних приключений! Да и девушка у него есть. О свадьбе по селу судачат. Поеду с ним, и сплетни поползут, мол, Таньку на Серафиму сменял. А мне на кой эти сплетни?!» 

Мысли о Дмитрии никак не желали её покинуть. Вспомнилось, как ездили за сеном и как он участливо помогал всю зиму. Кое-как дождавшись рассвета, решила уйти тайком, пока бабушка доит корову. Однако проскользнуть мимо старушки не удалось. Агафья быстро вернулась с полным ведром. Белая пузырящаяся пенка аппетитно колыхалась в ведре. По дому разнеслись запахи парного молока, сена и навоза. Бабушка поставила трёхлитровую банку, уложила в неё воронку с марлей, процедила парное кружево и принялась убирать вёдра и посуду.

– Чего ж ты не снедаешь? Меня дожидаесся? Так уже седьмой час! Торопись! Дмитрий, поди, ужо за воротами!
Досадуя на бабушку и злясь на себя, Серафима умяла пару блинов, и быстро одевшись, вынырнула на улицу, твёрдо для себя решив, что не поедет с Самохиным.
– Серафима! – окликнул её знакомый голос.

От неожиданности она вздрогнула и, словно застигнутая врасплох, опасливо обернулась. Дмитрий с интересом наблюдал, как она почти бегом выбежала из дома, совсем не заметив, что поодаль её дожидается грузовик. Серафима окинула его досадным взглядом и неспеша направилась к машине. Парень широко улыбался, что ещё больше её злило: «Сейчас опять подтрунивать начнёт!» Но Дмитрий поздоровался и без лишних разговоров помог взобраться в кабину и подал ей тяжёлую сумку с гостинцами.

Всю дорогу она молчала, слушая невероятные жизненные истории задорного водителя. Парень беззлобно шутил и смеялся, а девушка вяло улыбалась ему. Не зря в народе говорили, что Дмитрий – балагур. Но весёлые байки её не радовали: на сердце почему-то было тяжело. Когда грузовик въехал в райцентр, смешанные и противоречивые чувства с новой силой принялись терзать её: радостное желание увидеться с родными, расспросить Лёшку обо всём, что случилось в их жизни за эти долгие зимние месяцы, сменялось ледяным, спокойным ожиданием чего-то плохого и неминуемого. «Я им всегда буду чужой. Они никогда не станут моей семьёй», – вертелась в голове навязчивая мысль, от которой ей становилось тошно. Может ли человек в окружении родственников быть один, как перст? Серафима именно так себя и чувствовала: она была одинока и не одинока одновременно. Тётка перестала интересоваться жизнью племянницы, да и раньше она довольствовалась парой сухих фраз об её житье-бытье. Вывод напрашивался сам. Родня – это не оплот твоего счастливого существования, это не защита от одиночества и житейских неприятностей. В свои шестнадцать Серафима уже многое осознала, но именно сейчас, когда впереди маячили выпускные экзамены и предстоял непростой выбор жизненного пути, ей особенно не хватало понимания и поддержки от близких. Пусть даже это была семья тётки, но она всё равно ощущалась родной и желанной.

Попрощавшись с Самохиным, девушка неспеша направилась по адресу, указанному на конверте. Не зная села, блуждала несколько часов, пока очередной прохожий не довёл её до нужной улицы, где, действительно, в основном стояли старые приземистые домики. И лишь в конце возвышался высокий дом, который так подробно и с любовью описал Лёшка в своём письме. Низкий забор и синяя калитка. За оградой стоял ровный и аккуратный, недавно крашенный дом с большими окнами, без ставней. Рядом расцвели липы, оттого повсюду разливался приятный, сладко-медовый пьянящий аромат.

Серафима, крадучись, зашла во двор. Дом и впрямь был новый, из брёвен, ещё не обшитый рейками и не покрашен, как следовало бы. Она обошла его кругом – позади находился небольшой огородик с яблонями и смородиной, вдоль забора ершилась малина.

– А ты кто такая? – внезапно окликнула Серафиму женщина, с неподдельным любопытством оглядывающая незнакомку с ног до головы из-за забора.
Девушка от неожиданности бросила первое, что пришло в голову:
– Так я в гости … к тётке…
Женщина недоверчиво посмотрела на девушку и тут же нашлась:
– Так рабочий день. Тётка твоя на работе! А как зовут её?
– Любовь, – растерянно проговорила Серафима.
– Ну-ну, – в той же недоверчивой манере подтвердила она и, немного постояв у забора, отошла и вернулась к своим занятиям.
Серафима села на скамейку под деревом в ожидании хозяев. «Что же, я без подарков малым? Нехорошо. Нужно купить хотя бы игрушек…» – спохватилась Серафима, судорожно прикидывая, где она видела магазин и, вынимая кошелёк из сумки, направилась было на выход. Вдруг калитка протяжно скрипнула, во дворе послышались весёлые голоса. Девушка нерешительно выглянула из-за угла. Лёшка шёл вместе с Лизой и что-то ей увлечённо рассказывал, жестикулируя руками, но, увидев нежданную гостью, остановился и онемел, замолкнув на полуслове.
– Се-ра-фи-ма! – радостно кинулась к ней Лизка обнимать. – А мы не ждали тебя! Как здорово, что ты приехала!
Лизка подбежала и обхватила её шею своими тоненькими ручками. Лёшка сдержанно подошёл ближе и смущённо молчал. Оторвав от себя сестру, Серафима виновато промолвила, глядя то на брата, то на сестру:
– Так получилось. Я в мае хотела, – и с укором добавила, – потому что ни одного письма за две недели не получила!
Лёшка виновато улыбнулся, понял, что взгляд предназначался только ему и никому иному, но ни слова не проронил, молча отпер дверь и вошёл в дом.
– Входи, – коротко приказал, разуваясь на старом пошарпанном половичке, и в той же суровой манере обратился к Серафиме: – Чай будешь? Погрею?
– Да, проголодалась, – протянула Серафима, тайком оглядываясь кругом.
Лёша, деловито хозяйничавший у плиты, не замечал удивления сестры или делал вид, что не замечает.
– Дом такой, как ты описывал! Красивый! – с восторгом выдохнула девушка.
Лёшка украдкой бросил на неё взгляд, но промолчал.
– Мамка на суд поехала! – вклинилась в разговор Лизка. – А нам Славку с Иркой скоро забирать из садика. Пойдёшь с нами? Мы тебе всё здесь покажем: и школу, и детский сад! Тут магазины есть! В них столько всего! Ты себе не представляешь!
Девушка наблюдала за долговязой и угловатой сестрёнкой и невольно улыбалась. Совершенно не слушая сухие замечания брата, она радостно скакала по кухне, суетливо собирала на стол, подпевала, тут же что-то с жаром рассказывала, а тоненькие косички забавно прыгали вместе с ней. Лизка ещё не умела скрывать свои чувства и радовалась от всей души приезду «доброй и хорошей» сестры. Серафима, сама того не желая, заразилась от неё этим неудержимым позитивным настроением, принялась рассказывать о своей жизни в деревне, мимолётно упрекая брата в том, что не удосужился написать даже пару строк, из-за чего заставил её изрядно поволноваться. Алексей держал молчаливую оборону: не пытался ни оправдаться, ни отшутиться, что чаще всего делал раньше, совершив какую-нибудь оплошность.
После скромного чаепития с хлебом и салом отправились на «экскурсию». Лизка щебетала без умолку, утаскивая гостью за руку в магазин игрушек или в мебельный, где мама хотела купить модный шкаф. Серафима послушно следовала за сестрёнкой, невольно поддавшись её детскому обаянию. Лёшка вышагивал лениво и всё время отставал от них. Прогулка по райцентру никак не поменяла настроения парня, он напряжённо молчал, а когда забрали Славку с Иркой из детского сада, вовсе принялся ворчать на них всю обратную дорогу.

Серафима удивлялась переменам в брате: не узнавала в этом хмуром подростке когда-то жизнерадостного мальчишку. Она помнила его улыбающимся, он никогда не грустил и не злился, по крайней мере при ней, а тут затих, слова не вытянешь, а глянет бирюком – и вовсе сердце замирает.

– Вы идите, я по делам схожу, – вдруг спохватился у самого дома Лёшка. Серафима не успела возразить, когда он уже мчался прочь по улице.
– Лиза, что это с ним?
Девочка пожала плечами. Все разговоры прекратились, лишь только переступили порог дома.

На звук хлопнувшей двери выскочила тётка. Она окинула недоверчивым взглядом Серафиму, в её глазах промелькнула тревога и с лёгкостью можно было догадаться, о чём в этот миг она подумала: «Зачем приехала? Неужто что-то случилось?» Но в другое мгновенье, она вновь приняла на себя невозмутимый вид и, вытирая руки о старый полинялый передник, с облегчением сказала:
– Наконец-то пришли! Серафима, здравствуй! А чего не написала, что приедешь? Ну проходи! – и спохватилась. – А Лёшка где? Куда опять унёсся?
– Сказал – по делам, – как можно ровнее ответила Лизка, направившись в свою комнату, минуя кухню.
– Скоро будем ужинать! – крикнула ей вдогонку мать. – Малыми займись, переодень их!
Серафима прошла на кухню вслед за тёткой, но увидев мужчину, вальяжно сидящего за столом, остановилась и замерла в дверном проёме.
– Ну, проходи-проходи, будем знакомиться! – как можно дружелюбнее пригласил он жестом, но кривая ухмылка отталкивала и гнала прочь.
Девушка сделала над собой усилие, чтобы сесть рядом с незнакомым и неприятным мужчиной.
– Миша, я тебе рассказывала, это моя племянница, она осталась без родных, – сбивчиво попыталась объяснить Люба, виновато отводя глаза от пронзительного и тяжёлого взгляда мужчины.

Мужчина пристально посмотрел на девушку, потом медленно закурил папиросу, придвинул к себе ближе хрустальную пепельницу, стряхнул пепел желтоватыми пальцами, ещё раз внимательно оглядел девушку и лениво, как будто невзначай протянул ей широкую грубую ладонь:
– Михаил.
Девушка последовала его примеру и с напускной важностью, пытаясь придать своему голосу твёрдость, ответила:
– Серафима.
– Вот и будем знакомы, – крепко сжав её ладонь, процедил сквозь зубы мужчина, не выпуская изо рта папиросы. – К нам надолго?
Гостья пожала плечами:
– Да нет, погостить хотелось. Давно не виделись, – и виновато спохватилась: – Я тут гостинцев от бабушки привезла.
– Ой, да не надо было, – с лисьими ужимками заговорила Любка, жадно перенимая из рук племянницы сумки. – Мы и без того Агафье всем обязаны. Это я ей должна всякую всячину везти.

Серафима уселась на облупленный табурет и принялась осматривать комнату. Мебели в кухне было мало, и от того кухня казалась огромной: раковина, буфет с посудой, шкаф для крупы и обеденный стол с четырьмя табуретами.
– Да-а… Давненько не виделись. Так с декабря уж, почитай, четыре месяца, – помешивая суп, протянула Любка.

В такой неловкой обстановке Серафима была вынуждена коротать весь вечер. Даже семейный ужин не развеял смущения, которое завладело всем её существом. Лёшка пришёл после девяти. В это время все готовились ко сну, а Серафима играла с Иришкой в комнате. Она решила дождаться, когда брат зайдёт к ним, чтобы расспросить его об этом странном Мише. В этот момент на кухне послышались женская ругань и хлесткие удары, по-видимому, полотенцем:
– Ах ты, паскудник! Опять вздумал сбегать! Да я тебе! Ну-ка постой!
– Ты погоди, Люба, я с ним сам поговорю! Иди, иди!
Девушка недоумевающе посмотрела на Ирку. Та испуганно кинулась к ней и обхватила её шею. Лизка, бросив свои занятия, тоже пугливо покосилась на старшую сестру.
– Сейчас бить будут! – прошептала она и съёжилась так, словно это её собираются ударить.
И, действительно, послышался торопливый топот, и на какой-то миг всё в доме затихло. Откуда-то из глубины дома слышался низкий и напористый мужской голос:
– Я кого спрашиваю? Ну, отвечай!
Серафима притихла, силясь разобрать слова. Лёшка что-то невнятное отвечал, а мужик басисто ревел:
– Мать переживает за тебя, а ты цирк тут устраиваешь! Снимай штаны! Живо! Пороть тебя буду, как и обещал!
В ответ послышался дерзкий мальчишеский голос:
– Ты мне не отец, чтоб лупить! Ещё раз тронешь – совсем из дому сбегу!
Затем – глухое бурчанье, потом шаги и стук двери. Серафима выглянула в окно, за калиткой мелькнула фигура Лёшки. Она сунула куклу Иришке и бегом побежала одеваться. Дядя Миша проводил её тяжёлым взглядом, закуривая на кухне очередную папиросу.

Лёшку она догнала только в конце улицы. Он шёл остервенело, словно вбивая пятки в землю. Парень сильно вытянулся за прошедшие месяцы и уже был почти вровень с сестрой.
– Постой! Постой же! – хватала она за рукав парня, но тот вырывался и шёл прочь, а она почти кричала ему вслед: – От меня-то ты зачем бежишь?
Лёшка сделал ещё несколько шагов, потом резко остановился и крутнулся на пятках. В его глазах сияла неутолимая тоска, словно им завладело горе, которое невозможно пережить, которое точит и мучает его, следует по пятам и не даёт покоя. И этот взгляд почти взрослого мужчины, который хоть и был ещё щупленьким с длинной шеей и нескладным телом, но уже сейчас в нём угадывался твёрдый, упрямый, а, может, даже непримиримый характер.

– Толком расскажи, что у вас происходит?! – с тревогой проговорила Серафима.
Глаза его сверкнули яростными огоньками, но рассказать всё он не смел, лишь до белизны сжал губы.
–  Он часто тебя бьёт? – тихо и несмело спросила Серафима, приблизившись к нему.
В светлой лунной весенней ночи его глаза сверкали отчаяньем и обидой, ещё не возмужавший и не окрепший парень был уязвлён до глубины души.
– Куда ты идёшь? – не унималась Серафима, неминуемо сокращая расстояние и стремясь взять его за руку.
– Не ходи за мной! Иди домой! Что ты привязалась? – вскричал Лёшка, размахивая руками, словно отгоняя сестру от себя. – Ей лучше будет, если я не вернусь!
 Только сейчас Серафима догадалась, что происходило все эти месяцы в его семье. Он был предан матерью, и простить ей этого не мог: она уходила в другую комнату каждый раз, когда этот пришлый мужик унизительно избивал парня старым солдатским ремнём. Серафима чувствовала, что в брате что-то надломилось, он страдал и метался от этой внутренней боли…
– Я его убью! –  внезапно сквозь зубы процедил он.
Девушка испуганно вцепилась в его руку, заглядывая в бездонные карие глаза, он отводил взгляд. Серафима тихо притянула к себе брата и обняла, уткнувшись в его плечо, слёзы потекли по её щекам – она всё поняла, и ей вдруг стало больно где-то внутри, где бьётся сердце.
–  Не вздумай! Ты не такой! Ты сильнее! – сбивчиво шептала она.
Лёшка слегка обнял сестру, его руки дрожали, но говорить он не мог – предательски дёрнулись губы, и он с силой до крови их закусил, сглатывая подступившие слёзы.
Потом они долго говорили и не хотели идти домой, где всё Лёшке опостылело и было противно.

Возвратились, когда все уже спали. Любка не вышла даже встретить, не то, чтобы поговорить с сыном. В зале на диване посапывали меньшие, Лёшке и Серафиме постелили на полу.

В её голове кружился разговор, каждое слово застряло в памяти, как репей: «Ты больше не сбегай. Только хуже сделаешь. Сам понимаешь, что взрослого человека не переделаешь. Ты лучше в техникум поступай, пару месяцев доучишься и поступай». А он горячо шептал, уткнувшись в её плечо и не стыдясь своих слёз: «Мы переехали сюда, всё изменилось, стало только хуже. Думал – счастливо здесь заживём, по-другому. А мы для мамки вмиг чужими стали. Она на меня Лизку с Иркой оставляла, а сама по вечерам где-то пропадала. А два месяца назад привела этого Мишу. Как что не по его – он сразу ремнём лупить. И мать боится ему слово поперёк сказать! Вцепилась в него клещами, ему во всём вторит, меня во всём обвиняет!» 
Тишину прервали голоса, Серафима напряжённо прислушалась.

– Так ты за неё опекунские, что ли, получаешь? – слабо донёсся из спальни низкий голос.
– Ага, до восемнадцати.
– А чего она в деревне живёт? Почему ты не забрала её сюда?
– Она сама на этом настаивала. Я думаю, что так будет лучше для неё.
– А потом сюда заберёшь? И мне её тоже кормить придётся? В добавок к четырём малым?
Женщина недовольно выдохнула:
– Ну, поди, уж не тебе их кормить. На мне они все, голубчики, висят.
– Не знаю. Тут и без неё теснота, а с ней вообще друг на дружке спать будем. (Женщина шумно вздохнула.) А то гляди… Она не твоя дочь, пусть сама устраивается как-нибудь – уже взрослая. Нам твоих ещё на ноги поднимать нужно.
– Это и её дом, – категорично выпалила Любка.
– Как это?
– Я её дом продала прежде, чем этот купить. Это по закону так.
– И ты ей ещё скажи об этом, – хмыкнул мужчина.
– Не кури в постели! – сердито одёрнула тётка, скрипнула кровать, послышались шаги. – Хочешь, чтобы мы все сгорели от твоей папиросы?
– От папиросы ещё никто не сгорел!
– Много ты знаешь! – огрызнулась Любка и, немного подумав, сердито добавила: – Мне и Борьки хватает. Суд был, присудили мне выплачивать полторы тыщи рублей. Не хватало, чтобы и Серафима потребовала вернуть свои деньги!
– Вот ты и молчи. Погостит немного и уедет. Да и вообще, она учиться собралась… На кого она хотела?
– Не знаю. Мы об этом не говорили, – растерянно проговорила Любка.
– Ну, не суть. Комнату в общежитии ей уж точно дадут. Сироте-то! Со временем и личное жильё получит. Зачем ей сюда возвращаться? Не резон!
Любка промолчала.

Вскоре в доме всё затихло. Громко и тяжело захрапел Миша, ему вторил глухой храп тётки. Серафима сидела на постели и плакала. Ещё не рассвело, когда она покинула дом, даже не попрощавшись с родственниками.

10. НЕСЧАСТНАЯ ТЁТКА

Старые ходики отмерили полдень. В доме стало оживлённо. Бабушка Агафья копошилась на веранде у плиты.
– Так я не знаю, что с ней там приключилось. Молчит, – доносился приглушённый голос Агафьи до слуха Серафимы.
Старушка с кем-то обсуждала недавнюю поездку в Павловск.
Серафима на миг оторвала голову от подушки и прислушалась.
– Может, обидела её тётка… – донёсся тихий басовитый голос молодой женщины.
– Ох, Матрёна, не знаю. Кабы чего дурного там не произошло. Попробую с ней поговорить. Там посмотрим…
– Эх, хорошо Любка устроилась. Нажаловалась, что в нужде, и ни копейки девчонке не отправляет, а она здесь, бедная, надсаживается на ферме. Хоть бы совесть поимела родственница!
– Ишшо не вечер. Отольются кошке мышкины слёзки. Девчонке бы экзамены хорошо сдать, а там поступит, и забудется былое лихо, – и чуть подумав, добавила: – А то, что Симушка умеет работать, это даже хорошо, в городе одна не пропадёт. Помяни моё слово!

Дверь гулко хлопнула, голоса женщин затихали, удаляясь. Дом погрузился в тишину.
Неведомо сколько Серафима проспала. Тело всё ныло, слушалось н;хотя, каждое движение отзывалось болью. Вставать не хотелось, долго лежала, уставившись в потолок, слушала шорохи дома, тиканье часов, завывание ветра и скрип ставней.
За окном сгущались сумерки, в кухне зажегся свет и дом ожил в хлопотах Агафьи: забрякала посуда, заскрипела дверка печи, защёлкали дрова, забурлила вода в чугунке, и вскоре потянуло по всем комнатам ароматом свежесваренных щей.

Агафья заглянула в комнату, долго присматривалась в полутьме – спит ли девчонка или нет, неуверенно спросила:
– Вечерять пойдём?
Серафима пошевелилась, швыркнула носом, но промолчала. Старушка присела на край кровати, провела по ногам тёплой ладонью:
– Ну и чего ты? Чего?
– Просто я дурочка! – всхлипнула девушка. – Поверила ей, а она родной дом продала. Теперь я без своего угла осталась, – и вновь утёрла катившиеся слёзы пальчиками.
– Это ещё не горе. Ну и пусть радуется, что обманула тебя, что дом отобрала, ей всё отольётся, тут не сомневайся, – тепло заговорила старушка, поглаживая её по голове. – Пусть она радуется, что получила своё. А ты живи у меня. Я всё равно одна, а вдвоём нам веселее будет. Да и не обеднею я от куска хлеба и стакана молока.
– Так не могу я у вас постоянно… – не унимая слёз, говорила девушка.
Бабушка задумалась, не зная, как утешить сироту, как ободрить.
– Если стесняешься у меня жить, так знай, что дом твоей прабабки Евдокии целёхонек стоит. Сходи и проведай, может, жить там можно. Какой-никакой, а всё-таки свой угол!
– Этот тот, что в конце улицы?
– Он самый. Подновить его только, а так… Не хочешь со мной, живи отдельно.
– Сергей Иванович уговаривает пойти учиться на ветеринара. Говорит, из меня будет толк.
– Значит, хочешь здесь остаться? Может, это и правильно, как говорится, где родился, там и сгодился.

Конечно, Агафья приободряла девчонку. Она-то знала, что дом, оставшийся после прабабушки Евдокии, был ещё древней родительского: полы перекосились, с потолка от сырости штукатурка частично обвалилась, оставшаяся могла в любую минуту рухнуть на голову. Но как поддержать сироту, чтобы не отчаялась, не разочаровалась в людях и не обозлилась?..

Серафима вытерла слёзы рукавом кофты и неуверенно спросила:
– Разве так бывает, чтобы родственники из-за дома такое творили?
– Ох, внуча, и не такое бывает! Век поживёшь, такое повидаешь, не приведи бог! Есть такие люди, сами свою жизнь выстроить не могут, во всех бедах кого угодно клянут. Вот, например, Любка ухватилась за мужика своего, Борьку, пьяницу несчастного, видите ли, у неё любовь. Он и деньги все в доме пропивал, даже детям не на что было одежду купить, и её, дурочку, колотил. Она с ним нянчилась, пылинки с него сдувала. В итоге осталась одна с оравой ребятишек.

Серафима утирала слёзы, слушала бабушку и никак не могла понять: тётка столько зла ей сотворила, а бабушка её жалеет, называет неразумной и несчастной женщиной. А у этой «несчастной» всё хорошо: и дом есть, и дети, и новый муж. Где ж она несчастная?
– Что ж… Тогда подновим домик немного, потом въезжай и живи. А она пусть от своей жадности лопнет. Бог не Тимошка, видит немножко! Всё ей вернётся, окаянной!
– За что она так со мной? Ведь я с ней честно, а она…
– Ну как сказать?.. Не ты виновата. Любка сама по себе такая. Злая у тебя тётка. Всю жизнь зло на сестру старшую держала и, видно, по старой памяти и на тебя держит. Зависть это, зависть и непомерная жадность… – старушка внимательно посмотрела на заплаканную девочку, тяжело вздохнула и осторожно попыталась объяснить ей: – Видишь ли, не все такие добрые и отзывчивые, какими были твои родители. Мария была тихая и ласковая, никогда дурного слова я от неё не слышала. Брат у них старший был Михаил, на фронт его забрали, там и погиб. А самая младшая из них – Любка. Ох, и своенравная росла. Она была поздним ребёнком в семье, мать и отец в ней души не чаяли, баловали, многое позволяли. Вот и выросла девчонка капризная и себялюбивая. В начале войны Мария окончила курсы медсестёр и вслед за братом на фронт ушла. Всё хозяйство и заботы свалились на плечи Любки. Но война есть война. Всем тогда было тяжело. Из каждой семьи забирали мужей и сыновей. Страшно было…
– Так мама же вернулась! За дедом и бабой потом долго ухаживала!
– Всё верно. Мария вернулась, правда, вся больная. Жила вместе с родителями. А Любка ещё в конце войны выскочила замуж и переехала к мужу. С Борькой она жила плохо, хатёнка маленькая у них, а деток много народилось, как говорят, семеро по лавкам и все есть хотят. Поэтому Любка частенько бегала к родителям и жаловалась на свою несчастную долю. Однажды набралась наглости и предложила поменяться с родителями домами. Но те отказали. Ох, как кричала она на улице: «Вы меня не любите! Вам куды таки хоромы! А у меня орава какая! Вы всё для Машки стараетесь, а про меня забыли! А у Машки ни котёнка, ни ребёнка!» Дед твой был строгий, обрубил её раз и навсегда: «Вышла замуж – живи с мужем. Сама добро наживай, сама хозяйство умножай! Мы как могли помогали, полдвора скотины вам отдали!»
 
С тех пор Любка забыла дорогу в отчий дом. В то время вернулся твой отец. Мария разрывалась между стариками и больным мужем. А когда умерли родители, тебе уж годика три было, тогда-то и началась настоящая война. Любка, как дочь, имела право на долю в доме, но это по закону, а по-человечески – где ж она была, когда родителям помощь нужна была, уход и забота? Кто их в последний путь провожал? Правильно, Мария! Любка и носа не показала в тот дом. Зато после похорон пришла и такой скандал учинила, не приведи бог! «Отдавай, ¬– говорит, – моё наследство!» Мария тогда ей денег дала в счёт её доли. На эту сумму твоя тётка могла легко купить хороший, добротный дом. Но её муж, пьяница, всё пропил, а Любка продолжала винить сестру во всех своих бедах, вновь требовала деньги, скандалила. Но потом затихла и лет десять молчала. Остальное ты знаешь: взяла опеку над тобой и лихо провернула дельце.
– И что мне тогда делать?
– Решай сама. У тётки твоей умок с ноготок, не вдумчивая она. Если пожалуешься в опеку, то на неё дело заведут, а то и в тюрьму посадют. Ребятишек в детдом заберут. И тебя тоже! Так-то!

Девушка задумалась, в этот момент ей стало жалко не себя, а своих братьев и сестёр: лишать их дома и семьи было бы самым подлым и низким поступком. Пусть Любка была никудышной матерью, пусть творила зло, сама того не понимая, но зачем наказывать детей из-за нерадивой матери? Лишать детей семьи было бы вверх жестокости. А родных Серафима любила, какими бы они ни были: просто других у неё не было.

 Тем временем бабушка убежала на кухню и принялась вновь хлопотать у печи, втащила ловко большой противень с ватрушками и пирогами на лещадь, где дышало тепло, подрумянивая сдобу, смазала её гусиным крылом, обмоченном во взбитом яйце, и аккуратно задвинула обратно.

11. ЧТО В НЕЙ ЕСТЬ ТАКОГО?

Жизнь потихоньку налаживалась, появилось немало людей, желающих помочь сироте: вся улица интересовалась жизнью Серафимы. К дверям Агафьи несли мёд, мясо, домашнюю колбасу и сыр – сердобольные соседи старались помочь девушке, сокрушались о её нелёгкой судьбе. На это бабушка сердито бурчала: «Что ж, у нас денег, что ли, нет?! Дают подаяние, словно мы безрукие!» Матрёна успокаивала распалившуюся старушку: «Не сердись, люди делают это от сердца». Но Агафья почему-то не испытывала благодарности, а ещё больше негодовала. И не зря она сердилась. Вслед за людской помощью пришли и сплетни: «Девчонка прибедняется, а у самой полна хата добра», «Тётка её зовёт к себе, а та ни в какую. Свободы захотелось», «Казалось, такая скромница, а с Самохиным крутится. Неровен час, в подоле принесёт, будет Любке забот такую ораву воспитывать!» 

Дмитрий не обращал внимания на сплетни: о нём и не такое судачили. Парень часто по-соседски заглядывал к бабушке Агафье. Его порой и звать не приходилось: ещё беда не случилась, а он тут как тут, хватается за любое дело. Да и как не помочь по-соседски, когда в доме мужичка нет, и обе, старая да малая, маются и справиться не могут?!

В мае Агафья пригласила на разговор Дмитрия. Гостя старушка угощала чайком да стряпнёй, даже самогон поставила на стол. Дмитрий был в весёлом расположении духа, осмотрел празднично накрытый стол и задорно сказал, подмигнув Серафиме:
– Что-то ты темнишь, бабушка Агаша. Словно на смотрины позвала!
Девушка вздрогнула и поперхнулась чаем.
– Чего говоришь, негодник? Девчонка чуть не захлебнулась кипятком! Я тебя, Дмитрий, позвала о помощи просить, а не шутки шутить, – гневно осадила шутника Агафья.
После этих слов парень замолчал и потупил взгляд.
Агафья рассудительно продолжила:
– Серафима у нас сирота, сам, поди, знаешь, как её тётка обидела. Так вот, просить я тебя хотела, чтоб помог ты ей дом бабушки Дуни привести в надлежащий вид. Дом-то от времени покосился, да и внутри не весть, что твориться. Негоже в такой дом заезжать и новую жизнь начинать. А ты, парень, как я знаю, толковый, неплохой плотник – помнится, сам родительский дом перестраивал.
Во время неторопливой речи старушки Дмитрий жевал пирог, время от времени посматривал на потупившую взор девчонку, зардевшуюся маковым цветом. Та не могла себе места найти, так испугалась, что и глаз не смела поднять, сидела за столом тихая и рассматривала в чашке плавающие чаинки.
– Мы сходим и посмотрим, что там можно сделать, – бодро сказал парень, встав из-за стола.
Серафима вдруг подскочила на стуле, как ужаленная, и произнесла обиженно и совершенно невпопад:
– Деньги у меня есть!
Дмитрий захохотал громко и раскатисто, по всему было видно – такого ответа он не ожидал.

… Долго осматривали они дом, а когда закончили, Дмитрий сел на завалинку и закурил:
– Конечно, дел тут непочатый край: завалинку надо убирать и фундамент лить, может, нижние брёвна придётся заменить, окна все поменять – уже рассохлись, зимой от них холодом будет тянуть, однозначно пол менять, крышу заново перекроем. Пока всё. Сегодня всё прикину по материалам.
Серафима хлопала глазами и ничего не понимала. Дмитрий огляделся ещё раз, задержал взгляд на печке и подытожил:
– Печь сам переложу.
С этими словами он шагнул на улицу, а девчонка плелась за ним следом, как привязанная.
– Сколько у тебя? – ровно бросил он через плечо.
Она неуверенно выпалила:
– Семьдесят пять.
– Негусто, – протянул парень, бросил окурок в землю и придавил носком сапога.
– Так не надо убирать завалинку и окна менять, только пол да потолки сделать! – торопливо высказалась девушка, следуя за ним по пятам.
Дмитрий вышел на крыльцо, неторопливо нашарил пачку папирос в кармане, закурил и, прищурившись, задумчиво ответил:
– Посмотрим.
Последнее время почему-то было трудно разговаривать с ней, слова сами с языка не хотели слетать, будто вымучивал каждое слово, и шутка, как на зло, на ум не приходила. Порой это злило парня и обескураживало – не водилось такого за ним, чтоб как красна девица смущался. Хотя, если подумать, что в ней есть такого? Обычная, как и все…

И вроде знал он её сызмальства, и дружба меж ними водилась, относился он к ней как к сестрёнке, но всё же, когда она была рядом, в его душе возникали странные необъяснимые чувства, и даже на подвиги вдруг начинало тянуть с непонятной силой. Такое впервые произошло, когда Дмитрию было четырнадцать лет.

...Однажды Серафиме купили новый велосипед. Она колесила по переулку и радостно пела песенки. Оттолкнётся от земли, проедет пару метров, крутнёт раза два педали, опять остановится и снова отталкивается ногой.
В это время Дмитрий с отцом вернулись с покоса. Парень заводил коней во двор. В этот момент он увидел соседского мальчишку, коршуном кружащего вокруг маленькой тоненькой девчонки. Он бегал кругами, задирал Серафиму и пытался отобрать велосипед. Дмитрий скорым шагом направился к обидчику. Задира поднял тяжёлый гладкий камень и кинул его на колесо, новые блестящие спицы уродливо погнулись от удара, руль выбило из её рук, велосипед беспомощно завалился на бок.

Торжествовать злодей не успел: сильный удар сшиб его с ног. Мальчишка сидел на земле, недоумевающе вертел головой и утирал рукавом свой конопатый расквашенный нос. Спохватился было дать сдачи (оба парня были ровесниками), но Дмитрий с маху усадил его на задницу, потом грозно и страшно сказал:
– Ещё раз её тронешь – со мной разговаривать будешь.
Серафима плакала, взявшись за руль сломанного велосипеда, и не знала, как вести его домой. Дмитрий заглянул в её глаза и ласково сказал:
– Ничего. Починим. Не плачь, – и вдруг предложил: – Хочешь верхом прокатиться?
Они загнали велосипед во двор и убежали кататься на Булате. Дмитрий сидел позади и держал поводья, ловко обхватив крутые бока жеребца.  Серафима уселась впереди. Одной рукой парень придерживал девчонку, а то ненароком свалится с жеребца, ведь толком не умеет сидеть верхом, а тут ещё и без седла – вообще беда. Спустились вниз по переулку к реке, отпустили коня воды напиться.
– Ты знаешь, что кони самые верные животные? – спросил парень, наблюдая за Булатом, хлюпающим по протоке и жадно припадающим бархатистыми губами к воде.
– Вернее собаки? – заглянула в его глаза Серафима своей голубой стынью.
– Вернее, – кивнул парень. – Моего деда во время Гражданской войны конь вынес с поля боя. Он был ранен пулей, а конь к своим его принёс.
Серафима недоверчиво посмотрела на Дмитрия и наивно сказала:
– А я коней боюсь. Они лягнуть могут.
Парень засмеялся:
– И то верно. А ты сзади не подходи – тогда не лягнёт.
– И затоптать могут… – тише добавила девочка.
– Могут. Они змей топчут. Сам видел на покосе прошлым летом.
Жеребец выпрямился, встряхнул гривой, фыркнул и вышел на илистый берег. Дмитрий потянул Булата за поводья, похлопал по лоснящейся сильной шее, ловко вскочил верхом и подал руку Серафиме. Она ухватилась и легко, без натуги уселась.
Возвращаться домой не хотелось, и парень вдруг предложил:
– Сегодня у бабушки Ульяны пироги. Поедем к ней?
Девчонка живо закивала головой, и они отправились в гости.
Бабушка Ульяна разменяла уже седьмой десяток, но всё так же привечала гостей, особенно любила, когда к ней заходили внуки.

На крыльцо вышла сухонькая старушка. Её лицо было испещрено глубокими морщинами-сеточкой, седые редкие пряди волос выбивались из-под платка, тёмно-синие глаза горели какой-то строгостью и мудростью. Она согнулась от времени и передвигаться ей было неимоверно тяжело. Заметив у ворот жеребца с наездниками-ребятишками, она проковыляла к воротам, опираясь на клюку.
– Ох, Димушка, женихаешься уже? – радостно приветствовала бабулька. Она торопливо потянула тяжёлую старую створку ворот и впустила наездников во двор.
Парень смутился и не нашёлся, что ответить.
– Бабуль, а пирожки ещё остались?
– Ой, батюшки, они ж у меня в печи сидят! – досадливо всплеснула она руками и суетливо поковыляла в избу. На улицу вырвался приятный аромат хлеба. Из темноты комнат послышалось:
– Проходите, ребятки, отведаете моих шанежек.
Дмитрий привязал повод к ветхому забору и кивнул Серафиме, мол, идём за мной.
Посреди комнаты стоял стол, накрытый белой скатертью с ажурным узором. Затейливые цветы, листики, завитки, птички, которые соединялись тонкой сеточкой нитей и рождали замысловатое кружево. На божнице, на полке под потолком, где хранились старые, но всё же используемые в быту чугунки, горшки, крынки и берёзовые туески, на книжной этажерке – всюду лежали салфеточки с ажурной вязью. Старинная швейная машинка на кованной станине была накрыта такой же большой салфеткой с вышитыми фигурами девушек и парней, образующими круг. Одни девчата стояли подбоченясь, другие шли в пляс, размахивая платочком, парни выплясывали «казачка» и играли на гармошке.

Бабушка заметила любопытство гостьи и улыбнулась беззубым ртом:
– Это я ещё по молодости мастерила. Раньше девка не смела сидеть без дела. Собирались в чьём-нибудь дому, в сенцах, и на вечёрках друг перед дружкой соперничали, кто красивше салфеточку вышьет.
Она разлила чай, достала из буфета горсть конфет и насыпала в простую, выщербленную у края тарелку, а потом долго рассматривала девочку подслеповатыми глазами и наконец спросила:
– А ты чья такая?
– Надеждина! Серафима!
– А-а, знаю, отца твоего выхаживала после войны. Хороший он человек.
– Вы в больнице работали? – глаза девочки наполнились любопытством, она смешно таращилась на старушку.
– Не-ет, не в больнице, дома выхаживала. Помнится, в войну твой папка попал к немцам в плен, но вскоре сбежал и пришёл к своим. Он рассказывал, что из семерых выжили тогда, он и парнишка-артиллерист. Оба были без документов. Их долго допрашивали, а потом отправили в лагерь на поселение, как предателей.
Бабушка замолчала и задумалась.

...Это было в августе 44-го года. Тогда Алексей спасся, но не знал, какой ценой это спасение ему обернётся. Его долго допрашивали, а потом отправили в ГУЛАГ как предателя, потому что не сумел достойно принять смерть и сдался в плен, как последний трус. Война…и кто поймёт – предатель он, пособник фашистов, или настоящий коммунист, герой, чудом спасшийся от смерти?

Вернулся лишь в 49-м, измотанный, уставший, поседевший, как лунь, и потерявший всякий интерес к жизни. Пять лет лагерей оставили глубокий след в его душе. Мария лечила его, спасала, отогревала душу теплом своего сердца. Отогрела… Казалось бы, жизнь наладилась: по чужим углам не мыкались – жили у родителей Марии, держали небольшое хозяйство, Алексей устроился в колхоз, Мария работала в больнице. Но главное счастье всё никак не приходило: дети никак не рождались, возможно, на здоровье Марии сказались фронтовые годы.

Потом бабушка Ульяна встрепенулась, стряхнула остатки воспоминаний и продолжила:
– Вот он из лагеря вернулся больным – всё животом маялся. В больнице помочь не смогли, всё на операцию уговаривали. Так Мария меня позвала на помощь. Я с месяц ходила, травами отпаивала, живот ему сорванный правила. Потом рассказал, что пуп себе чуть не развязал непосильной лагерной работой.
У бабушки долго не засиживались: Дмитрию нужно было управляться по хозяйству, коней кормить, да и отец, наверно, заждался и уже сердился.
– Приходи к нам, сестрёнки рады будут, – сказал сквозь улыбку парень, ссаживая Серафиму с коня.

Серафима неслась в припрыжку домой. И уже забылся поломанный новый велосипед и противный соседский мальчишка Андрюха Дворкин.

12. НЕ ПРОЯСТ – НЕ ЛЕЗЬ!

Дмитрий всегда был занят, ни минуты не сидел без дела. Отец по праву считал, что парень стал настоящим хозяином. Коли требуется, то сам загородки для скотины обновит, клетки для курей и кроликов сколотит, подправит покосившийся забор или подлатает прохудившуюся крышу – ничто не могло ускользнуть от внимания парня. Работа кипела в его руках, всё ему было по плечу. Умел и коров подоить, да и братьев учил с ними управляться. Местные косились на Самохиных: бабье дело делают, насмехались, зубоскалили. Но братьев было не пронять, дружно ухаживали за скотиной: поили-кормили, навоз убирали, застоявшихся коней выгуливали.

С приходом весны прибавилось забот. Кроме работы по хозяйству и помощи отцу, требовалось исполнить данное слово Агафье: помочь сироте с завалившимся домом.  Дмитрий сколотил небольшую бригаду из двух пришлых мужиков, кои сведущи в строительстве и в плотницком деле. Серафима каждый день приходила к оголённому дому, с опаской наблюдая, как мужики ловко, совершенно не боясь высоты, шныряют по стенам старого домика, разбирая ветхую и прохудившуюся дощатую крышу.

– Эй, Самохин! К тебе хозяйка пришла! – окликнул парня крепкий жилистый мужичок и деловито добавил, спрыгивая с мостков: – А мы на перекур!
Дмитрий воткнул топор в колоду и подошёл к Серафиме. Она смущённо протянула ему большую железную миску с пышными ароматными пирогами:
– Круглые – с картошкой, маленькие – с вареньем, а внизу треугольные с яйцом и луком, – пока докончила второпях фразу, до ушей покрылась алыми пятнами.
Парень довольно улыбнулся и перенял угощенье из рук смущённой девушки.
– Так мы до зимы не управимся на таких-то харчах! – сквозь улыбку проговорил он. – Ты моих работников так откормишь, что они и на крышу не смогут влезть!
– Не преувеличивай, Матвеич! – подцепив из миски пузатый пирог, с улыбкой сказал поджарый смуглый мужик с густой чёрной бородой. – На таких пирогах работать веселее!
Дмитрий усмехнулся и тоже из миски вынул круглый пирожок. Серафима с удовольствием наблюдала, как её стряпню уплетают мужики, не переставая нахваливать угощенье.
– Может, вам чем-нибудь помочь? – неуверенно спросила Серафима у Дмитрия. – Я бы могла что-нибудь тоже делать.
– Спасибо за помощь, хозяйка, но пока справляемся! – вклинился в разговор жилистый мужичок.
При слове «хозяйка» Серафима засмущалась, тут же мысленно отдёрнула себя: «Опять краснеешь!»
– Тимофеич деньгами не хочет делится! – засмеялся бородатый, кивая на друга.
– Ещё успеешь помочь! – ласково глядя в глаза, сказал Дмитрий.

Каждый день Серафима приходила и оглядывала окрепший остов дома, радовалась. Она тайком наблюдала за работой мужчин, иногда помогала, если попросят. Вскоре начали устанавливать стропила.

Жара стояла невыносимая, и мужики ходили по стене дома, обнажив торсы и загорев до бронзового цвета. Серафима невольно залюбовалась Дмитрием. Его сильное, молодое атлетически сложенное тело, притягивающее девичьи взгляды, было результатом упорного ежедневного труда. У Самохиных повелось издавна вставать с рассветом и ложиться с заходом солнца. Так трудился его отец, дед и прадед. Дмитрий никогда не отлынивал от работы, в отличие от Захарки, понимая, что кроме него никто не сделает. Он любил трудиться, потому что в этом видел источник стабильного существования и процветания его семьи.

Рядом с Дмитрием жилистый и худой Николай Трофимович казался скелетом, обтянутым скупыми мышцами. А плотный бородач Афанасий Агеев, заматеревший и заплывший жирком, а заодно и ленью.

– Ну, а гвозди-то где? – возмущался бородатый мужик, и тут же подталкивал второго. – Шуруй за гвоздями!
– Тебе ближе, шуруй сам! – упорствовал жилистый мужичок.
– Николай! – недовольно обратился Дмитрий к бородатому мужику. – Вы уж решите что-нибудь меж собой, вечер уже, а тут дел ещё невпроворот!
Услышав мелкую перебранку, Серафима отбросила грабли в сторону, которыми сгребала мелкий мусор у дома, подхватила небольшой ящик с гвоздями и натужно пошла наверх по шатким строительным лесам.
– Куды ты? – с опаской вскрикнул Агеич. – Свалишься же!
– Не мешай ей! Пусть влезает! – резко оборвал Трофимыч, наблюдая за помощницей, широко улыбаясь щербатым ртом.
Девушка втащила ящик на стену, его участливо переняла пара крепких рук.
– Сама спустишься? – тут же поинтересовался бородач.

Она неуверенно кивнула, но помедлила. В их сторону направился Дмитрий, не дождавшись гвоздей, он хмуро и уверенно шагал по тонким досочкам, наваленным на матицы, не опасаясь свалиться вниз. Серафима невольно залюбовалась ловкостью парня. Её взгляд украдкой скользнул по обнажённому торсу, но, встретившись с его глазами, она невольно вздрогнула. То ли колени подкосились, то ли голова закружилась от высоты, она и сама не поняла, что произошло. Однако почувствовала, что теряет равновесие, пару раз взмахнула руками, в надежде ухватиться за ближнюю стропилу, но промахнулась. Дмитрий в этот миг оказался рядом и успел подхватить девушку и вытянуть на доску.

– Ну говорили же, сиди внизу! – буркнул он и сурово хлестнул: _ тебя не просят – не лезь!
Девушка с опаской слезла с мостков и больше не порывалась помогать мужикам, дабы не услышать колючие замечания и ненароком не свалиться. Однако обидное замечание Дмитрия задело не на шутку. Теперь она про себя крепко зареклась не ходить больше к дому, не попадаться на глаза Самохину.




13. СВАДЬБА

В начале мая на улице Рабочей собрались гулять свадьбу Гордея и Натальи. Девушка уже засиделась в отчем доме – двадцать первый годок пошёл, как говорится, пора и честь знать. В усадьбе Гордея приготовления к празднику шли полным ходом: мужики вытащили столы на улицу, женщины с раннего утра готовили праздничные блюда. На кухне было шумно и душно от работавшей газовой плиты и печи.

– Галя, ты ещё гуся не ощипала?
– Нет! – неслось из другого конца кухни. – Я только картохи начистила. Варить ставлю.
– Так не успеет же гусь приготовиться! – возмущалась мать Гордея, Нина Прокофьевна, – и печь уже остыла! Ленка! Ленка! Яблоки где?
– Какие яблоки? – оттирая сковороду от нагара, откликнулась женщина.
– Ну, гуся же в яблоках запекать хотели!
– В корзине под скамьёй погляди!
– Компот где? Десять банок компота доставала! – возмущалась родственница Нины Прокофьевны, Лидия Кирилловна.
– Уже унесли во двор!
– Господи! Огурцы с помидорами забыли достать! Салаты вот стоят! А закуска где?
– Солонину на стол по тарелкам разложите. Маринованные арбузы где-то здесь стояли! – командовала Нина Прокофьевна.
– Да здесь всё. Не суетись! – неслось в ответ.
– Поди, уж хватит? – хозяйка досадливо осматривала блюда, полные разносолов и салатов.

Нина Прокофьевна считалась среди родни самой молодой свекровью. Ещё не минуло ей сорока, как женила она своего первенца Гордея. Помощниц у неё было много, стол наполнялся всевозможными блюдами, в печи пеклись пироги, на плитах бурлила вода, кто-то нёс кастрюли с домашними деликатесами, загодя приготовленными для празднества. Нина Прокофьевна беспрестанно поглядывала на часы – вот-вот нужно ехать на регистрацию брака, а столько всего переделать требуется, чтобы не упасть в грязь лицом перед новыми родственниками.
– Да, ты не бегай, как оголтелая! Почти всё готово. Сейчас гуся в печь посадим, и к трём часам всё будет готово! – успокаивала её Лидия Кирилловна.

Дом Гордея напоминал сердитый улей, где все торопились, сталкивались, ругались.
– Не переживай ты так! Наталья тебя ещё матерью назовёт, – шепнула ей сестра, припомнив недавний разговор.
– Ох, не знаю… Что ты не знаешь, что ли, современную молодёжь? Не всякая готова делить счастье и горе пополам. Чуть трудности – разводиться бегут.
– Ну что ты на неё наговариваешь? Они год дружили с Гордеем. Разве не так?
– Да так-то оно так. По любви ли?
– Какие-то ты речи ведёшь, Прокофьевна, несуразные…
– Ой, да ладно, – сердито махнула та рукой.

Нина Прокофьевна негодовала, потому что сын невестку привёл из «сложной», как она говорила, семьи. Сложность заключалась в том, что семья Натальи была известна в селе с негативной стороны. Двое её братьев угодили по малолетке за решётку и, хотя уже освободились и жили честным трудом, однако вызывали у Нины Прокофьевны крайнюю неприязнь и недоверие. «Вот только с Ерофеевыми и не хватало родниться! – возмущалась она. – Они же поголовно уголовники!» Да и Наталья была девушка своенравная и непослушная: учиться, как наказывал отец, не поехала, в колхозе осталась дояркой, да и Гордею не дала ехать учиться, когда ему предлагали поступать от колхоза.

– Ну на кой такой красавице мой Гордеюшка? Они же неровня! Чует моё сердце: брюхата Наталья! – с тревогой говорила Нина Прокофьевна.
– Так и радуйся! Внуков скоро понянчишь! – подбадривала её Лидия.
На улице столы уставили всевозможными угощениями, кои бывают в деревне. Встревоженная хозяйка сердито повторяла:
– Ну кто ж в мае-то женится?! Примета плохая!
– Что ж, примета, – вторила ей бабка Нетопыриха. – Фрухтов на стол не поставить – вот беда! А то поставили бы на стол яблоки, груши, дыни с арбузами, и не пришлось бы тратиться!
– Тебе бы всё деньги считать! – толкнула её бедром Лидия, неся в руках банку компота к накрытому столу.
Нетопыриха фыркнула, лениво подалась в сторону.
На свадьбу были позваны не только вся многочисленная родня, но и, конечно, соседи – такие события принято праздновать всей улицей.
 
… Необычайное оживление было и в доме бабушки Агафьи – сёстры Самохины вместе с Серафимой собирались на свадьбу и принаряжались.
Серафима стояла перед зеркалом и недовольно себя оглядывала с ног до головы. Васильковое платье, узкое в талии и со свободной пышной юбкой, удивительно подчёркивало её красоту, вся фигурка казалась хрупкой и утончённой, но особенно ярко сияли её голубые глаза, словно впитавшие в себя кусочек голубого неба.

Но девушка не обратила на это внимания, она с досадою оттягивала подол платья, стремясь чуть удлинить его и прикрыть колени.
– Да что ты стесняешься? – возмущалась Ольга, перебирая нехитрые наряды подруги. – Это платье само то. Смотри, какое весёленькое, и ты в нём хорошо смотришься.
Серафима ловко расстегнула замок на спине, выскользнула из него и смущённо проговорила:
– Оно слишком короткое!
– Ну, подожди! – уговаривала Ольга. – Оно лучше всех остальных сидит на тебе. Ты в нём, правда, хорошо смотришься.
– Вот было бы у меня такое платье, я бы из него не вылазила, – с завистью проговорила Марья.
Серафима содрала небесно-голубое платье с вешалки и небрежно протянула подруге:
– Бери. Дарю.
Та с недоверием посмотрела в ответ, прикинула к себе, повертелась у зеркала и тут же с сожалением повесила его обратно:
– Ну да. Мне-то оно малое.
– Меньше булки нужно было трескать! – упрекнула сердито сестра.
– У меня кость широкая! – попыталась оправдаться младшая и, надув губки, села на кровать с обиженным видом.
Серафима огорчённо посмотрела на Ольгу, но та даже не думала извиняться, она была занята куда более важным делом.
– Смотри, что у меня есть! – из сумочки она вытянула чёрную коробочку с маленькой щеточкой и совершенно новую губную помаду нежно розового цвета.
– О, божечки! А мне дашь? – подскочила Марья, протягивая руку к помаде.
Ольга осадила её холодным взглядом и важно сказала, вздёрнув бровь:
– Посмотрим.
 Серафима тем временем вынула из шкафа бежевое платье в мелкий цветочек и задумчиво уставилась на него.
– Ну, нет! В этом ты будешь, как бабка старая!
Не слушая подругу, она упрямо натянула на себя неказистое бежевое платье и твёрдо ответила:
– У меня другого нет!
Ольга, чуть наклонив на бок голову, оценивающе посмотрела на подругу и задумчиво сказала:
– Если ты пойдёшь в этом платье, то я с тобой не буду общаться. Это платье бабушки Агафьи!
– Да ну тебя! – надула губки Серафима. – Это мамино!
– Ещё лучше! – скривила гримасу Ольга и потянулась в шкаф за васильковым платьем. – Надевай это, иначе ты мне больше не подруга!
Серафима обижено надулась, но всё же надела ненавистное платье, молния весело вжикнула, из-за спины выглянула довольная подруга и добавила: – А теперь волосы!
– Что волосы? – испугалась девушка, на минуту ей почудилось, будто Ольга схватит со стола ножницы и отрежет её косищу.
– Волосы лучше распустить! У неё волосы вьются – красиво будет! – восторженно подхватила Марья.
Подруги вдвоём принялись за причёску, над которой колдовали долго. Повертев Серафиму и убедившись, что задумка удалась, Ольга открыла коробочку с тушью, слегка плюнула на чёрную краску, провела по ней кисточкой и лёгкими движениями нанесла тушь на свои ресницы, затем то же самое проделала и с подругой. Серафима внимательно следила за каждым её движением, но боялась дёрнуться: если щетинки угодят в глаз, полчаса прорыдаешь от боли.
– Да, у тебя от природы хорошие ресницы, и можно пока их не красить, – деловито заметила Ольга, закончив с макияжем подруги. – Однако глаза у тебя стали такие огромные! Как с модного журнала!
Марья с завистью следила, как сестра с подругой прихорашиваются и, заметив, что те отвлеклись и забыли о ней, подхватила оставленную без присмотра на столе тушь и быстрыми движениями начала краситься, но второпях ткнула щетинкою в глаз, вскрикнула от боли, и широкая чёрная дорожка пролегла по нежно-розовой щеке. Старшая сестра и не думала ругать недотёпу, она так звонко рассмеялась, что уже не от боли, а от обиды плакала Марья:
– Вечно ты надо мной смеёшься!
– А ты слушай старшую сестру, и не буду смеяться!
Пока Марья бегала умываться на кухню, девушки воспользовались моментом и обновили помаду, цвет которой оказался весьма подходящим обоим.
– Ох, вы копуши! – заглянула в комнату бабушка. – У Тереховых уже невесту привезли, всё просмотрите!
Подруги попеременно погляделись в зеркало и выскочили вслед за старушкой на улицу.

…Наталья и Гордей сидели во главе стола. Молодая жена смущённо улыбалась на поздравления, а Гордей светился от счастья и важно кивал.
– Посмотри на жениха, – шепнула Ольга подруге. – Будто в лотерею выиграл!

Серафима еле сдержалась, чтобы не хихикнуть. На глаза попался Дмитрий, она с интересом принялась наблюдать за ним. Парень сидел за праздничным столом хмурый, ни единого куска со стола не брал, всё по сторонам поводил глазами, наверно, кого-то искал. То и дело перед ним вертелась в красном платье Глашка. Она деловито облокотилась на край стола и о чём-то с ним разговаривала, но все её речи, будто не долетали до слуха Самохина. Он отвечал ей неохотно, отводил взгляд или отворачивался, всем своим видом показывая пренебрежение девушкой. Вскоре Глашка горделиво выпрямилась и удалилась от наскучившего ей собеседника. В толпе уже повеселевших гостей танцевал с девчатами Захарка, Ольга тоже ушла с ухажёром, Марья сидела на лавке и тоскливо посматривала по сторонам – её брала досада от того, что парни не обращали на неё никакого внимания.

Справа от Дмитрия сидел отец Татьяны, Макар Тимофеевич. Мужик радовался и пил от души, стопка за стопкой опрокидывалась в его широкое горло за здравие молодых. Спустя час беспрерывных тостов он захмелел, и понесло мужика на разговоры:
– А Танька-то моя какова? А? Пригожая девка?
Дмитрий смолчал, но весь напрягся, ожидая какого-то подвоха.
– Вон, смотри, за ней Мишка как ухлёстывает! Хорош зятёк! – и с маху хлопнул по спине парня так, что тот лёг грудью на дощатый стол и захлебнулся воздухом.
– Потише, Макар! – недобро пробасил Дмитрий в ответ и немного отодвинулся от мужика.
– Упустил ты мою дочку! Свататься надо было, а не клювом щёлкать! – смеялся охмелевший мужик.
Неожиданно Дмитрию на глаза попалась Татьяна. Она, действительно, стояла рядом с трактористом Мишкой Гордиенко и о чём-то щебетала, кокетливо улыбаясь, потом взглянула на хмурого Самохина и, задрав свой курносый носик, демонстративно отвернулась. Рядом всё не умолкал Макар, он не слышал предупреждения парня, махал руками в стороны, что-то рассказывал о своём будущем зяте, хвастался, время от времени толкая его то в плечо, то в бок:
– Ты представляешь? Прям так подходит и говорит мне: «Отдай, Макар, Татьяну за меня! Люблю её, спасу нет!»
Заиграл медленный танец. Сзади прошла Серафима, задев пышной юбкой парня. Дмитрий обернулся и увидел девушку. Серафима собиралась присоединиться к Марье и посплетничать о своём, о девичьем, как кто-то легко тронул её за локоть. Она удивлённо обернулась и смущённо улыбнулась, а Дмитрий протянул ей руку, приглашая на танец. Она легонько положила тонкую ладошку на его горячую широкую ладонь. Дмитрий никогда не танцевал и теперь испытывал некую неловкость. Он чувствовал, как нежные холодные пальчики лежали в его левой руке и про себя отметил: «Замёрзла».
– Ты перестала к нам заглядывать, – в его голосе прозвучала игривая усмешка.
– Я вчера к вам заходила, – прищурившись, посмотрела на парня, словно хотела подловить на забывчивости.
– Нет, я про бабушкин дом, – сквозь улыбку заметил он.
– Последнего раза хватило. Чуть не грохнулась, – на нежном личике появилось жалостное выражение и холоднее добавила:¬ – Сам просил не лезть.
Дмитрий слушал внимательно, а потом задорно подмигнул и весело сказал, будто и не слышал её колкости:
– По твоей стряпне все скучают. Скоро работать перестанут и начнут бастовать.
Казалось, Дмитрий забыл в горячности брошенного едкого слова или мастерски делал вид, что не помнил сказанного…
Она еле заметно улыбнулась и неуверенно проговорила:
– Тогда приходи к нам на чай.

Дмитрий слегка улыбнулся уголками губ, но не успел ответить на приглашение, как на глаза попалась Татьяна, увлекаемая Мишкой на танец. В его груди что-то натянулось и, словно затрещало, как тонкая тетива перед выстрелом. В один миг он готов был оставить Серафиму, кинуться к Мишке и утереть наглую улыбку с его лица, но, с трудом уняв гнев, он постарался скрыть своё негодование под натянутой, рассеянной улыбкой и блуждающим взглядом. Между ними повисла неловкая пауза. Серафима безучастно смотрела по сторонам. В такие неловкие моменты нужно хоть что-то сказать, например, рассказать интересную короткую историю, но именно в этот миг улетучились все занимательные байки. Дмитрий перевёл взгляд на Серафиму, изучая вблизи её по-детски милое личико, и сам не заметил, как схлынул гнев и появились в душе иные чувства.

Серафима вдруг остановилась, слегка наклонила хорошенькую светлую головку и отстранилась. Дмитрий на мгновение опешил, задержал её руку, не желая отпускать. Но потом понял, что музыка закончилась и над двором повисла тишина. Он неохотно отпустил её ладонь и проводил до стола. В последний момент, спохватившись, накинул ей на плечи свой новенький пиджак. Серафима удивлённо вскинула глаза, но парень уже ушёл к несостоявшемуся тестю.

Макар был пьян, язык его еле ворочался во рту, он нёс несусветную околесицу. Дмитрий, лениво кивая, раз за разом отставлял в сторону пустую рюмку. Ревность не давала покоя парню и жгучей обидой обжигала внутри. Он старался заглушить эти чувства, запивая самогоном. Голова его налилась тяжестью, и он перестал понимать, что говорит ему Макар. Рядом присела Татьяна, пару раз она взглянула на Самохина, но высокомерно, с прищуром. Между тем в голове пронеслась шальная мысль: «Может, и впрямь поговорить с Макаром? Посвататься?» Видя, как легко и непринуждённо от него ускользает девушка, парень решил взять ситуацию в свои руки. Дмитрий придвинулся ближе к Макару, кашлянул в кулак, открыл было рот в доверительной беседе, но рядом Глашка стрекозой порхнула и все мысли подолом смела. Она цепко схватила его за руки и повела танцевать, он поддался. Девушка крутилась вокруг него, прижималась, тёплая рука временами чувственно сжимала его пальцы. Парень не отталкивал, кидал на Татьяну холодный взгляд, распалял её чувства, дразнил несостоявшуюся невесту. Девушка собралась было уйти с торжества. Дмитрий легонько отстранил от себя Глашку и решительно направился к Татьяне.

– Зачем ты с Мишкой крутишься? – выпалил он со злостью, отведя её в сторону подальше от посторонних глаз.
– Я не кручусь, а танцую. Ты ведь Серафимой был занят! – высвобождая свою запястье из рук жениха, холодно ответила она, но заметив на лице парня непонимание, решила пояснить: – Тебе самому должно быть совестно: то ты зимой с ней за сеном едешь, потом всю зиму у Агафьи пропадаешь, якобы помогаешь старухе, теперь и дом принялся Серафимке чинить. Вся округа видит, как ты её обихаживаешь, в женихи набиваешься!
– Ты о чём? – растерялся парень. – Агафье помогали мы всегда, она вдовствует с войны.
– Ага! А Серафима, значит, под руку подвернулась! Правильно про тебя говорили, что ты бабник!
Девушка крутнулась и почти бегом подошла к Мишке, спустя минуту они вместе ушли. Дмитрий удручённо сел за стол, и тут же рюмка оказалась в его руках. В захмелевшей голове мысли путались, но он с жаром кому-то доказывал, что бабы – народ непостоянный, верить им нельзя. Он курил одну за другой, смотрел сквозь дым на веселящихся людей непонимающим взглядом. Хмель овладевал его разумом всё больше и больше. И спустя некоторое время он поднялся из-за стола и побрёл, пошатываясь, мимо веселящегося и гудящего народа, неловко толкнул Захарку в спину, похлопал по его плечу и удалился.
Становилось прохладно. Попрощавшись с подругами, Серафима хотела было повесить пиджак на спинку стула, где раньше сидел Дмитрий, но не нашедши его среди веселящихся, передумала и направилась домой.

– Чего ты вертишься вокруг Димки? Ещё и пиджак его на себя нацепила! Жениха, что ль, себе нашла? Между прочим, у него девушка есть, а из-за тебя она теперь рыдает! – накинулась на Серафиму откуда-то взявшаяся Глашка.
Серафима недоумённо смотрела на неё. Та, не дождавшись ответа, недобро зыркнула, крутнулась и ушла в толпу танцующих.
Дмитрий, тщетно поискав Татьяну (её нигде не было – ни в доме, ни во дворе, ни на задах огорода), уселся на лавку, вяло наблюдая за парами танцующих. И уже не ревность, а возмущение клокотало в нём. На беду, куда-то делся и Мишка, крутившийся весь вечер подле Татьяны. Парня одолевали злые мысли.

– Самохин, потанцуем? – зазывно качнула бедром Глашка и тронула его руку.
Дмитрий чувствовал, что сильно опьянел, а в таком виде не должно ему являться перед родителями, тяжело встал из-за стола, натолкнулся грудью на Глашку, посмотрел на неё пустым взглядом, и, даже не ответив ей, прошёл мимо.

Ноги несли его прочь. Он и сам не понимал, куда идёт. Лишь на своей улице понял, что спускается к реке.
«Окунусь, может, хмель слетит», – подумал он и сел на берегу. В затоне течение реки ослабевало, а глубина была всего по грудь, поэтому с начала лета молодёжь именно здесь начинала купаться. Но сейчас ещё было прохладно. Дмитрий лениво стянул сапоги. Сзади послышались лёгкие шаги – Глашка увязалась за ним, шла, спотыкаясь и тихо ругаясь, разглядела в темноте парня и неуверенно приблизилась. Что-то страстное шептала она, обвив его шею руками и сверкая своими кошачьими глазами. Парень смотрел на девушку сквозь пелену хмеля и не всякое слово понимал. Он легонько отстранил её от себя. Глашка с обидою отступилась, надула губки, но уходить не спешила. Посидев так несколько минут, он начал раздеваться. Голова кружилась, подступала дурнота. Он и не помнил, когда в последний раз пил спиртное, разве что после возвращения со службы. Кругом всё кружилось, он долго сидел, ухватившись за колени, но волчок не унимался, всё нёсся и нёсся кругом. Откинулся навзничь – звёздное небо качалось, убаюкивало, а Глашка рухнула на колени, не боясь замарать своего ярко-красного платья, ползала рядом и что-то невнятное лепетала, прикасаясь холодными пальчиками к его шее, роняя голову на его грудь и обнимая его.
– Ведь не знаешь ты, Дима, что я давно тебя люблю, – девушка взяла его лицо в руки и шептала, горячо покрывая поцелуями. – Неужто ничего не видишь, не замечаешь?

…Утром Дмитрий очнулся у реки под берёзами, тяжело сел, не мог сразу собрать ни рук, ни ног, словно всё тело не желало ему подчиняться, стало тяжёлым, свинцовым, сильно ныла голова, мысли текли вяло и тягуче. Лениво натянул сапоги, подхватил рубашку и побрёл домой – отец и мать, наверняка, его уже потеряли, может, даже тревожатся.

14. ПОКОС

Дожди щедро напоили сенокосные луга, и те созрели с невиданной скоростью. Ступив в это зелёное море, утонешь по пояс в его сочной гуще. Здесь, среди острых стеблей полевицы, тёмной зеленью завивался кудрявый клевер, а тимофеевка, покачивая на ветру продолговатыми пушистыми головками, словно приветствует неведомого путника. Козлятник и люцерна рассыпали свои фиолетовые соцветия, драгоценными камнями среди изумрудной травы. Мятлик и пырей волнами колышутся, вторя дыханию ветра.
В конце июня люди стали собираться на покосы за реку. Бабушка Агафья уже зарекалась сбыть со двора коровёнку, но в это лето пожалела и решила ещё год подержать, пока сама в силе, да и девчонке полезно пить молоко, ведь растёт же ещё. За помощью пошла к соседям, так сказать, поклоны бить.

– Здравствуй, Матвей Егорыч, – окликнула она старика, завидя его сидящим на ступеньках крыльца.
Всё утро старик чинил сапоги, ловко подбивая маленькими гвоздиками подошву, услышав Агафьин голос, встрепенулся:
– О, соседка! И тебе не хворать! Чего пожаловала? К жене моей, поди?
– Да нет, к сыну твоему старшему пришла сговариваться на счёт работы.
Матвей удивлённо дёрнул усами и протянул:
– Вона что!
На крыльцо вышел Дмитрий. По давней привычке даже летом ходивший в сапогах, оттого под его ногами доски громыхали сердито и гулко.
– Не откажи в просьбе, – умоляюще пропела Агафья, – помоги мне в ентот год сенца накосить на нашу коровёнку. За работу заплачу, даже не сумневайся.
Дмитрий, прищурившись, оглядел сухонькую старушку и проговорил сквозь улыбку белых ровных зубов:
– Завтра с утра и начинаем косить. На переправу уходим в пять часов. Присылай свою квартирантку – будет ворошить сено с сёстрами. Так и сладимся – баш на баш. Только знай – на два дня уходим, харчей ей собери побольше.
Агафья ушла довольная, Серафима никогда ей в помощи не отказывала, за пост;й и добро умела платить ответным делом. Да и как можно отказать сердобольной старушке?

Матвей Егорыч ревниво поглядывал на сына, тот в полную силу стал хозяйничать, не оглядывался на отца, за советом подходил редко, всё своим умом решал. Придя из армии и устроившись в колхоз, Дмитрий приготовил дом к перестройке, всех домашних на уши поднял и за одно лето надстроил второй этаж с тремя небольшими комнатками и красивой винтовой лестницей, собственноручно сделанной до последней балясины столяром Николаем Трофимовичем. Местные сразу стали дом «усадьбой помещика» называть: выглядел теперь он богато, стоял гордо, выше приземистых пятистенков и стопочек.

На следующий день Самохины поджидали девушку у своих ворот. Кони нетерпеливо фыркали, чуя долгий поход, безмерное луговое раздолье и свободный выпас на заливных лугах. В телегах уже были уложены литовки, грабли, узлы со съестным, вещи для ночёвки, брошены старые шубы, широкий полог из плотной серой ткани, кошма.

Серафима кинула свой узел в угол телеги, и сама ловко уселась. Кони тронулись, мерно поскрипывали оси колёс, лениво мелькали дома. Улица замерла в предрассветный час. Кругом ни души, даже птичьих голосов было не слышно. Матвей Егорыч, то и дело что-то спрашивал у Дмитрия, щебетали и хихикали Ольга с Марьей. Позади Гнедко тянул вторую телегу с Захаром и Гришкой, вернувшимся по весне со службы. Братья весело разговаривали, изредка доносился громкий смех сквозь фырканье коней и громыхание обоза.

– Ага! Он-то рыбак знатный! Помнишь, в озере прошлым летом купались с Перестуковыми? – весело рассказывал Гришка, понукая лениво шагающего Гнедка.
– Ну! И что? – нетерпеливо подгонял Захарка старшего брата.
– Вот тебе и «ну»! Сашка тогда зарекался нырять.
– Это когда его карпы за причинное место укусили? – сквозь смех выдавил Захарка.
– Ага! – расхохотался Гришка.
Матвей Егорыч недовольно посматривал на сыновей и в конце концов не выдержал и гаркнул:
– Эй, жеребцы, чего разгоготались?
– Ничего, бать! – дружно донеслось в ответ.
– Машка, в ентот раз не усни там на полосе! – раздавал наказы Матвей Егорыч.
Марья стыдливо потупила взгляд.
– А ты не больно с ней трещи, – осадил улыбающуюся Ольгу отец.
Марье в этот год минуло пятнадцать лет, однако спрашивал с неё отец ровно столько же, сколько и со старших своих детей, и спуску ни в чём ей не давал. Ольга же в этом году начала с парнями дружить. Втайне Марья завидовала сестре, однако нетерпеливо выспрашивала её сердечные тайны, иногда подтрунивала над ней, за что и могла получить обидный шлепок. Сёстры по природе своей были противоположностями друг друга. Серьёзная и рассудительная Ольга казалась даже старше своих лет, а смешливая и непоседливая Марья, наоборот, казалась намного младше, поэтому парни на неё пока не заглядывались.
Рассветное лиловое небо отражалось в тихой воде. Где-то вдалеке слышалась трель зарянки.

Дмитрий время от времени поглядывал то на сестёр, что-то весело обсуждающих, то на Серафиму, отчуждённую и притихшую, сам о чём-то думал, улыбался то ли своим мыслям, то ли общему веселью и шуткам братьев.
– Старш;й, – окликнул Матвей Егорыч сына, – ты оселки-то положил?
Дмитрий кивнул, не оборачиваясь. И вот уже впереди Крутой взвоз.

Серафима поглядывала на крутой спуск, что предстояло преодолеть пешком. Попутно встретились несколько рыбаков, шедшие с тяжёлым уловом с реки. Они приветственно поднимали руки и что-то кричали вслед проезжавшему мимо обозу.
– Вылезай из телеги! – потянув поводья, скомандовал возница.

Пассажиры послушно слезли и пошли вниз по взвозу, следом за поднявшими пыль телегами.
Паром долго не пришлось ждать, загрузились сп;ро, переправились через реку и уже к семи часам подошли к своей делянке. Гришка с Захаром поставили мордушку в озерке, глядишь, и карасик с окуньком поймается, а если щучку угораздит в ловушку попасть, то и вовсе настоящая уха будет! В воду, у самого берега, поставили остужаться молоко в стеклянной банке, чтоб не скисло до вечера.

Пока солнце было не обжигающим, принялись за работу, только Дмитрий остался распрягать и стреножить коней. Мужчины косили от поперечной рощицы, оставляя за собой скошенные пучки пахнущей травы. Девушки в это время принялись разгружать инвентарь, потом сбегали в ближайшую рощицу и принесли несколько вязанок хвороста для обеденного костра, расчистили лопатой место для костровища: сняли дёрн, перевернув его вверх корнями, обложили ямку, а после проделанной работы сели в тенёк, весело обсуждая будничное. Всё это они проделали ловко и быстро, Серафима успела удивиться их проворству.

– Смотри, как Димка косой размахался, хочет первым полосу закончить! – прошептала Ольга, хихикнув.
– А зачем? – спросила Серафима.
– Не знаю, – пожала плечами она, – такой вот у нас Димка!
– Лучше всех хочет быть! – подтвердила Марья. – Братьям никогда не уступает!
Дмитрий шёл уверенно, не сбавляя шага, взмах косы – и трава стелилась у его ног, источая сладковатый аромат. Самым последним шёл Захарка. Он чаще остальных останавливался править лезвие.
Спустя пару часов девушки, плотно повязав платки, принялись ворошить душистое, подсохшее на полуденном солнце сено.
На другой стороне рощи, за озером, несколько знакомых семей тоже начали покос. Оттуда доносились звонкие женские окрики и мужские басистые возгласы.
– Митрий, кто там сено косит? – приблизившись к сыну спросил Матвей Егорыч.
Парень бросил взгляд на рощу, остановил чиркающий со скрежетом оселок, прислушался:
– Кажись, Казанцевы и Перестуковы.
Ответ сына немало озадачил старого казака, в сердцах он даже плюнул:
– Етить-колотить! Опять пьяный дебош устроют! Вот скажи, почему они такие беспутные? Всё норовят напакостить добрым людям?
– Да ну, бать. Не посмеют к нам сунуться. Последний раз им в назиданье был!

Парень удачно припомнил последнюю перебранку с драчливыми Перестуковыми. В той семье росло пятеро парней, у всех горячие и отчаянные головы. Если среди молодёжи начиналась драка – забиякой обязательно оказывался один из Перестуковых. Казанцевы бездумно руки не распускали, но если старшему из братьев что-то взбредёт в голову, то остановить его можно было только увесистым кулаком. В прошлом году парни ночью решили отметить конец покоса и так хорошо гульнули, что осмелились прийти в стан Самохиных и даже попробовали увести молодого, только вставшего под седло Гнедка. Дмитрий спал в телеге и услышал недовольное фырканье коней. Заметив крадущихся в ночи лиходеев, он медлить не стал – быстро осадил незадачливых воров. Утром за ними пришли отцы. Протрезвевшие и продрогшие горе-вояки сидели, связанные под берёзой, и только что не скулили от боли. Дмитрий не жалел варнаков, бил серьёзно, не щадя, намял им бока, как следует.

Хоть и помнили прошлую науку ребята, однако ж могли в отместку учудить чего-нибудь пакостное, недаром тоже из казачьих родов были – обиду не умели прощать. Дмитрия, как и отца, не радовало вынужденное соседство с беспутными парнями, однако за балкой остановились на покос ещё несколько семей, что более успокаивало его. К тому же среди них было множество красивых девчат, а, значит, вечерние гулянья обещают пройти на славу. Девушки вечером соберутся на гульбу, устроят танцы, костерок разведут – вот, чего ждали холостые парни.

– Погодь, Марья, щас солнце подымится высоко, на отдых пойдём. Братовья пусть за костром следят, а мы сполоснуться сбегаем в озерко. Ух, и холодища там! Ух, как хорошо! – кричала Ольга со своей полосы.
– Поскорей бы! – устало отзывалась Марья, утирая пот с лица.
Сёстры работали слажено и вёртко, не успеешь оглянуться, как они уже вдалеке прогон заканчивают. Серафима, как могла, старалась догнать крепких сестёр, но получалось неловко и гораздо медленнее.

Когда солнце высоко поднялось над горизонтом, мочи уже не было ворошить сено – от жары пот пропитал платье насквозь, смешался с пылью и мелкой травяной трухой, оттого чесались руки, спина и грудь. Между тем солнце невыносимо пекло, на полосе оставаться не было сил. Сёстры, закончив свою работу, побросали деревянные грабли и с хохотом кинулись бегом с холма к зелёной рощице, в ложбину, где веяло прохладой от длинного и неглубокого озера, полнившегося родниковыми водами и окружённого мелким жёлтым песком.

Серафима решила на полпути полосу не бросать: раз согласилась помочь, так работать нужно на совесть! Но сама себе казалась неуклюжей и медлительной. Она косилась на братьев Самохиных, те меж собой перекрикивались, шутили и улыбались.
Казалось бы – из одной семьи, но все они были разные по характеру. Дмитрий – серьёзный и рассудительный, хотя в хорошей компании любил пошутить, но разговорчивым его трудно было назвать – по крайней мере, с Серафимой он почти не разговаривал. Гришка был дерзким, но серьёзным. Часто получал нагоняи за свою дерзость от отца. Если кто обижал сестёр, он без раздумий бросался на обидчиков, в одиночку идя против нескольких крепких парней. В такие моменты от увечий его спасал старший брат: схватив за шиворот, встряхивал, как котёнка, и останавливал тумаками. Младший Захарка был смешливым, у него что на уме, то и на языке. За свои «пакостные» слова он не раз получал оплеухи от сестёр. Единоутробная сестра Ольга, напротив, отличалась зрелым, «бабьим» нравом, из-за чего казалась старше даже Дмитрия. Захарка ещё дурачился в свои семнадцать лет, но уже был решителен и хитёр. Своим изворотливым умом мог провернуть любое дельце так, что поймать его за руку было непросто. Поначалу за его проделки доставалось старшим братьям, Матвей Егорыч никак не мог вычислить проказника. Но когда понял, чьих рук шалости, Захарка неделю жил на сеновале: боялся попасться на глаза грозному родителю, который, не задумываясь, выстегал бы его нагайкой вдоль спины.

Недаром говорят старые люди, что в человеке тоже бывает порода. Так вот, все Самохины были с этим признаком породы: и лицами схожи, и статью, и все, как один, с сильным и волевым характером. Матвей Егорыч частенько говорил: «Мы, Самохины, все в деда Данилу удались». А деда Данилу, старого казака с Дона, в селе до сих пор многие помнили.
Отец с сыновьями закончили косить и в очередной раз принялись править свои литовки. Дмитрий искоса поглядывал на умаявшуюся Серафиму, краем губ улыбался – усталый вид девушки его забавлял, сбитый платок и выбившиеся пряди из причёски были по-родному близки. Он вспомнил, как когда-то также мать поправляла волосы, отставив грабли в сторону, а он, босоногий мальчуган, носился по скошенной траве и что-то весело кричал, представляя себя лётчиком-истребителем. В этот момент его словно ледяной водой охолонули, и странное чувство возникло в душе.

Докончив, девушка прислонила легкие деревянные грабли к телеге, кинула на плечо полотенце и поплелась следом за исчезнувшими в зелени подругами. Снизу был слышен веселый визг и девичьи возгласы.

– Надо бы п; воду сходить, однако ентих русалок и прутом, поди уж, не выгонишь из озера? – досадовал Матвей Егорыч, усаживаясь на траву.
– Так давай, бать, мы сходим?! – тут же нашлись в один голос Гришка и Захарка и резво подскочили на ноги.
Старый казак лишь кулаком потряс и осадил подскочивших на резвы ножки:
– Сидите, срамцы, вам лишь бы на девок голых глядеть! 
– Девок? Они же сёстры нам! – поправил Гришка.
– Тем паче! – осёк отец.
– Так что теперь без обеда сидеть? – обидевшись, хмыкнул Гришка, но тут же замолк под суровым взглядом отца.

Из-за холма показались светлые головки Марьи и Ольги, они шли неспешно, весело болтали, смеялись, по всему было видно – схлынула изматывающая усталость, прохладная вода сил придала и освежила.
– Дочки, сходили бы за водой? – угрюмо предложил отец.
– Я схожу, – вызвался Дмитрий, не дав сёстрам ответить.

Матвей не успел и рта раскрыть, как парня и след простыл. От досады он с силой саданул по колену, крякнул, но с места не встал: поясницу невыносимо ломило, руки не поднимались после непривычной натужной работы; только в надежде подумал: «Чай, не глупый, стороной обойдёт девчонку…»
Дмитрий спускался бодро. Издали заметил Серафиму, натягивающую платье на мокрое тело, сверкнула белая полоска женского белья. Парень почувствовал, что всё нутро отозвалось приятной негой. Он остановился и затаился за кустами шиповника, пытаясь унять подступившее возбуждение. «Сижу в кустах как леший», – с досадой думал он. Снизу доносились чьи-то голоса.

– Ты чья такая? – допытывал первый с дерзкими нотками в голосе.
Серафима что-то ответила.
– Постой, хоть имя своё скажи! – весело останавливал другой, схватив девушку за тонкое запястье.
Её голос прозвучал громко и испуганно:
– Отпустите меня! – она рванула руку, но железные пальцы наглеца не разжимались.
– Так мы тебя не держим! Иди! – ехидно отвечал первый, стоящий спиной, по голосу Васька Казанцев.
Дмитрия словно оглоблей шарахнуло, в голову ударила кровь, он слетел со склона ястребом, ловко минуя торчащие молодые кусты боярышника, и за пару десятков шагов оказался на берегу озера. Серафима уже успела увидеть, что к ней приближается старший из братьев, и облегчённо вздохнула.
– Что? Прошлой науки не достало? – с ходу он стёр нахальную улыбку с лиц недорослей.
По всему он имел право так говорить, оба забияки ещё и пороху не нюхали, в армии не бывали, однако успели уже разнести о себе недобрую славу далеко за пределы села.

Вася посматривал бирюком на непрошенного защитника, то и дело кидая на него гневный взгляд из-под чёрных, ломких бровей. Первым он не осмелился лезть в драку: помнил, как месяц провалялся в койке и не мог ни вздохнуть, ни выдохнуть. Помятые когда-то рёбра и сейчас давали о себе знать при натужной работе.

Второй же, Сашка Перестуков, был младше своего товарища и не разу ещё не схлёстывался с казачком. Он слышал разные страшные истории про лихость и непомерную силу парня, однако считал это пустыми бабьими выдумками. Сам из себя он был хорош: синеглазый, с резким выдающимся волевым подбородком. Девушкам нравились его русые кудри, вьющиеся крупными кольцами. На гуляньях они любили его трепать по голове, но считали его неровней себе, зелёным юнцом, и не воспринимали всерьёз. Однако Сашка был о себе другого мнения: ни одна местная потасовка не обходилась без его участия, и порой его кулак мог выбить из равновесия даже самого опытного драчуна, в ком живой массы будет пудов семь, а то и поболее.
– Тебе какое дело? Идёшь, вот иди своей дорогой! – дерзко и вызывающе усмехнулся Сашка.
Но более разговаривать Дмитрий был не намерен, резким движением откинул ведро. По неопытности Сашка метнул взгляд в сторону, где звякнуло в кустах, но более он ничего не видел: шагнувший к нему навстречу казачок наглухо погасил неуёмную самонадеянность парнишки.

Васька кинулся следом на обидчика: своих он в драке никогда не бросал, но Дмитрий отмахнулся от него как от назойливой мухи, не дав себе заломить руки и зарядив уже с локтя осмелевшему парню. Тот охнул, упал на колени, по подбородку потекла кровь, нос был уродливо свёрнут на бок. Он растерянно смотрел на распластавшегося на траве друга, зажимал расквашенный нос и уже защищать честь подранка не торопился.

– Ещё есть желание драться? – грозно и тяжело выдохнул Дмитрий. 
Васька молчал, пыл подраться вмиг слетел. Второй кое-как начал себя соскребать с земли, усаживаясь на задницу и поводя кругом пьяными глазами.
Не дождавшись ответа, Дмитрий резко повернулся, достал ведро из кустов, не торопясь нацедил из родника воды и направился вверх по склону. Серафима торопливо шагала за ним. Навстречу уже шли братья – вели поить коней. Пару раз девушка заглянула ему в лицо, но поблагодарить не осмелилась: уж слишком грозен был защитник, ещё осадит обидным словом, тогда хоть сквозь землю провались.

У стана трещал костерок, щёлкал, подкидывая искры в воздух, над ним в ведре закипал чай. Сёстры удивлённо посмотрели на вернувшихся брата и Серафиму, переглянулись – вид у старшего был взъерошенный и злой. Матвей Егорыч сделал вид, что ничего не заметил, продолжал невозмутимо чинить обломанную рукоять грабель, рассохшуюся от времени и треснувшую в самый неудобный момент, в разгар работы.
– Серафима, на тебе лица нет! – подсев к подруге, проговорила полушёпотом Ольга. – Чего случилось-то? Димка напугал?
Девушка мотнула головой и немного погодя прошептала:
– Там двое парней к озеру спустились и мне вернуться не давали.
– И кто это был?
– Сашка Перестуков и Васька Казанцев, – поморщив лоб, припомнила Серафима.
Ольга низко наклонилась к уху подруги и серьёзно заметила:
– У нас с ними давняя вражда. Будь поаккуратнее: они, шумоголовые, могут такое выкинуть… Мама дорогая!
– Ходи всегда с нами, они нас побаиваются, знают, что братья их в калач свернут, если нам что худое сделают. Они пацанятами были и что-то подобное случилось. Потом такое началось! Так до сих пор науку помнят! – похвастала Марья, нисколько не скрывая гордость за братьев.
Серафима успокоилась, уверившись, что больше ей ничего плохого не грозит: Самохины заступятся, в беде не бросят.

Вскоре девушки расстелили старенькое покрывало и разложили на нём съестное. Ольга торопливо нарезала сало, хлеб и молоденькие огурцы. Мужчины с довольными лицами начали усаживаться, блаженно принюхиваясь к витающим в воздухе аппетитным ароматам. Серафима и Марья сняли ведро с огня и принялись разливать чай. Братья неторопливо, перенимали горячие кружки, понемногу отхлёбывали кипяток, причмокивали от удовольствия. В очередной раз Серафима поднесла кружку Дмитрию, но, встретившись с ним взглядами, её рука почему-то дрогнула, кипяток выплеснулся на траву, чуть было не ошпарив парня. Он ловко отдёрнул руку и одарил её пронзительным взглядом. Ей стало стыдно и неловко, она густо покраснела и с досадой, совершенно расстроившись, подумала: «Ещё косорукой назовёт!» Матвей Егорыч засмотрелся на сына и неожиданно сам ожёг губы, чуть не выругался, сёстры дружно хихикнули, отец резко осадил их суровым «цыц», отставил кружку в сторону и важно принялся за мясные блюда.
– Куды так гонишь, Димка? – прожёвывая кусок сала, спросил отец с лёгкой укоризной. – Даже братья за тобой не поспевают.
Дмитрий молча и неторопливо встал, перенял из рук Серафимы черпак и сам нацедил чай в кружку:
– Тут торопись-не торопись, а хмарь всё идёт. Не успеем, бать, нынче докосить: дождь к вечеру зарядит.
На некоторое время повисла гнетущая тишина. Отец неторопливо жевал, сёстры с любопытством посматривали то на него, то на брата.
– Сейчас у озера два казака морды от крови отмывали, – сквозь довольную улыбку поведал отцу Захарка.
Матвей Егорыч понял, о ком говорил сын, и сердито посмотрел на старшего, ожидая ответа, но Дмитрий невозмутимо жевал подхваченный кусок сала и даже бровью не повёл.
Отец, покрутив седой ус, усмехнулся и, прихватив хлеб двумя узловатыми пальцами, прищурившись заметил:
– На счёт дождя, положим, не так всё страшно: стороной обойдёт. А ты с собой договорился бы… Уж не маленький!
Дмитрий даже крякнул с досады, оба поняли, что отец ему посоветовал; девчонки и братья лишь удивлённо хлопали глазами, ничего не понимая.
– Договорюсь, договорюсь, – хмуро пробасил он, встал, отряхнулся от крошек и удалился к стреноженным коням в тенёк под берёзки.
Серафима испуганно поглядела на Матвея Егорыча, потом на озорн; щурившегося Гришку, придумывая, что имел в виду старый Самохин.
– Обиделся, – прошептала Марья на ухо Серафиме и хихикнула.
Зной стих к вечеру. Мужчины пошли на свои полосы, сёстры отправились ворошить утреннюю подсохшую траву. Серафима работала недолго, вдруг остановившись посреди полосы, уставилась на свои ладони. На плечо девушке легла широкая и тяжёлая ладонь. От неожиданности она вздрогнула.
– Чего задумалась? – заглянул в лицо Матвей Егорыч.
Но завидев кровавые мозоли на маленьких нежных ладонях, старик тяжело вздохнул:
– Ну, сердешная, что ж не сказала-то, что без верхонок работать не можешь? – и гортанно крикнул: – Димка! Где там наши верхонки? Тащи их сюды.

Дмитрий уже был недалеко и заканчивал своё прогон. Он неспешно подошёл к телеге, покопался немного, вытащил рабочие рукавицы и поднёс отцу. Парень ещё сердился на колкость родителя, и ничуть не стремился этого скрыть. Он протянул рабочие рукавицы, не сказав ни слова, и удалился. Матвей Егорыч в ответ лишь хмуро посмотрел ему вслед.
– Ты шибко не пластайся, иначе руки разобьёшь так, что и за месяц не заживут. Не труди понапрасну. Справимся потихоньку, – тепло по-отечески сказал он и приобнял её за плечи.
Девушка не знала, куда глаза деть – вызвалась бабушке помочь, а оказалась обузой. Она медленно ворошила сено, уже не пыталась угнаться за сёстрами, поглядывала то на парней, то на Матвея Егорыча, то на смеющихся сестёр, сама старалась улыбаться, однако от боли в ладонях это не всегда получалось; себе с каждой пройденной полосой обещала, что скоро пойдёт на отдых, но потом переступала на новую и продолжала грести.
Солнце неохотно клонилось к закату, длинные тени пролегли по лугу, нижним краем светило коснулось верхушек дальней рощи.
– Вона, смотри, – басисто окликнул Серафиму Матвей Егорыч, – мужики уже полдня не емши, а скоро вечерять. Займись-ка. Костерок разведи, водицу на ушицу поставь, и девчат в подмогу зови.
Завершив свои прогоны, сёстры устало оставили работу и пошли проверять мордушку. Обратно бежали радостно – в ведёрке лежала парочка молодых щучек и десяток карасиков.
Вскоре над котелком потянуло душистым ароматом ухи, парни жадно поглядывали на хозяйничавших девчонок, облизывали сухие губы, басисто перекрикивались, их время от времени осекал Матвей Егорыч, важно шедший с косой по своей полосе. Однако и сам тоже нет-нет, да и посматривал на дымящийся котелок и снующие тонкие девичьи фигурки.
– Машка, помоги! – звонко позвала Ольга.
Марья прытко подскочила к сестре, и обе ловко сняли варево с огня и подвесили закопчённое ведро для чая. Вскоре загремели чашки, звякнули ложки, приглашая к ужину. Мужчин уговаривать не пришлось, оставив свои полосы, они весело шли умываться к озеру и спустя минуты над лугом стоял дружный звон ложек о железные тарелки.
– Ушица знатная получилась, – хрустя рыбьим хрящиком меж зубов, хвалил Матвей Егорыч. – Подай-ка ломоть, – обратился он к Серафиме.
Та, не мешкая, протянула хлеб, а Дмитрий тут же заметил на её ладони кровавые подтёки, озадаченно посмотрел на неё, но ничего не сказал, хотя Серафима и ожидала услышать нечто подобное: «И зачем с нами позвал, коль работать не умеешь?!» Почему-то именно эта фраза возникла в её голове. Как та, что была кинута, когда Серафима чуть не свалилась с крыши: «Не просят тебя – не лезь!»
Матвей, утирая усы, посматривал на скошенный луг, потом кашлянул, взглянул на сыновей и довольно протянул:
– Эх, хорошо мы сегодня потрудились!
После сытного ужина братья ушли в тенёк. Захарка, распластавшись на траве, дремал. Гришка сидел рядом и скучал, то и дело почёсывал загоревшую грудь или щекотал младшего брата длинной травинкой. Тот брыкался, ворчал, но лень им настолько одолела, что не хотелось дать сдачи обидчику.
Девушки дружно собрали остатки еды в глубокие тарелки, накрыли их крышками от мух и пыли, объедки выбросили в догорающий костёр. Дмитрий ещё раз сводил на водопой Гнедка и Вихря, стреножил их, дал по куску хлеба и сахара, похлопал по крупу Гнедка, тот недовольно фыркнул в ответ.

 Этот конь стал его ещё с шестнадцати лет. Отец никак не мог решиться объезжать этого строптивого жеребца. Видя, как Дмитрий прикипел к Гнедку, решил доверить ему это дело с условием, если встанет конь под седло, то он навсегда останется на попечении старшего сына. Тот уже немало понимал в конях, обучился джигитовке на отцовом Булате, ловко управлялся даже со своенравной кобылой Малкой, теперь предстояла более сложная задача.

Началось приручение жеребца, длившееся полтора месяца. Сначала Дмитрий приучал Гнедка к узде, потом принялся его водить в поводу и лишь последним было приучение коня к седлу, но без седока. Гнедко всё стерпел, без излишних брыканий, но седло стало для него инквизиторской пыткой. Как только Дмитрий седлал коня, тот начинал нервничать, вставать на дыбы, стараясь стряхнуть непонятную ношу. Тогда парень решил схитрить: каждый раз, снимая седло, он угощал коня куском сахара. И через неделю Гнедко уже смирно стоял под седлом. Конечно, первая поездка тоже оказалась не из лучших в жизни Дмитрия: конь беспокоился и беспрестанно вставал на дыбы, желая скинуть всадника, но парень удержался верхом. Измотавшись чуть не в пену, Гнедко всё-таки присмирел и, в конце концов, покорно принял хозяина.

Девушки, ушли ополоснуть посуду и заодно привезти себя в порядок. Парни терпеливо ждали своей очереди на купание. Вода в озерке после жары, как парное молоко, тёплая, из такой не выгонишь даже прутом.

Немного погодя сверху послышались недовольные окрики Захарки:
– Куда вы там запропастились? Вылазьте, лягушки!
В ответ донёсся звонкий хохоток, но никто так и не поднялся на бугор.
– Девчата опять затеяли плескаться, и время тянут, ссору заводят, всё норовят по-своему сделать! – обижено хмыкнул Захар подошедшему брату.
Гришка спокойно ждал, закусив стебелёк травы, гонял её во рту и всматривался в зеленеющие дебри. Мимо прошёл Дмитрий, закинув полотенце на плечо, братья удивлённо проводили его взглядом, переглянулись, хохотнули и ничего не сказали. Смекнули ¬– брат что-то замыслил. Через минуту сёстры с визгом и воплями повыскакивали из воды, послышались возмущённые крики:
– Ах, ты бесстыдник! Охальник! Всё отцу расскажу!
И в ответ долетал весёлый бас Дмитрия:
– Сейчас кого-то за ногу схвачу и под воду утащу!
Братья засмеялись в голос и дружно выкрикнули:
– Мы тоже идём!

Наспех натянув на себя платья, девчата неслись по крутому склону холма вверх, сами не понимая, откуда столько сил прибавилось после трудного изнуряющего дня. Не было с ними только Серафимы. Братья нетерпеливо ждали её возвращения. Их разбирало мальчишеское любопытство, хотелось знать, чем дело кончится. Они тщетно прислушивались к голосам, ожидая визг девчонки или какое ругательство, но кругом воцарилась тишина такая, что было слышно трель зарянки.

Матвей Егорыч, прихватив сменное бельё и полотенце, направился вниз к озеру и не сразу услышал окрик сыновей.
– Бать! А, бать! На телеге колесо прохудилось!
Старый казак остановился, огляделся, почесал затылок и, поняв намёк, с досадою сел на траву и задумался, выкручивая ус, что обычно делал он в минуту негодования.
– Опять непутёвый что-то затеял! – только и пробубнил он.
Проводив подруг озадаченным взглядом, Серафима не спешила унестись прочь со всех ног. Она стояла в нерешительности. Дмитрий смотрел на неё как-то странно, не так, как прежде, словно был в ознобе, глаза его сухо поблёскивали в закатном свете.
Неожиданно для себя девушка выпалила:
– Я поблагодарить хотела, что заступился…

Не слова не говоря, он притянул её к себе. Его губы оказались в такой приступной близости, что девушка чувствовала его горячее дыхание на своей щеке. Сердце бешено заколотилось, щёки обдало огнём. «Вот сейчас увлечёт за собой и не пикнешь», – пронеслось в голове, но от этого ей стало ещё желанней почувствовать на губах его жаркий поцелуй. «Оттолкнуть ли?» – стучало в висках. Её словно бил озноб, но это был не холод, дрожь пробирала изнутри. Стало страшно, и она дёрнулась высвободиться, неуверенно толкнула парня ладонями в грудь. Немой испуг на лице девушки заставил его отрезветь. Он выпустил её из своих объятий, с сожаленьем взглянул в её глаза и шагнул прочь, не оборачиваясь. Ей стало не по себе. Ещё какое-то время она пыталась унять дрожь в коленках, лишь спустя пару минут вся, раскрасневшаяся от волнения и смущения, вернулась к весело трещавшему костру.

Хоть братья и сгорали от любопытства, но выпытывать у Дмитрия ничего не стали – не скажет, хоть расшибись перед ним. Матвей Егорыч подёргивал ус, стоя над кручей, и провожал сына недовольным взглядом.

У костра было весело, сёстры звонко заливались смехом, видимо, вновь Гришка рассказал какой-то анекдот. Серафима подсела к подругам. Ольга заметила её смущение: щёки у неё слегка румянились, словно от костра не отходила, она стыдливо прятала глаза и весь вечер молчала, а потом раньше всех ушла спать под полог. Матвей Егорыч приготовил для себя запашистое сено и бросил поверх старую шубу. Он собирался в ночное, охранять лошадей, дабы лихие соседи ненароком вновь не напакостили.
Григорий и Захар натянули брезентовую палатку, подпёрли у основания двумя жердями, закрепили кругом растянутые бока колышками, расстелили внутри несколько кусков кошмы, бросили внутрь шубы и завалились спать. Девушки последовали их примеру и нырнули следом.

Дмитрий долго стоял в одиночестве, не принимая участия в приготовлении, прислушивался к птичьим голосам. Не сразу приметил, как в сумерках приблизился к нему отец, не почуял он и занесённой руки для оплеухи.
– Бать, ты чего? – обижено хмыкнул парень, потирая могучую шею.
– Сам, поди, знаешь «чего»! Ты это чего принялся девок портить, а? – глаза Матвея метали искры, в этот раз он мог и поколотить нерадивого сына за пакости.
– Кого это я опять спортил? – обиженно пробасил тот.
– Ты мне не прикидывайся! – глухо зарычал отец и потряс увесистым кулаком у самого носа здоровенного плечистого парня.

Плюнув в сердцах, Дмитрий удалился подальше от становища, не обращая внимания на сердитые возгласы отца, долетавшие ему вдогонку. Тут к гадалке не ходи, всё было ясно, что парень не просто так пошёл к озеру, не дождавшись возвращения девушки, но пока старик наверняка не знал, что про меж ними случилось.
С первыми лучами солнца Матвей Егорыч поднял работников. Расхаживались лениво, нехотя. Трудно было заставить тело вновь трудиться до захода солнца с редкими передышками.

В течение дня отец то и дело поглядывал то на сына, то на Серафиму, гадал, прикидывал, но мыслей своих не обозначал, и даже вкусный обед не разгладил сурово сведённых к переносью бровей. Весь день прошёл в каком-то молчаливом недовольстве отца. Он ворчал, покрикивал, сердито подгонял работников.

После сделанной работы, к вечеру, как обычно девушки побежали к озеру. Внизу уже были слышны голоса пришлых ребят из дальнего стана. На противоположном пологом берегу озера находились мостки для рыбалки. Раньше здесь был небольшой хутор, а при нём колхоз, но лет десять назад колхозы окончательно объединили, и хутор перестал существовать – люди до последнего бревна свезли свои разобранные избы в иное место, но некоторые строения бросили за ненадобностью. Те мосточки тоже остались после некогда обжитой и богатой колхозной деревеньки.

Последний сенокосный день молодёжь решила отметить купанием. Собрались все на родниковом озере. Пришлые парни были не из драчливых, что недавно приставали к Серафиме, там были ребята иного склада. Девушки плавали в прогретой воде, а шутливые парни ныряли с мостков и щекотали их за ноги под водой. Над озером стоял весёлый гомон. Если какой девчонке удавалось взобраться на мостки, то тут же пара крепких ребячьих рук подхватывала её и окунала обратно.
Дмитрий сонно сидел на противоположном берегу и краем глаза следил за веселящимися. Прошлая ночь оказалась для него бессонной, натруженное тело ныло и просилось на покой. Он уже успел окунуться, но прохладная вода не в силах была унять подступившую усталость и дремоту. За происходящим следил в полглаза.

Мелькала фигурка Серафимы в пёстром купальнике. Один поджарый парень, на пядь выше девчонки, ходил вокруг неё гоголем. Пару раз Дмитрий заметил, как тот приобнял её и играючи подталкивал к краю мостков. Она цеплялась за его мокрую скользкую руку, смеялась, потом плюхалась в воду с головой. Девушки пытались схватить босые ноги парней и стащить их следом за собой в озеро, но парни ловко уворачивались и выскальзывали щучками из цепких рук. Смотреть на ребячество и восторг Дмитрию вскоре надоело, сильно раздражал чернявый, хватавший Серафиму то за руки, то за талию. За сестёр он почему-то даже не переживал, вероятно, доверял братьям – знал, что заступятся в случае чего. Для уставшего мозга не осталось сил для негодования или гнева. Обсохнув, Дмитрий поднялся к своему стану и, даже не поев, ушёл под полог на обеденный сон. Над станом повисла сонная тишина.

Весь остаток дня он был хмур и молчалив, тщательно избегал разговоров с отцом, отчего тот ещё больше сердился. Вечером снял путы с Гнедка и поскакал за дальнюю рощу, где молодёжь зажгла костры и собрались на прощальные гулянья и танцы. Оттуда неслись песни, смех, мелодичные переборы гитары и басистые переливы гармони. Матвей Егорыч проводил сына суровым взглядом, взял под уздцы Вихря и повёл к озеру. Братья переглядывались у костра, но на сей раз не зубоскалили – видели, что промеж отцом и старшим чёрная кошка пробежала. После ужина девушки засобирались в соседний стан на гульбу, уговаривали и Серафиму, но та отказалась, залезла под полог и мирно засопела под шубой.

Утром, чуть свет, снялись с места и отправились к причалу. Обратная дорога была невеселая: братья меж собой негромко переговаривались, сёстры сонно разговаривали, Матвей Егорыч молчал, а Дмитрий был необычайно хмур.
Серафима отстранилась от подруг, её не тешили девичьи сплетни, она погрузилась в собственные мысли, раз за разом вспоминая тайную встречу у озера. И теперь ей было не по себе от тех чувств, что она пережила в тот миг. Это было и сладостно, и страшно. Слава богу, что подруги не допытывались, что произошло в тот вечер у озера, потому что на коварные вопросы она не смогла бы сейчас ответить. В голове всё путалось.


15. УХАЖЁР

Летние дойки располагались поблизости пастбищ и водоёмов. Каждое утро доярки добирались к своим бурёнкам на грузовой машине, в кузове которой были установлены лавки в два ряда. Отдоив молочное стадо, доярки грузили разлитое по бидонам молоко. Вечером, после возвращения коров с выпасов, вторая смена доярок встречала своих подопечных. Так продолжалось всё лето, пока трава после осенних заморозков не начнёт жухнуть, теряя сочность и силу.
В середине июля зной и жара не торопились спадать. От мошкары, слепней и оводов страдали животные и люди. Частенько можно было увидеть молодёжь на речке или озере.

– Самохин, пойдём на речку! – крикнула Танька через скотный двор, завидев знакомую фигуру рядом с раскрытыми настежь воротами.
Он сидел на гнилом чурбаке и задумчиво курил папиросу. Девушка подошла к Дмитрию, взяла его за руку и потянула за собой:
– Чего как бирюк тут сидишь? Пойдём купаться!

С неохотой он поддался уговорам, в голове прокручивая мысль: «Может, поехать домой и оставить доярок плескаться в реке?» Само ожидание вызывало в нем раздражение.
– Я слышала, что с вами Серафимка на покос ездила, – как бы невзначай протянула Танька.
– Ездила. Тебе какая разница? – хмуро ответил он.
Татьяна обижено поджала губы, недоверчиво взглянула на Дмитрия и с обидой проговорила:
– Я тебя в чём-то упрекнула? Просто интересно. Много нынче косите?
Дмитрий строго посмотрел на девушку и, не меняясь в лиц, бросил:
– Как обычно.

Татьяна поняла, что выспрашивать бесполезно, если Самохин не хочет рассказывать, то и не будет.
Речка была неглубокая. Недалеко от дойки было ещё три озера рядом с телятником. Совсем недавно эти озёра выкопали для нужд колхоза. Но туда идти было долго – пять километров в один конец. Молодёжь предпочитала речку – вода не цветёт, не застойная, тиной не пахнет.

Издалека доносились смех, крики, свист. Татьяна, завидев своих подруг, бросилась к ним бегом. Дмитрий отстал, не доходя до купающихся, скинул рубаху и сапоги, сел, облокотившись на колени. Вся эта суета и толкотня были ему не по душе, и он уже раздумывал вернуться к машине. Он задумчиво вложил в рот стебелёк и наблюдал за копошащимися в речке людьми. Заметил Серафиму: её светлая голова над водой блестела белым золотом. Поймав себя на мысли, что слишком долго смотрит на неё, он принял безразличный вид и заодно выругал себя за то, что согласился выползти на солнцепёк.

– Самохин! Ты чего сидишь? Охраняешь нас, что ли? Идём купаться! – крутнулась рядом Катька Лебедева и пронеслась мимо, игриво сбив кепку с его головы.
Дмитрий одарил её пристальным взглядом, но так и не двинулся с места. Чтобы больше ни у кого не возникало желания его потянуть в воду или замучить бестолковыми вопросами, он растянулся на солнышке, прикрыв лицо локтем, притворившись спящим.
– Так вон мой мотоцикл стоит, давай довезу до дома? – где-то совсем рядом послышался молодой, но хрипловатый голос.
– Я с нашими поеду, – сопротивлялась Серафима.
Дмитрий прислушался и замер.
– Так со мной вмиг домчишься, прокачу с ветерком, уж лучше, чем трястись в этой пыли по жаре! – упрашивал парень.

От любопытства наблюдатель даже локоть приподнял, чтобы краем глаза видеть говорящих. Серафима сидела на траве и отжимала намокшую косу, Чернявый, которого Дмитрий видел недавно на покосе, сидел вплотную к девушке и заглядывал ей в лицо. Всё существо Серафимы не выдавало ни единой эмоции: она мало говорила, была спокойна и рассудительна. По ней невозможно было судить: нравится ей этот пришлый или нет. Дмитрий сглотнул от волнения. В этот момент Чернявый нагло положил руку на её голое колено, девушка тут же её скинула, встала и принялась натягивать платье, тут же промокшего в некоторых местах. она намеревалась уйти. Её провожатый, суетливо собрав разбросанные на песке вещи, поплёлся следом. Дмитрий приподнялся на локте и проводил парочку злым взглядом: ему не понравился слащавый и нетерпеливый вид парнишки. Не трудно было догадаться, почему он так себя ведёт. Дмитрий натянул сапоги, сгрёб рубаху и медленно зашагал в сторону скотных дворов.

Чуть приотстав от парочки, Дмитрий всё же заметил, как парень ловко нарвал полевых цветов и галантно преподнёс букетик, слегка приобняв девушку. Она легонько убрала его руку с талии, но всё же поблагодарила с улыбкой, легко склонив головку набок. Парочка удалилась в рощу, а Дмитрий примостился у машины, ожидая припозднившихся пассажирок.
Где-то рядом послышался сердито гудящий мотор мотоцикла, удаляющегося от дойки, клубы пыли потянулись вдоль дороги в сторону села. Не успел он подняться на взгорок, как у дворов уже никого не было. «С ним уехала», – пронеслось в голове, и какая-то необузданная злость охватила его.

Весёлой гурьбой с речки возвращались женщины. Суета началась после того, как кто-то, услышав гул мотора, сказал: «Самохину надоело ждать доярок, он и решил уехать». Оставаться до вечерней дойки никому не хотелось.

Из-за высокой травы мелькнул белый платок, фигурка выпрямилась и быстрым шагом направилась к заведённой машине. От неожиданности парень даже выдохнул: к нему приближалась Серафима. «Не поехала, значит», – удивлённо заключил он и невольно расплылся в широкой улыбке. «Вот олух, что скалишься?» – мысленно упрекнул себя Дмитрий, заглушил мотор и, как можно недовольнее, хлестнул приближавшихся дружной стайкой девчат:
– Почему так долго? Я вам что такси, что ли? В следующий раз здесь останетесь!
– Самохин, какая муха тебя укусила? – осмелилась спросить Глашка, но ответа не последовало.
Татьяна потянула подругу в кабину. Та, недовольно поглядывая на Самохина, влезла и уселась у окна, приняв на себя безразличный вид.

Девушки старались не вступать с Самохиным в перепалку, они уже решили, что лучше отмолчаться, чем бежать следом за грузовиком, а парень мог и такое устроить. Одно время среди молодёжи ходила шутка о том, как Дмитрий проучил доярку Настасью. Она была видная девка: полногрудая, статная, глазища, как у кошки, а коса – что сноп, враз рукой не обхватишь. Парни её обихаживали, звали на гулянья. Однажды вечером, после дойки, Настасья куда-то запропастилась. Все знают, что с Самохиным шутки плохи. Он дождался-таки, когда из рощицы вернётся Настасья под руку с ухажёром. Но не успели те к машине подойти, как грузовик сорвался с места, оставив любвеобильную девку в клубах пыли. Настасья от неожиданности пустилась следом и бежала до тех пор, пока грузовик не пропал из виду.

Но, конечно, Дмитрия не считали злым и скорым на расправу, больше шутником называли. Однако в каждой шутке всегда есть доля шутки. По селу гуляла молва, что парню лучше не переходить дорогу, мог и бабу проучить по старой казацкой традиции. Но пока никто не видел в его руках нагайки, и баб он не бил, справлялся с неразумницами по-другому…

Помнится, однажды он здорово проучил Надежду Зыкову. Слыла она бабой жадной, особенно до чужого добра. Как-то раз взял её мужик у Матвея Егорыча хомут с уздечкой на пару дней, покуда своих не купят в базарный день. Старый казак умел сам делать конскую упряжь, но никогда не раздаривал по соседям, за свою работу всегда цену назначал, а ежели не любо – бери на рынке. Для Надежды названая цена показалась высокой, и она заартачилась, не дала мужу купить упряжь у казака. Матвей не стремился сбивать цену – слову своему был верен, однако в пользование дал старую упряжь, как соседу не помочь?.. Наступят лихие времена, глядишь, и сосед поможет в ответ, не забудет старое добро…

Базарный день минул, а конская упряжь канула в Лету. Матвей Егорыч пошёл к соседям. «Поди уж, забыли?» – недовольно ворчал он, шагая по улице.
Сердитым лаем его приветствовал старый цепной пёс, на крыльцо вышла невысокая женщина, подбоченилась полными руками, закрыла своим грузным телом проём и гневно окинула взглядом гостя.
– Мужика свово позови-ка, Надя! – властно скомандовал Матвей.
– А пошто тебе мой мужик сдался? – не пропускала она гостя в дом.
Матвей Егорыч даже опешил от такого бабьего напора, прежде с ним так не говорили.
– Так свои хомут с уздечкой пришёл забрать, – несколько растерялся он.
– Нет ничего твоего в нашем дому, – возмущаясь, попёрла на него Надежда мощной необъятной грудью, – нам и не надобно ничего чужого. Чего это ты придумал? Чтобы я своё добро тебе отдала? Не стыдно ль, Матвей Егорыч?
Она напирала неутомимо, выталкивая старика за ворота. Оказавшись посреди улицы, Матвей почесал затылок, плюнул в сторону и, остервенело ругая скверную бабу, пошёл восвояси.

Этот случай хорошо запомнил Дмитрий, тогда ему было всего-то пятнадцать годков. Но годы шли…
Однажды в жаркий летний день, после утренней дойки, работники собрались в колхозной конторе, ожидая приезда начальника на общее собрание. Мужики коротали время за весёлыми байками. Тут очередь дошла до Дмитрия. Он говорил громко и весело:
– С меня шуток не ждите. А я вот спросить тебя хотел, Мишка. Ты вчера был на рыбалке?
Парень отрицательно покачал головой.
– Во-от! А зря! А я был. Таких карасиков наловил, крупные, жирные. Улов хороший получился. Кое-как домой их припёр, в ванну сбросил. Мать почистила, жарёху наготовила, наелись от пуза. Осталось ещё дюжины две. Я велел сёстрам распродать до обеда, жалко пропадут же. А если не успеем продать, то хоть кому-нибудь отдать бы за просто так.
Надежда, ни слова не говоря, встала и бегом отправилась вверх по улице. Как рассказывал потом Матвей Егорыч, не скрывая довольную улыбку: «Прихожу я на обед, а тут Надька в ворота ломится. Я думаю: «На кой чёрт заявилась?» Но интересно стало, выхожу на крыльцо. Стоит она, значит, вся красная, потная, как лошадь после скачек. Спрашивает, где, мол, карасики? Я в непонятках: «Какие карасики»? Она всё объясняет, а я еле сдерживаюсь, чтоб не рассмеяться. Понял, что это ты её надоумил. Она кричит, кулаками трясёт, а меня смех разобрал, говорю ей: «Так нет карасиков. И сам бы поел с радостью». Она плюнула со злости и пошагала обратно».

 Надьке и в ум не пришло, отчего парень решил над ней подшутить. Вернулась в контору, еле волоча ноги. Издали увидела Дмитрия и с ходу набросилась на него с кулаками.
– Ах, ты ирод! – вскинула она палку (которая всю обратную дорогу служила ей клюкой) и попыталась ударить парня.
Тот увернулся и грудью пошёл на одуревшую бабу. Возле конторы собралось немало народу. Мужики курили и судачили о предстоящих полевых работах. Увидев эту картину, все как один замолчали и уставились на дерущихся. Та ещё разок замахнулась, но палка тут же отлетела в сторону, и парень громко пробасил:
– Что? Не досталось карасиков? То-то же! Всё норовишь чужое прикарманить? А не получилось в этот раз!
Пока та хлопала маленькими заплывшими глазками, сильным движением отодвинул опешившую Надьку и вышел вон.

16. МИЛАЯ ДА ЖЕЛАННАЯ

– Танька, чего такая невесёлая? – щебетала рядом Глашка, утирая тряпкой очередное вымя бурёнки.
Последнее время она порхала бабочкой, совсем не ворчала на доярок, не злилась, часто шутила и была весёлая. Татьяна молча отвернулась и тяжело вздохнула. Девушка подошла ближе, услышав всхлипыванье, развернула к себе лицом подругу:
– Чего это? Бросил, что ли?
Татьяна закивала головой и разревелась уже в голос. Ничего не оставалось девахе, как успокоить подругу. Утренняя дойка закончилась, но самохинский грузовик всё никак не появлялся. Женщины и девчата разошлись по рощице одни в поисках клубники, другие пошли ополоснуться, иные в тени посиживали, сонно отгоняя комаров и мух. Глафира потянула подругу в степь, подальше от чужих ушей. Ей не терпелось услышать всю историю от первого лица, но та молчала, роняя слёзы в траву.
– Стало быть, натешился и бросил? Или рассорились? – выпытывала Глашка.
Татьяна вытерла концом платка влажные глаза и нехотя выдавила из себя:
– Не знаю, Глаш. После сенокоса ни разу ко мне не подошёл. Ходит злой, бирюком на меня смотрит. А чего я ему плохого-то сделала?
– После сенокоса, говоришь? – задумчиво протянула черноволосая красавица. – Что там на покосе-то было?
– Да откуда же я знаю! Я пыталась на днях расспросить, а он и говорить не желает. Одно повторяет: «Тебе какая разница?» Разве так любимой девушке отвечают? – вытерла слёзы рукой и докончила: – Уже второй месяц не поговорить с ним, не погулять. Вечно в своих делах! Как в мае поссорились, так стал избегать меня. Теперь как от чумной бегает.
– М-да, может, чего дурного про тебя слышал от людей «добрых»? – уколола Глашка.

Татьяна вскинула влажные ресницы, возмущённо посмотрела на подругу, будто всю её женскую суть на растерзание отдают:
– Чой-то «дурного»? Я что ли с несколькими парнями встречалась? Или с кем-то на сеновале меня прихватили?
– Все же знают, что Самохин – не простой парень и женится только на «чистой» девушке. Таков их семейный обычай. Иных они гулящими называют, брезгуют и презирают. Не слышала, что ль?
– Нет, такого просто быть не может! – замотала головой раскрасневшаяся девушка.
– Так с чего ты это взяла? Откуда такая уверенность? – допытывалась Глашка, применяя всё своё мастерство и сноровку сплетницы.
– Так…это… ведь было у нас. Он сам знает, что он у меня первый и единственный … – потупила взор Татьяна, стыдясь в слух произносить правду даже самой близкой подруге.
– Ну, значит, из-за сплетни какой злится, – пожала плечиками подруга.
– Какой такой сплетни?
 – Вспомни-ка, как на свадьбе Гордея ты с Мишкой крутила. Может, из-за этого и злится, – и добавила невзначай, задумчиво теребя стебелёк: – Значит, натешился и бросил, получается?
– Мы поссорились. Я ревновала его и упрекнула, что за Серафимкой хвостом ходит… ¬– всхлипнула девушка и слёзы закапали из глаз.
Глашка сырость не любила, и все эти нюни и девичьи истерики были ей даже противны, она тут же постаралась успокоить:
– Ты вот что: попробуй с ним поговорить, позови гулять и расспроси о том, о сём, о сенокосе аккуратненько спроси. Если есть кто на примете, то скажет. Ему зачем тебя изводить?..
– Про сенокос вообще говорить не желает! – вновь всхлипнула носом девушка.
На это Глашка ядовито выпалила:
– А, может, что было у него на том покосе?  Недаром ведь с собой Серафимку взял?
Татьяна испуганно посмотрела на подругу, даже слёзы перестали катиться по её щекам:
– Думаешь, было у них что-то? Способен на такую подлость?
– А кто его знает – способен иль нет? Вообще, Дмитрий девок любит, до армии, помнишь, он долго встречался с Анькой, она ещё за друга его выскочила, не дождалась Димку? (Татьяна кивнула, утирая слёзы платком.) Когда вернулся сразу же с приезжей Лидкой снюхался, а сколько у него ещё их было! И пальцев руки не хватит пересчитать! С ним осторожнее надо, хитрее, – и вдруг переменила тон с назидательного на холодный. – Да и вообще, не понимаю я тебя. Нужен тебе этот бабник. Сам Матвей Егорыч на него ругается, но перевоспитать уже не может. Бедовый твой Дмитрий. Не стоит и бороться за такое счастье! Вот вышла бы ты за него замуж, а он через годик возьми и загуляй. Как тогда? А у тебя уже ребёнок на руках! Ты подумай хорошенько!

Татьяна молчала, в голове роились разные догадки, но подруга была права – нужно не ждать, а поговорить с Самохиным.
В этот раз за женщинами приехал Гордей. Девушки сразу загудели: «Где ж наш водитель? Ты людей возить не умеешь, растеряешь нас по дороге!» Гордей цыкнул на них, пообещал, что до своих домов революционно настроенные бабы пойдут пешком. И этих слов хватило, чтобы унять возмущение толпы.
Татьяна же всю дорогу обратно думала лишь о том, что произошло на покосе с возлюбленным…


                *     *     *

Вечером в ворота неуверенно постучали. Во дворе управлялся Матвей Егорыч. Отворив створку ворот, он неподдельно удивился:
– Татьяна? Чего тебе?
Девка стояла смущённая и красная от волнения, с ходу застенчиво выпалила:
– Мне бы с Дмитрием поговорить…
Матвей жестом пригласил следовать за ним, девушка повиновалась. На заднем дворе Дмитрий таскал навоз из скотного двора и укладывал его в кучу. С ним трудились братья: Гришка выкидывал навоз через большое волоковое окошко, предназначенное для выхода кур на улицу, а Захарка, весело и расслабленно насвистывая, тащил с заднего двора огорода опорожнённую самодельную тележку.

Татьяна растерялась так, что боялась заговорить – все слова разом пропали и в горле встали комом. Предстоял разговор, который перекроит всю её жизнь. Она хорошенько обдумала свою речь, но лишь зашла вол двор, как напрочь забыла обо всём, бесстыдно прилипла взглядом к Дмитрию и любовалась им. Парень был без рубашки, загорелая спина блестела от пота, мышцы на плечах и спине с каждым движением вспухали и играли, а новый взмах с тяжёлой ношей, казалось, даётся ему легко, без натуги. Движения его было ловки и красивы. Заметив отсутствие отца, он окинул взглядом двор и наткнулся на Татьяну, неуверенно переминавшуюся у стены сарая. В ней было что-то отталкивающее и жалкое. Дмитрий кинул на неё колючий взгляд, с силой воткнул вилы в землю и коротко ей приказал:
– Пошли!

Он направился в мастерскую, где им точно не помешают и не услышат тайный разговор: мать сюда никогда не заходит, отец занят делом, а сестрёнки хозяйничают в доме. Плотно закрыв за девушкой дверь, он прислонился спиной к верстаку и выжидающе уставился на неё. Тишина нависла над ними тяжёлым куполом.

В горле пересохло, она сглотнула, робко взглянула на парня и неуверенно проговорила:
– Я поговорить хотела. Ты сам не приходишь, на дойке и словом не перемолвимся, будто обижен на меня за что-то. (Дмитрий криво усмехнулся, при этом глаза оставались серьёзными.) Если я тебе не нужна, так ты скажи, как есть… Зачем мучаешь? Может, другая на примете?
Парень некоторое время смотрел в стену, думал, подбирал слова, чтобы поласковее сказать, не хлестнуть по оголённой девичьей душе и, тяжело вздохнув, начал нехотя говорить, словно вытягивая из себя слова:
– Да гляжу я, клубочек всё больше и больше запутывается. Заигрались мы слишком. Ты и сама, поди, видишь, что особой любви меж нами нет – одна страсть и не более. А страстью семья не держится, сама поймёшь, только поздно будет. Потом меня же в своих потраченных годах обвинишь. Зачем это? Лучше сразу всё решить, не вязать узлы…

По девичьим щекам потекли слёзы, она хлопала глазами и не верила в эти жестокие слова, сказанные, будто, со злым умыслом или, может, чтобы проучить и отомстить.
– Значит, поигрался и бросил? Напаскудил и в кусты? Значит, правильно говорят?..
От этих слов Дмитрий взъерошился, расцепил руки на груди, оттолкнулся от верстака, подошёл к ней вплотную, в глазах блеснули злые огоньки:
– Ты что это скажешь – я силой тебя брал?
Девушка напугалась грозного напора, попятилась и ткнулась спиной в дверную кованную скобу, дёрнулась от боли.
– Нет… Ну как же мне быть? Я ведь … а ребёнок как же?
Дмитрий удивлённо вскинул брови и, не веря словам бывшей невесты, начал выпытывать:
– Это когда ж такое случилось?
Взгляд его был невыносим. Танька отвела глаза, и с трудом проговорила:
– В мае, ещё до свадьбы Гордея с Натальей.
Парень внимательно смотрел на неё, недоверие скользнуло в его глазах:
– Почему сразу не пришла ко мне? Почему два месяца ждала?
Татьяна затрепетала, опустила глаза, как провинившаяся школьница перед строгим преподавателем, долго собиралась с мыслями. Наконец осмелилась ответить:
– Сначала подумала – застудилась на дойке… А тут вижу, что-то не так. Да и тошнить начало. Испугалась жутко, если мать догадается и отцу расскажет, то мне хоть домой не приходи. Хотела тебе сказать, но ты говорить со мной не желаешь, стороной обходишь. А на людях такого ведь не скажешь – услышат...

Дмитрий долго смотрел на неё, оглядывал сверху до низу, что-то прикидывал, ни один мускул не дрогнул на его лице, знать бы ещё, о чём думает и что решил.
– В больнице хоть была? – смягчил немного тон.
Девушка мотнула головой:
– Так узнают все, и отцу доложат вмиг. Что тогда будет?! Стыдно…
– Стыдись иль не стыдись, а дитё родить придётся. Само не рассосётся.
Танька замешкалась и испуганно вымолвила:
– Как? Незамужняя и дитя в подоле принесу?! Всё село на смех подымет, заклюют. Сплетен сколько будет! Глаз не дадут поднять!
Она ёжилась и чувствовала себя под пристальным взглядом парня, словно на раскалённой сковородке, и про себя мечтала, чтобы поскорее прекратился этот разговор. Хотелось поскорее бегом выскочить из мастерской и нестись без оглядки до самого дома.  Девичье сердечко всё поняло. Любил бы – не бросил. Сделала над собой усилие и робко взглянула на любимого. Он о чём-то напряжённо думал, сдвинув брови к переносью, а взор его был туманен и далёк. Вспомнился недавний разговор с отцом.

… До армии Дмитрий начал подолгу загуливать и пропадать на гулянках. Отец не на шутку сердился: пропадёт сын в паутине похоти, растратится на пустые интрижки.
Ночью, возвращавшись со свидания, Дмитрий не ожидал столкнуться с отцом.
– Бать, что сидишь? Ночь на дворе! Спать пора! – весело сказал он, стягивая сапоги.
– Так заснуть не могу. Всё беспутного сына жду, – сурово ответил Матвей Егорыч.
– Так, что же, мне, как сыч, сидеть в твоей избушке?
– Да как сыч-то не надо, – глухо отозвался отец. – Ты по молодости думаешь, что любовь придёт через ночи на сеновалах? Огорчу тебя, сынок, енто похоть, а не любовь. Через другой орган любовь к человеку приходит… (Дмитрий молча уставился на отца, не смел перебивать.) Я твоей матери не изменял, даже не думай! Мы с ней душа в душу живём, почитай, двадцать шесть лет! Вот, как ты думаешь, почему я твоей матери никогда не изменял?
– Откуда я знаю, – буркнул он в ответ.
– То-то же! Как ты, глупый, не поймёшь, что с любимой ночь всегда слаще мёда, и даже в моих старых летах сладость её ничуть не скупее. Только милая да желанная осчастливит тебя. А остальное – пустое, похоть, от которой все несчастны, и несчастнее всего дети, что рождаются в таких бездумных союзах. Когда отец не желает своё дитя – енто ведь нехорошо. И получается, что ребёнок рождается во грехе, то бишь в похоти, а не так, как положено – в любви! Вы-то у меня все в любви рождены, каждого я хотел, каждый для меня был даром божьим! В кого ты такой беспутный, ума не приложу!
Былая весёлость слетела с парня как лёгкий пар. Он вдруг крепко задумался, сел на табурет и долго в раздумьях озадаченно чесал вихрастый затылок.

После этого разговора Дмитрий помрачнел, всё ходил и пытался понять, как это «милая да желанная»? Может, и не созрел он до любви настоящей? Может, нет такой девушки, что полюбить сможет он, Дмитрий Самохин, первый парень на деревне?

Тишина треснула от его басистого голоса:
– Во всяком случае, ребёнка не брошу. Родишь – помогать буду. Если не захочешь воспитывать – сам воспитаю, а ты устраивай свою жизнь.
Вновь ему вспомнилось бабье непостоянство: история с Лидой ещё скрежетала в сердце. Не мог её простить за то, что собственных детей бросила и уехала устраивать личную жизнь. Не мать это, а кукушка.
– Как же так? – отпрянула Татьяна.
Она никак не ожидала такого поворота, была уверенна – узнай он такую новость, в нём проснётся нежный и ласковый Дима, как было прежде, и будет он её оберегать от всяческих бед и, конечно, женится на ней, потому как у Самохиных господствовал старый уклад: коль девку обрюхатил – женись.
– Меня же дома отец прибьёт, – всхлипнула девушка.
Парень устало усмехнулся и уверенно сказал:
– Не прибьёт, я с ним поговорю.

С этими словами он отодвинул Татьяну от двери и потянул дверную скобу на себя. Разговор был окончен, решение принято.
Девушка осталась одна в пустом помещении, и, словно замерла в немом отчаянии. Теперь она чувствовала, как на неё обрушилось лавиной всё то, чего она так боялась. Внутри что-то заныло, слёзы неумолимо текли ручейками по щеками, она шла, не разбирая дороги сквозь пелену слёз. Не пройдёт и недели, всё село засмеёт её, гулящей ещё назовут. На что, глупая, надеялась? Неужели вздумала, что Самохин её полюбит? Хоть он и с красавицами гулял, однако замуж-то ни одну пока не позвал. И что больше злило, Глашка оказалась права на его счёт…

17. ЗАЩИТНИК СИРОТЫ

– Чего это ей надобно было? – недовольно встретил Дмитрия отец, уже прикончивший навозную кучу и растянувшийся на травке вместе с сыновьями. 
– Да, так, пустое, –махнул рукой парень и взглянул на коней, привязанных на зеленеющем бугре.
– Мы тут покумекали, пока ты прохлаждался, и решили, что ныне сено надо в стожки сметать. Ты бы до Серафимки сбегал и сказал, чтобы послезавтра готовилась с нами ехать.

Дмитрий посмотрел на коней – заметил, что они улеглись отдыхать под тенью деревьев, прихватил кувалдочку, пораздумал недолго (вспомнился Чернявый, который в последний раз крутился вокруг девушки), брезгливо поморщился и глухо бросил отцу через плечо:
– Не поедет она.
Отец вскинул седые брови:
– Как это не поедет? А кто сено будет помогать сгребать? Думаешь, Ольга с Машкой поспеют за нами, четырьмя мужиками? Девки без рук домой воротятся! Ишь что придумал! Или сам Агафье сено поставишь?

Парень остановился, задумался, хмуро повертел в руке кувалдочку, и вызывающе бросил:
– Может, и поставлю… Да и прошлого раза ей хватило. Ты видел её руки-то? Они сплошь мясом стали!
– А что это ты о ейных руках заботишься? Чой-то о сестриных руках не озаботился, а тут вдруг жалко ему стало!
– Справимся! – упорствовал парень и уже направился в сторону бугра, где кони улеглись на отдых. – Гришка, Захарка! Вёдра с водой несите, поить надо!
Братья подхватились враз, схватили заранее подготовленную колодезную воду, греющуюся на солнышке, и понеслись вслед за братом.
–  Тьфу ты, непутёвый! – сердито махнул рукой отец и пошагал в дом.

Напоив коней, Дмитрий стал выбивать железные колья из земли, чтобы перевязать жеребцов на другое место. Голова кипела от мыслей. Отец отчасти был прав, но последнее время он почему-то чувствовал себя, словно стоит над пропастью на тонкой жёрдочке и никак не может решиться, в какую сторону шагать – вперёд или назад. С одной стороны, ему не хотелось больше видеть Татьяну, хотя и чувствовал вину перед ней и перед неродившимся ребёнком, и теперь стыдно было за свои слова, за обиду, что сделал девушке. Одновременно понимал, что ничего меж ними не слепится. Однако в то же время тянулся к Серафиме и одновременно старательно избегал её. Она вызывала в нём противоречивые и странные чувства, доселе не испытываемые им. Особенно злило, что к ней прицепился Чернявый, недавно появившийся в селе и уже заработавший авторитет у желторотой молодёжи. Серафима этому слащавому, скорее всего, симпатизировала, что ещё больше раздражало парня. Он сам не понимал, почему злится – ведь она ему не обещалась, но в душе против его воли что-то таилось, надеялось, ждало в сладком предвкушении чего-то очень важного…
– Сёстры где? – вдруг спохватился он и глянул на Гришку.
– Так купаться умотали только что. Смотри, какая жара. Все сейчас на речке.
– Может, и мы скатаемся, ведь все дела переделаны? – взмолился Захарка и вопрошающе взглянул на брата. – Суббота же! Купаться охота!
– Да и сами взмыленные, как кони! – поддакнул Гришка, сматывая верёвку. – Вы не поедите, тогда я один поеду! – и резво вскочил на коня, направив его к конюшне.
– Я с тобой! – радостно выкрикнул Захарка, снял верёвку с конской шеи и намерился сесть верхом.
– Стоять! – басовитым возгласом остановил Дмитрий прыть брата, но заметив некое замешательство, быстро передал Захарке кувалдочку и деловито приказал: – Бери инструмент и вёдра, а я коней отведу!
Через десять минут кони были взнузданы, осёдланы и мчались лёгкой рысью по Обскому переулку, поднимая за собой клубы пыли. Шедшая навстречу бабка Полосуха испуганно отскочила от дороги. Два переулка явственно слышали, как она на чём свет стоит ругала вдогонку Самохиных, показывая им вслед свои полные лоснящиеся кулачки.
Перейдя брод, братья повели своих коней пешком к местному пляжу, появлявшемуся в ту пору, когда уходила большая вода и обнажала песчаные островки, разбросанные посреди реки. Привязав коней у второго брода, где в изобилии велась сочная трава и у самых копыт плескалась вода (в любую жару утеха), братья направились искать сестрёнок. Народа, действительно, было тьма. Казалось, всё село собралось в одном месте. Неудержимо хотелось снять с себя рубаху, прилипающую к груди и спине, броситься в воду и охладиться после жаркого дня.

– Вон они! – вдруг вскинул руку Захарка, где вдалеке мелькали головки Ольги и Марьи: – С ними Серафима! И ребята какие-то!
Дмитрий быстро нашёл глазами среди пёстрой толпы своих сестёр. Девчонки тоже приметили братьев и обрадовались: Ольга скорчила смешную рожицу, Машка замахала руками. Острым взглядом Дмитрий уцепился за Чернявого: «И этот здесь! Вот зачастил!» Чтобы не выдавать своих мыслей, он тут же начал стягивать рубашку, показывая всем своим видом, что пришёл купаться, а не пялиться на девок. Сам же старался отвлечься от нахлынувшего гнева.

Река бурлила от ребятни: взрослые ребята ныряли и пугали девчонок, хватая за ноги под водой, маленькие пострелята барахтались на мелководье. Один мальчуган прикопал своего младшего брата в песке, пока мать зашла в реку искупнуться, тот кричал, барахтался, но откопаться никак не смог. Дмитрий заметил эту картину и невольно улыбнулся. Вновь поискал глазами сестёр. Они переплывали протоку, их головы мелькали на другой стороне, а Серафима сидела на берегу и грелась на солнышке, с косы ещё струилась вода, по всему – только-только из воды вылезла. Она ёжилась, обняв ноги, пыталась согреться на солнышке. Возле неё лежал Чернявый. Другие ребята, которых Дмитрий вовсе не знал, куда-то подевались.
Парень секунду прикидывал, стоит ли подойти и поздороваться с девушкой. Но отвлекла возня братьев: Захарка сбросил рубаху и штаны и нырнул щучкой, Гришка разделся неспеша и вальяжно последовал за братом, широко разгребая перед собой воду.
– Давай, кто скорее через протоку вон до той старой ивы? – послышался голос Захарки.
Брат согласился и оба пустились соревноваться.

До слуха Дмитрия донеслось возмущённое:
– Это не смешно!

Серафима отдёргивала руку Чернявого, прикасавшегося к её спине. Он то ли щекотал её, то ли приставал и намекал на нечто непотребное, но явно это девушке не нравилось.
–  Сама же этого хочешь! – нагло скалясь, проговорил Чернявый, повалил её на спину и начал целовать.
Она пыталась оттолкнуть бесстыдника, но сил не хватало, к тому же боялась вскрикнуть и привлечь внимание, заодно и получить недобрую славу распутной девки (что, скорее всего, мигом разнесут о ней по селу). Чернявый держал её запястья крепко и больно, и от него до тошноты разило спиртным.

Чья-то крепкая рука схватила наглеца за волосы и оторвала от испуганной девушки. Тот взвыл от боли, обхватил обеими руками крепкое толстое запястье, но ничего сделать не смог. Швырнув бесстыдника навзничь на песок, защитник сироты встал над ним грозной скалой (Дмитрий был на полторы головы выше охальника). Хоть Чернявый и был невысок, однако не был обделён силой, а наглости и хитрости в нём хватало на двоих. Он предпринял самый мерзкий приём: схватил горсть песка и метнул в глаза казачка. Тот успел увернуться, но не смог простить этого наглецу, решил действовать жестоко и сильно. Дмитрий в одном ловком прыжке сбил с ног противника, ловко сгрёб в охапку, одновременно прижимая всей тяжестью своего тела к песку. В следующий миг захватил его выпростанную руку и до хруста в суставе вывернул. Он не пугал Чернявого, а калечил наверняка. И ни ругань, ни угрозы не остановили Самохина. Дмитрий, не выпуская болезненного захвата, с достоинством выпрямился, посмотрел на Серафиму и сурово спросил:
– Он тебе кто? Жених?
– Никто! – приглушённо ответила та, стыдливо прикрывая полунагое тело наспех накинутым сарафанчиком.
– Пошёл вон, – Самохин толкнул парнишку прочь. – Чтоб я тебя рядом с ней не видел больше!

Наглый ухажёр, прижимая повреждённую руку к животу, медленно выпрямился и, одарив парня злобным презрительным взглядом, прошипел:
– Ещё пожалеешь, – и, пошатываясь, удалился.
Серафима ещё долго пыталась застегнуть пуговички сарафана трясущимися руками, она трепетала как осиновый лист на ветру и не могла совладать со своим страхом. Всё это время Дмитрий украдкой следил за ней и угрюмо молчал, но, несмотря на его внешнее спокойствие, в его душе творилось нечто странное, подобное чувство уже рождалось в его сердце, когда он охолонул на покосе двух наглецов, пристававших к девушке у озера.
– Спасибо, – тихо прошептала она.
Дмитрий даже бровью не повёл, с лица не сходил гнев, он смотрел вслед уходящему наглецу:
– Зачем ты с ним связалась-то? Нормальных парней не нашлось, что ли?
В его словах слышался упрёк, а не вопрос. Они, словно плёткой стегнули Серафиму по спине, обдав болезненным жаром меж лопаток.
– Я никого и не искала! – с обидой в голосе проговорила она.
– Он так не считает, как видишь! – с напором проговорил парень.
Пристыженная девушка не смогла ответить, молча села на песок и безучастно уставилась на отдыхающих. В душе закипала обида: будто она одна во всём виновата? Будто повод дала или намёк какой, что приезжий парень стал так настойчиво за ней по пятам следовать…

Из воды, весело разговаривая, вышли сёстры и братья Дмитрия, они уже успели сплавать до противоположного бережка и решали, где взять лодку прокатиться, потому как дед, рыбачивший в протоке, отказал им в просьбе.
– Игорь-то где? – спохватилась Марья, отжимая косу от воды.

Дмитрий ждал, что скажет Серафима, но, видимо, испуг у неё застрял в горле, и она не могла ничего ответить, ему в какой-то момент стало жалко девчонку:
– Домой ушёл, к мамке под юбку.
Братья переглянулись, улыбки напрочь слетели с лиц, смекнули, что без них тут что-то произошло, но пытать его, как обычно, не стали – бесполезно. Окунёт мордами в реку – и весь сказ!
– И хорошо, без него лучше будет! – деланно обрадовалась Ольга, потом приложила козырьком ладонь ко лбу, защищая глаза от солнца, посмотрела вдаль и тут же предложила: – А, может, на другую сторону перейдём – там берег пологий и народу меньше?
– Серафима, ты с нами? – радостно подхватила Марья.
Та в ответ кивнула. Ещё не до конца унялась дрожь в коленях, а перспектива возвращаться домой в одиночестве и снова столкнуться с Чернявым где-нибудь в переулке совсем не радовала, да и с ребятами было как-то спокойнее. Подхватив вещи с песка, вся компания медленно побрела по песчаному острову, минуя заросли осоки и мягкого невысокого хвоща, нежно щекотавшего ступни.

Вдоль полоски берега росла ветла. Она была корявая и неказистая от весенних наводнений и зимних ледяных морозов, что немилостиво щербили её кору.  Кое-где по берегу тёмными полосами виднелась галька, занесённая песком и тянувшаяся тёмной полосой далеко под воду. Она здесь оказалась совершенно случайно – в один год у островка на мель села баржа. Пришлось ей прямо на острове и разгрузиться, чтобы буксир мог её сдёрнуть в воду.

Уже не было сильной охоты купаться. Вечерело. Вода стала прохладней. Девушки сели на влажный песок и строили замки, смеялись, делясь своими нежными девичьими тайнами; братья дурачились, играючи борясь между собой. Вдруг из-за густых зарослей ветлы появилось полдюжины ребят. Среди них с бичом в руках вышагивал Чернявый, у остальных же воинственно настроенных парней – коряги и палки.
– Это  что же нас бить пришли? – удивлённо выдохнул Гришка.
– Дружков привёл, – скривился Дмитрий, сцепив руки на поясе.
Понимая, что стычки не миновать, он, не колеблясь, смахнул с себя рубаху и откинул её под ноги девушкам – зачем в драке хорошую вещь портить? Братья последовали его примеру.
От этих дружных действий братьев Серафиме стало не по себе: дрожь завладела ею и обездвижила. Одна только мысль страшила её, что сейчас Чернявый взмахнёт своим бичом и рассечёт загорелые тела до самых костей. Страшная картина вмиг встала перед её глазами. Она уже видела подобное, но не с людьми, а с животными, когда пастух распорол шкуру у молодой и строптивой коровы Малки. Мать так и не смогла вылечить несчастное животное. Через несколько дней Малку увели на забой.

 Она оглянулась на подруг – девчонки онемели от ужаса, Ольга инстинктивно подобрала большой камень, предполагая, что придётся им защищаться от опьяневших в ярости варнаков. Марья схватила корявую сучковатую палку. Серафима последовала её примеру.
– Игорюша – мой, – прорычал сквозь зубы Дмитрий.
Он весь сгорбился, присел, приготовился нападать. О чём он думал в эти минуты? Однако лицо его не выдавало ни капли страха или неуверенности. Он был страшен в своём спокойствии.

Ребята встали рядом, позади теснились испуганные девчонки. Отчаянно настроенная толпа приблизилась. Чернявый метал глазами молнии на братьев, прикидывая с кого первого смахнуть пласт кожи с оголённой груди. Самохины стояли, не шелохнувшись. В воздухе нетерпеливо взвизгнул бич, ударил у ног обидчика, потом ещё раз и ещё, подползая ближе извилистой змеёй к оголённым ступням. Чернявый мастерски играл с грозным оружием. Сначала он не собирался калечить, хотел лишь припугнуть и заставить отступить всех троих, а, может, трусливо отскочить от разящего хлёсткого удара. Ему хотелось вдоволь отплатить старшему казачонку за былую обиду. Хотя это была неравная схватка: голыми руками от бича не отмашешься.

– Только подберись ко мне, – шипел Гришка, – родная мать не узнает.
– Унизить пытаются, на испуг берут! – догадался Захарка.
– Зачем пришёл? За добавкой? Так подходи – я не жадный! – зычно крикнул Дмитрий, чтобы против ветра его слова были слышны разбойничьей ватаге.
– Девчата, отойдите подальше! А то вас зацепит! – кинул через плечо Гришка.

Но девушки даже не думали подчиняться: уйти прочь? ещё чего удумали!
Игорь дёрнул руку, бич полетел, извиваясь в воздухе, поднимая за собой искры песка, целясь Дмитрию в лицо. Но этого он и ждал, ловко подхватив разящее жало, намотал его себе на запястье и легко выдернул из рук Чернявого, и уже спустя мгновение сам поигрывал вьющимся хвостом.

Приятели Игоря опешили: такой фокус они видели впервые. Невольно некоторые отпрянули, поняли – сейчас рослый парень у всех рожи исполосует или кожу пластами смахнёт (про то, что Дмитрий хорошо управлялся с бичом знало всё село). Толпа ринулась с криками и, в мах преодолев несколько шагов, опрокинули удары на головы казачат. В людской свалке трудно было разобрать, кто кого бьёт. То тут, то там отлетали в стороны палки, падали горе-вояки, теряя зубы и остатки чести, и, в конце концов, бесславно улеглись на раскалённый песок. Спустя минуту ни одного стоящего варнака уже не было. Братьям тоже досталось – у Гришки была рассечена бровь, на лбу – взбухла шишка, у Захарки – красовалась под скулой уродливая ссадина, на спине – тёмно-алая полоса от удара палкой. Однако казачата, с детства наученные дедом Егором, умели отразить в схватке удар ножа или даже топора, не говоря уже о палке.

Дмитрий огляделся кругом, встретился с испуганным взглядом Серафимы, поправил потёртый армейский пояс и, деловито сматывая длинный хвост бича, до сей поры лежащий в песке, усмехнулся краем губ:
– Трофей, пожалуй, себе оставлю.
– Мстить теперь будут! – испуганно прошептала Ольга.
Она всё ещё судорожно сжимала камень в руках. Брат тепло посмотрел на неё и уверенно сказал:
– Не будут. Они и не всё вспомнят из сегодняшнего дня. И вас не тронут, потому как знают, чт; им за это будет.
– Они хоть живые? – произнесла неверным, дрожащим голосом Марья.

Гришка пошевелил ногой одного из лежащих, тот отозвался глухим стоном:
– А что им сделается?

Более всех был изукрашен Чернявый – у героев всегда знаков отличия больше. Как говорится, что заслужил – то и получил.
Серафима протянула старшему рубаху и тут же ойкнула, увидев уродливо рассечённую руку пониже локтя, по кисти стекала широкая струйка крови.
Дмитрий и сам удивлённо поглядел на рану и озадаченно произнёс:
– Задел-таки, падла! Жилу, вроде, не рассёк.
Девушка сорвала с шеи белый платок и принялась обматывать им покалеченную руку. Заметив, что ткань быстро пропитывается кровью, Марья тоже сняла свой платок и протянула Серафиме.

Обратно шли устало, но легко – отхлынули страх и беспокойство. Кони уже нетерпеливо переминались, ожидали хозяев, фыркали. Марья легко вскочила на Гнедка, Захар взял коня за поводья и повёл его пешком. Гришка учтиво подал руку Ольге, и та, опершись на неё, влезла на Булата. Верхом она всегда боялась ездить, в отличии от младшей сестры. Гришка не стал жалеть старого коня, вскочил на него и пару раз ткнул пятками в бока, – ему не терпелось вернуться домой.

Дмитрий многозначительно взглянул на Серафиму, жестом приглашая усесться верхом:
– Прошу!
– Так я не умею верхом! – растерянно пролепетала она.
– Не бойся, я помогу! 
– Я боюсь коней! – с ужасом проговорила она, не желая даже приблизиться к Вихрю, инстинктивно отпихивая руку парня.
– Он послушный, поверь! – убедительно проговорил Дмитрий.
Девушка в недоумении посмотрела на парня, его уверенность была не напускной, не обманчивой, ему хотелось верить и довериться, но страх перед конём пересиливал всё её существо. Дмитрий взял её талию двумя руками и предупредил:
– Я тебя подсажу, а ты перекинь правую ногу и цепляйся за поводья.
Она не ожидала, что легко сядет верхом и, Вихрь, известный своим строптивым нравом, даже не взбрыкнёт. Следом ловко вскочил и сам и пустил коня шагом. Дмитрий был спокоен и, казалось, недавняя драка не взбудоражила его и даже не разозлила. Ни единый мускул на его лице об этом не был напряжён. Прикасаясь спиной к его груди, она чувствовала, как наступает умиротворение, и тепло растекается по телу и окутывает её невидимым одеялом.
– Как ты не побоялся против него, он ведь мог тебя убить?! – с тревогой проговорила Серафима, чуть обернувшись к парню.
Дмитрий усмехнулся, но не спешил с ответом. Неожиданно Вихрь фыркнул, а парень инстинктивно натянул поводья.
– Почему же? Я боялся, за вас, девчонок. Чёрт его знает, что в его башке творится.
– А я за тебя испугалась… – прошептала девушка и осеклась.
– А что со мной сделается? – и немного подумав, предупредительным тоном сказал: – Держись от него подальше. Ничего хорошего от него не увидишь, если свяжешься.
– Я его боюсь, – тихо проговорила она.

Братья угнали коней вперёд, а Дмитрий не подгонял коня, чтобы Вихрь шёл лениво, бережно неся седоков. В какой-то момент он и сам себя поймал на мысли, что хочется ещё медленнее ехать. Прислонившись к груди, Серафима затихла. Он чувствовал её дыхание, ощущал пьянящий аромат волос – что-то напоминающее запах незрелой, молочной пшеницы. Казалось, она задремала, так расслабленно она сидела на коне, навалившись спиной на парня. Чтобы девушка не упала с коня, он нежно её поддерживал за талию, пытаясь отвлечься от нахлынувших шальных мыслей, тихонько тронул рукой колено девушки и задумчиво заговорил:
– Батя говорит, что нынче стожки метать будем, тебя позвать велел.
Ответа долго не было. Дмитрий вновь погрузился в свои мысли.
– Когда? – неожиданно встрепенулась от тягучей дремоты девушка.
Дмитрий вздрогнул, не ожидая ответа, и, пытаясь скрыть свою досаду, быстро ответил:
– Так в пятницу вечером, чтоб на паром успеть.
Девушка подняла голову, заглянула в его глаза и неожиданно с нескрываемой тревогой спросила:
– Как твоя рука?
– Что ей сделается, – усмехнулся парень. – Как на собаке заживёт.
– Так ведь сено ж метать?! Рана откроется!
– Не откроется, – заверил он. – Не беспокойся за меня.
Показались ворота Агафьи. Девушка легко спрыгнула и махнула рукой на прощанье. Дмитрий возвращался домой, полный воодушевления и покоя.

                *     *     *

– Вот молодцы! – приветствовал Матвей Егорыч сыновей. – Идите, идите поближе, полюбуюсь на ваши разукрашенные морды.
Братья виновато топтались у ворот, словно ожидая приглашения, но никак не осмеливались войти. Всякий в селе знал крутой нрав старого Самохина. Не приведи бог, мог и вытянуть между лопаток так, что на всю жизнь запомнишь науку. Парни с пасмурными лицами завели коней под навес, где уже стояли вёдра с тёплой водой. Дмитрий принялся обихаживать коней: положил сена в кормушки, сыпнул овса. Пока старший управлялся, отец, подбоченясь, оглядел своих отпрысков и жестом указал им идти в дом, чтобы соседи не услышали стариковскую ругань и возмущения. Захарка тайком гордился ранами, полученными в неравном бою, но как можно старательнее скрывал свою радость. Отец недовольно осмотрел разбитые лица сыновей, младшему отвесил оплеуху, чтобы не сильно радовался боевым заслугам. Потом перевёл взгляд на старшего и покачал головой. Вскоре в дом зашёл старший сын.
– И где ж вас так разукрасили? – оглядывая руку, с укором выпытывал Матвей Егорыч у младших сыновей.

Дмитрий догадался, что братья не успели проболтаться, поэтому и сам решил держать язык за зубами:
– Случайно вышло.
– «Случайно» … – передразнивал его отец и уже тянулся в старенький деревянный резной буфет за самогоном, обращаясь к жене: – Разведи, мать, а то сожжём ему плоть.

Екатерина Алексеевна переняла бутыль из рук мужа и принялась нацеживать в стакан, Ольга уже рвала на тонкие полоски белую простынь и вскоре стояла во всеоружии рядом с отцом.
– Это чем же ты получил такое увечье? – разглядывая рассечённую руку, выспрашивал отец. – Неужто бичом?
Дмитрий крепился изо всех сил, чтобы не взреветь белугой.
– Полегче, бать, как с живого мясо рвёшь!
– «Полегче» … А когда в драку лез – ты об ентом не думал!
Дмитрий метнул взгляд на сидевших на лавке братьев, те тут же замотали головами.
– С чего взял, что с драки? – недовольно пробасил он.
– А тут и понимать нечего: сам себя ты бичом не достал бы – не маленький уже, владеешь умело, к тому же уходил ты без него. Спрашивается, за какое дело получил?

Дмитрий чувствовал, что словно на углях сидит, крепче кулак здоровой руки сжал и зубы стиснул, чтоб не охнуть.
По ране лилась водичка, смешанная с самогоном. Это делалось для того, чтобы вымыть всю грязь, которую мог занести бич. Парень натужно выдохнул лишь тогда, когда Ольга закончила бинтовать и завязала узелок на локте.

– Так за какое дело получили? – не унимался отец, но вопрос адресовал старшему, с него всегда спрос был за все проделки.
По всему стало понятно – пока не добьётся ответа, отдыхать сыновей не отпустит.
– За девчонку, которую сильно обидели.
– Снасильничали, что ли? – удивился отец и внимательно посмотрел на сына.
При этих словах мать охнула и зажала краем платка рот.
– Не успел, – сквозь зубы процедил Дмитрий.
– И кто это был?
– Не знаю я его, – раздражённо буркнул старший, поглядывая на забинтованную руку.
– Это был Игорь Абрамов, – всунулась в мужской разговор Марья. – Он ещё с покоса на Серафиму глаз положил.
Лицо старого казака от удивления вытянулось, он секунды размышлял над ответом, потом стукнул себя по колену, от души выругался и удручённо проговорил:
– Вот сучий род, знают, что заступы нет и лезут, куда не следует!
Дмитрий молча проводил взглядом ворчащего отца, а сам докончил разговор в своих мыслях: «Есть, бать, защита. Больше не полезут».



18. СЕМЕЙНЫЕ ТАЙНЫ

Бабушка Агафья, как обычно, день начинала со стряпни: на веранде у неё стояла газовая плита, и всё лето она там готовила.
– Так чего решила-то, Симушка? Коли учиться, так документы давно пора подавать, на экзамены ехать.
Девушка лениво пошевелилась в постели и тихо отозвалась:
– Меня направят от колхоза.
– Всё-таки решила на ветеринара?
– Ага, правда учиться придётся очно.
– А что в том худого?
– Так я работать хотела. Жить-то на что-то надо.
– А я и забыла! – всплеснула руками старушка. – Так и нет вестей от тётки?
– Нет.
– Да, помощи тебе ждать неоткуда… – горестно протянула старушка, бренча посудой на веранду.

Серафима не ответила. Вдруг вспомнился вчерашний день, и она на цыпочках подошла к окну. Дом Самохиных стоял наискосок, и даже было видно, когда кто-то выходил на высокое крыльцо.

Серафима привела себя в порядок и вышла на кухню.
– Ой, да ты же ещё не ела! Ну-ка садись, каши положу.
Она покорно уселась за стол и уставилась в окно, лениво теребя кончиками пальцев вязанную скатерть. Она плохо спала ночью: каждый раз, когда она засыпала, ей снилось, что она на пляже и навстречу ей идёт Чернявый. Он нагло скалится и зовёт её. Она оглядывается, надеясь увидеть рядом Самохиных, но никого не было: ни подруг, ни Дмитрия. И в этот момент ей стало настолько страшно, что она вздрогнула и проснулась.

– Вот ты сидишь дома, – в своём обычном поучительном тоне начала старушка, копошась у стола, – а все девчата на гульбу собираются, невестятся, из пригожих парней женихов себе выбирают. И ты ходи. Вон, даже с самохинскими. Чего молодой-то девке в дом; сидеть? Так и до старости можно просидеть. – И вдруг бабушка воодушевилась и с улыбкой заговорила: – Ах, молодость, молодость! Самая прекрасная пора: гулянья, танцы, песни до утра. Вернуть бы всё это! Ох, я бы в пляс пошла! – старушка накинула на плечи платок и пару раз крутнулась посреди комнаты, запевая старинные частушки и вытаптывая в такт:

Я плясала, топала,
Я любила сокола,
Я такого сокола —
Ростом невысокого.
           *   *   *
Дайте мне проходу,
Натяните паруса.
Не за всё дружка любила –
За кудрявы волоса.

Серафима сидела за столом, поджав под себя ноги, и сонно, сквозь вялую улыбку следила за выплясывающей бабушкой.
За окном накрапывал мелкий дождик, и было темно – тучи низко обложили небо.

– Вчерась-то как зарядил дожжина! С молнией да с громом! – мелко перекрестилась на образа Агафья, вспомнив вечернее светопреставление. – Стадо до сих пор мужики ищут, куда-то запропастилось… Слава Богу, наша коровёнка вернулась! А вот остальные, в логу, поди, заночевали… – и добавила, будто невзначай: – А пастушка-то нашли, убило его молнией.
Сон мигом слетел, Серафима испуганно вскинула пушистые ресницы:
– Как убило? На смерть?
– Знамо дело, на смерть. Ерошка – дурачок дожил до белых седин, а всё одно недокумекал, что под деревом нельзя пережидать непогоду. Молния шарахнула рядом, но его достала, – после этих слов Агафья поставила в духовку железный противень с пышной сдобой.

Кусок не лез в горло, девушка отодвинула тарелку с кашей и тоскливо посмотрела в окно. её всё ещё не отпускал странные ощущения ото сна, хотелось пройтись, отвлечься от дурных мыслей, но на улице слякоть и мокрота. В такую непогоду лишний раз на улицу не выйдешь, да и дома заняться особо нечем – чтение, вязанье да шитьё. Серафима поплелась в комнату, откинув занавеску, разделяющую избу и веранду.
–  Бабушка, а почему ты радиоприёмник не купишь? – громко проговорила она старушке, брякавшей на веранде посудой.
– А на кой он нужон, чертяка?
– Так культура! И новости можно не из газет, а из радиопередач узнать. А ещё транслируют радиоспектакли, музыку. Самохины недавно купили. Меня тоже звали послушать…
– А мне он на кой? Мне уж поздно культурной быть! Я уж стара! 
– А я бы купила… – задумчиво протянула девушка, вновь обернувшись к окну и вздрогнула: – Ой!
На подоконнике лежал небольшой свёрточек, серая бумага намокла и потемнела. Девушка свесилась с окна, посмотрела в обе стороны, чаясь увидеть силуэт тайного поклонника, быстро удаляющегося прочь. Но увидеть никого не удалось. Кругом ни шагов, ни голосов, только лёгкий стук дождя по крыше и шуршание по листьям деревьев. Она с интересом принялась разворачивать свёрток. Раньше она никогда не получала подарки, тем более таким необычным способом. Маленькая чёрная бархатная коробочка выглянула из бумажной обёртки. Крышечка легко поддалась и явила её взору наручные дамские часики. Она с нескрываемым удовольствием рассматривала круглый циферблат с аккуратными цифрами и тонкий изящный браслет с маленьким замочком. Немного покрутив в руках дамские часики, она осторожно их надела и принялась с восторгом любоваться. «Дорогие, наверно, – вдруг подумалось ей. – Кто бы это мог быть? Узнать бы? Может, это нелепая шутка?»
На улице что-то хлопнуло. Серафима вздрогнула, с опасливой осторожностью сняла часы и сложила их в коробочку. Воровато окинула взглядом комнату в поисках места, где их наверняка не обнаружила бы старушка, отодвинула ящик старого комода и спрятала коробочку под собственным бельём.

Из веранды донёсся старушечий голос:
– На покос-то ещё поедите?
– Завтра собирались, к вечеру, – эхом отозвалась девушка, затворяя створки окон.
Бабушка продолжала ворчать себе под нос:
– Так ещё и покос, будь он неладен! И зачем решила корову оставить? Так жалко стало, – сама же ответила на свой вопрос и поковыляла в избу, неся очередной противень с горячими ароматными пирогами.
Серафима забралась с ногами на застеленную кровать, уткнулась в подушку и задумалась, вспомнился тот вечер после драки с Чернявым, близкое лицо Дмитрия, запах его рубашки, древесно-смоляной, пропитанный сладковато-острым мужским потом и немного табаком. Она редко видела, чтобы Дмитрий курил, и знала, как пахнет от человека, смолящего одну за другой. Её отец курил самосад, курил помногу, даже среди ночи выходил на улицу покурить. Этот кисловатый запах тут же ей почудился будто рядом кто-то выдохнул дымок. Невольно вспомнив родителей, посмотрела на стену. Над кроватью висела фотография, на которой вся семья. Там родители – молоды и красивы. Тогда было счастье и беспечность. А сейчас?.. Сейчас всё непонятно и страшно от мысли, что будет завтра...

                *     *     *

Никто в селе даже и не догадывался о тайне Марии, хотя обычно в небольшом селе всегда трудно что-либо утаить – к вечеру сплетня разлетится по округе с завидной быстротой.

Добрая весть пришла в дом Марии – скоро родится долгожданное дитя.  Девять месяцев она ходила и светилась от счастья. Много раз до того она пыталась стать матерью, первый выкидыш случился ещё на войне, когда она встретила Алексея и вышла за него замуж в военно-полевых условиях. После возвращения Алексея, спустя долгие годы, она уже отчаялась родить ребёнка: сказалось трудное военное прошлое, недоедание и частое переохлаждение в полевых госпиталях. Алексей тоже мечтал о наследниках. Это единственное, что могло осчастливить его в мирной и свободной жизни после несправедливо отбытого срока в ГУЛАГе. Что отогреет окаменевшее сердце? Что заставит быть нужным? Только беспомощный человечек, родной и желанный. Но дети не рождались, и ни одно лечение Марии не помогало.

Надежда появилась тогда, когда она вылежала пять месяцев в больнице и, наконец, врачи уверили, что ребёнок закрепился и угроза выкидыша миновала. Как могла, она береглась, почти от всех домашних дел её отстранил муж.
Наступил срок рожать. Мария тут же отправилась в город: решила, что там врачи лучше деревенских примут её ребёнка. Алексей поехал вместе с ней. Сняли комнатку у одной старушки неподалёку от вокзала. Она, конечно, цену назвала высокую: понимала, что приезжие и некуда им деваться. Алексей не спорил, всё уплатил до копеечки, главное – чтобы Мария не переживала и была спокойна.

Спустя пару дней, почуяв ночью схватки, женщина немедленно разбудила мужа, и вместе они пошли до больницы. Шли долго под дождём, по холодным осенним лужицам. И как на зло, ни одной попутной машины. Время от времени Мария хваталась за живот, охала, стонала, но всё же упорно шла. Алексей готов был её нести на руках, но разве это было в характере Марии – пусть даже в глазах от боли темнеет, но она упорно будет шагать. Врачи подхватили её у ворот больницы, прямо-таки с рук растерянного мужа переняли.

Алексей простоял под окнами больницы до утра. Нервно куря папиросы, он вглядывался в окна и ждал, что где-то мелькнёт его жена. Но Мария так и не показалась в окне палаты, зато к обеду вышла медсестра и тихо сказала: «У вашей жены были тяжёлые роды. Младенец умер. Мне очень жаль». Что произошло, ему так и не сказали. Мужчина тогда впервые за многие годы после войны заплакал, схватившись за поседевшие волосы. Он долго сидел на лавочке у входа в больницу, плакал, а прохожие брезгливо косились: «Уже с утра надрался!»

Мария тяжело переживала потерю сына. Двое суток лежала, уткнувшись в стену больничной палаты. Жить не хотелось. Жизнь как-то вмиг потеряла смысл.

Вечером привезли молодую девчонку. Мария плелась по коридору и хорошо разглядела её красивое, с правильными чертами лицо. Она была одна, без мужа и родителей. Её вели под руки, а она кое-как волочила ноги и обессиленно стонала, придерживая окровавленными руками живот.

Спустя минуты раздались крики из родовой, потом пискляво вскрикнул малыш, а по коридору засуетились медсёстры. Мария с любопытством высунулась в дверной проём, чтобы услышать, что произошло – ей тоже приходилось во время войны роды принимать, но там женщины так не кричали, как эта светловолосая девчонка – истошно и страшно. 
Кто-то в палате догадался: «Умерла, что ль?» И в подтверждение слов послышалось из коридора: «Везите её в морг». Мелькнула каталка с телом, накрытым простынёй.

Мария закрыла рот ладонью и тихо заплакала – это могла быть и её дочь, ведь девчонке не было и семнадцати лет. «Кто родные?» – донеслось из ординаторской. «Ну-у, а зовут-то её хоть как, успела она сказать?» В ответ слышалось что-то тихое и невнятное. «Чёрт знает что! Вы вообще где работаете? Почему толком ничего у неё не спросили? Как теперь мне с ребёнком поступить? как теперь его оформить?»
Утром после обхода, Мария уверенно постучала в дверь ординаторской. Пациентка пришла с необычной просьбой. Видя, как женщина горевала после потери сына, и питая глубокое уважение к ветеранам, отвоевавшим и выстрадавшим Победу, врач тепло ответила:
– Хорошо. Если родственники не появятся в течении недели – оформим на вас девочку. Муж-то не против будет?
Мария покачала головой и крупные слёзы покатились по её щекам и подбородку. Она долго благодарила врача, не веря в своё счастье.

К обеду малышку принесли к ней в палату, чтобы покормить. Роженицы наперебой расспрашивали, почему сразу не принесли, как её зовут и когда выписывают. Мария пожимала плечами и с трепетом верила, что выпишут их, конечно, вместе.

Девчонка оказалась красивой: огромные синие глаза, маленький носик кнопочкой и светлый, почти белый пушок на голове. Грудь она приняла жадно, а Мария не могла унять своих слёз… «Дочь… Доченька…» – шептала она, нежно прикасаясь к её пухлой щёчке.
В больнице так и не узнали, кто была безымянная роженица. Родные и близкие тоже её не искали. Это было странно: девушка выглядела прилично, была одета в новенькое пальтишко, даже ботиночки лоснились новизной, а каблучки не стёрлись от частой и долгой носки.
Спустя неделю Марию с дочерью выписали домой.

19. ПО СЕРДЦУ?

Матвей Егорыч всё утро готовил инструменты для покоса, работая в мастерской до самого обеда. Екатерина Алексеевна хоть и давно не ездила с мужем на летние работы, однако весь текущий день не отходила от плиты: поставила в печь хлеб, с огорода дочерям наказала овощей собрать, полторы дюжины пирогов настряпала.  До самого вечера нагруженная заботами, бегала по избе, чтобы ничего не забыть: и крупы отсыпать по мешочкам, и чистых полотенец положить, и кухонной утвари. Иначе приедут на место, а ни ножей, ни ложек под рукой нет. Как тогда ушицу сварить или кашу черпать?

Со двора послышалась громкая ругань Матвея. Екатерина Алексеевна выглянула в окно: от мастерской ковылял её муж, опираясь на палку, с трудом начал вскарабкиваться на крыльцо, охнул, завалился боком на ступеньки и жалобно застонал. Она бросилась помогать мужу, поддерживала его, пока он доковылял до кровати.

Мужчина только что не плакал. Еле умостившись на своём ложе, принялся стягивать сапог, грозно щерясь и ругаясь на чём белый свет стоит. Жена старалась не лезть под руку, иначе осадит лихим словом. Когда с сапогом было покончено, старый казак бережно, боясь прикоснуться к ноге, закатал штанину. Ольга и Марья, услышав отцову ругань, прибежали из своей комнаты и тихо стояли в дверном проёме, не смея подать голоса.

– Ах ты, курва, как приложился!
На месте ушиба сиял огромный уродливо растёкшийся и опухший красный потёк, обещающий стать фиолетово-чёрным синяком, колено опухало быстро, причиняя неимоверную боль старику. Он попробовал пошевелить ногой, но тут же скорчился от боли. Ольга уже протягивала тряпицу, смоченную в колодезной воде.
–  Чего ты мне даёшь? – грубо возмутился отец, но всё же нехотя принял тряпицу и уложил на ушибленное место, корчась от боли и вспоминая всех святых, коих смог в этот момент вспомнить.

В дом весёлой гурьбой ввалились братья. Первым в проёме показался Дмитрий. Заметив неладное, он раздвинул толпившихся сестёр и встал посреди комнаты, задумчиво сцепив руки на поясе, некоторое время молчал, оглядывая темнеющий ушиб, потом удивлённо спросил:
– Где тебя так угораздило?
Отец глядел побитой, но озлобленной собакой:
– А вот на кой ты разбросал по мастерской свои деревяшки?! Вот и убился о наковальню! Зачем ты вообще её туда припёр? Разве там ей место?!

Дмитрий почесал затылок, оглядел ещё раз отца и низко пробасил:
– Потому как она заржавеет на воздухе, а в мастерской сухо.
– А если бы переломался я? – не унимался отец, нахохлившийся, как задиристый петух.
– Так зачем ты вообще туда полез? – раздражённо повысил голос парень, чувствуя, что начинает закипать.   
– А на то и полез, чтобы в дорогу снарядиться. Вон, литовки правил, осилки искал, старые ты куды-то дел! – Отец с горечью посмотрел на ушибленное место и простонал: – Куды я теперь такой?
– Бать, да чего ты? Сами управимся! – за брата вступился Гришка. – Давай тебя в больницу отвезём? А на паром ещё успеем, не переживай!
– Нас шестеро, всяко успеем до ливней, – попытался приободрить отца старший сын.
– Успеют они! Знаю вас, на гуляньях будете пропадать, а про работу и думать забудете! Ладно уж, отлежусь… – махнул рукой Матвей Егорыч, не скрывая своей досады. – Но зашиб знатно… Вы енто… Дмитрий! С тебя спрошу за покос! Этим варнакам не давай прохлаждаться, а то вона обрадуются, что бати нет, к девкам на соседскую делянку шастать начнут! И весь покос коту под хвост!
– Справимся, бать, – кивнул Дмитрий, облегчённо вздохнув и даже немного порадовавшись в душе, что в ближайшее время не услышит отцовы наставленья.
Братья отправились готовить телеги и запрягать коней, сёстры начали таскать снедь во двор. Екатерина Алексеевна давала наставления дочерям по поводу всего наготовленного. Дмитрий задержался у отца.
– Ты вот что… Если успеете стожки сметать и время ещё останется – пройдитесь косой по соседнему лужку, что возле рощи. Я тут прикинул: Агафье маловато скосили, да и у нас нынче приплод будем ждать, надо, чтоб сено с запасом было. (Парень кивнул, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.) И вот ишшо, – деланно спохватившись, добавил отец, возвысив голос. – Смотрю, парень ты уже взрослый, так что хватит гулять, принимай в руки наше хозяйство. Вижу я, что девок вокруг тебя тьма вьётся, ты меж них разрываешься, выбрать никак не можешь. Вот моё родительское слово: хороших девчат у нас навалом, так что любую выбирай себе в жёны и остепенись, – замер на мгновение и грозно прибавил: – Коль сам не женишься, я тебя, как красну девку, со двора сосватаю! А то вздумалось ему девок перебирать да о нас, Самохиных, дурную славу разносить! Вселился в тебя, непутёвого, бес! Братья на тебя, кобелину, смотрют и так же девчатам головы морочат!
Дмитрий опустил глаза, пока отец грозно сотрясал воздух, совершенно забыв про своё увечье.
– Сам, что ль, таким не был? – огрызнулся он басом.
– Я те! – вскинулся отец и, проворно достав сапог, валявшийся на полу, швырнул им в сына, но Дмитрий ловко увернулся, а отец сердито высказывал ему вслед: – Вздумал он меня поучать! Я Катерину в дом привёл, ей семнадцати не было. А вона сколько уже душа в душу живём! И отцу я своему никогда не перечил!

Последних слов Дмитрий не услышал, вышел во двор, сладко потянулся и, зевнув, сказал:
– Ну что, выезжаем?
– Чего там отец кричал? Опять повздорили? – недовольно спросил Гришка.
– Поучал… – протянул сквозь улыбку парень.
– Оно и понятно. Мне уже жениться пора, а мы тебя всё никак поженить не можем!
Дмитрий извернулся и захватил шею брата, утихомиривая его, как бычка, шутя, мутузя кулаком по его крепкому торсу.
– Ну, хватит! Придушишь ещё! – пыхтел Гришка, сердито пытаясь скинуть с шеи сильную руку брата.
– А тебе никто не мешает жениться! У самого ещё невесты нет, а он туда же! Жених! – огрызнулся Дмитрий.
Гришка освободился от крепкого захвата, потёр раскрасневшиеся уши, ткнул играючи кулаком в грудь старшему брату, оба засмеялись.
– Ну что, поехали? – подскочил Захарка с бичом в руках, который отобрали в драке с Игорем.
– Это тебе зачем? – высунув из окна седую голову вновь возмутился Матвей. На этот раз вся его спесь схлынула, лицо стало озадаченным.
– И тут он поучать будет! – шёпотом подметил Гришка, за что получил неодобрительный взгляд старшего брата:
– Тише ты!
– Да так, ¬¬– смущённо пожал плечами младшенький, – поупражняюсь.
– Поупражняется он! Сено ставить надо, а не играться! Вояки!

Спустя десять минут телеги тронулись по пыльной высохшей дороге. Серафима нетерпеливо ждала с узелком в руках у ворот Агафьиного дома, бабушка её целовала и мелко крестила напоследок. Девушка ловко запрыгнула в телегу и уселась позади Дмитрия. Сёстры вытянули ноги и разлеглись на телеге по-царски, под спины утолкли узлы с одеждой, при долгой поездке можно всю дорогу спать. Серафиме места досталось меньше, и она сидела, неловко поджав под себя ноги.

Сёстры зевали: за день они уморились от забот и приготовлений, а мерное покачивание телеги усыпляло их. Впереди подрагивала мерному ходу коня широкая согнутая спина Дмитрия. В этот раз он ни с кем не хотел разговаривать и шутить, в голове кружились мысли и одна темнее другой. От дурных дум даже не отвлекал девчачий ленивый разговор: «Батя, если что сказал, то обязательно исполнит. И эти грозные слова про женитьбу были сказаны всерьёз. Татьяна молчит, хоть бы что-нибудь сказала. Вот явится к отцу, расскажет: так, мол, и так. Про беременность свою, про то, что я жениться на ней не хочу. Выслушает отец и тут же решит свадебку устроить. И надо же, как на зло, затаилась, на глаза не попадается… А, может, и впрямь на ней жениться? С виду ладная, по нраву спокойная, не гневливая, детей любит: всех младших сестёр и братьев вынянчила, да и хозяйственная. Чего ещё желать мужику?! Если не лжёт, то по селу такое пойдёт и про меня, и про мою семью – подумать страшно. Поговорить с ней надо. Как вернёмся, тогда и поговорю». От этих мыслей ему стало невыносимо тяжко. Позади послышался громкий хохот. Дмитрий обернулся, грустно взглянул на весёлых братьев, те рассказывали анекдоты и гоготали на всю улицу.

– Ольга, подай, что ль, пирог, а то за весь день не присел поесть, – с сердитым видом обратился он к сестре.
Девушка встрепенулась, суетливо порылась в корзинке, протянула ему румяную сдобу, налила в кружку воды и подала Серафиме:
– Чтоб не в сухомятку. Подержи пока.
Поел, крякнул, утёр губы ладонью и стал веселее погонять Гнедка.
На свою полянку они пришли раньше задуманного. Девушки натаскали хвороста и поставили кипятить чай. Парни распрягли и напоили коней, разгрузили телеги, установили полог. Работать в этот день не хотелось, но пока солнце не село, Самохины были привычные трудиться от зари до зари. Девушки вышли на полосы сгребать высохшее сено, Серафиму оставили следить за костром.
Через полчаса на полосе поднялся первый стожок.
– До росы ещё далеко, значит ещё парочку поставим и хватит, – деловито рассуждал Дмитрий.
Никто не упорствовал: вечером куда приятнее в прохладе работать, чем в дневное пекло, да и разведали они уже, что поблизости нет никого из молодёжи. Поэтому о гуляньях речи не было. Хотя соседские стожки густо усеяли полянки, возвещая о том, что совсем недавно здесь побывали люди и успели запасти сено впрок.
Дмитрий заметно воодушевился: отец не подгонял его сердито, не ругал за непутевость, не обижал словами. Теперь он сам себе хозяин, сам отвечает за свою работу, да и никто не посмеет его ослушаться.
Солнце собиралось на покой. Все расселись вокруг костра, выкатывая печёный дымящийся картофель. Девушки быстро собрали поесть: выложили сало и пироги, порезали хлеб, разлили чай по кружкам.

– Вы вот палатку растянули, а ведь мы все туда не влезем, туда только четверо, ну пятеро поместятся, если вплотную, а кто-то один на улице останется, – строго заметила Ольга старшему брату.
Дмитрий, тщательно прожевав, указал ножом в сторону коней:
– Правильно, а шестой пойдёт в ночную коней охранять. Этим мы с батей занимались, вас редко поднимали, теперь все по очереди в ночную сходим.
Сам же он умолчал, что охранять нужно не только коней, но и всех мирно спящих и беззащитных, потому как, не ровен час, прознав про то, что Самохины отправились на покос, могут пожаловать недобитки во главе с Абрамовым. Об этом он часто думал последние дни. Поэтому и Серафиму не хотел с собой брать. Не из простых он был: такие, как он, обиды прощать не умеют, им нужно быть настороже.

Младшие братья тоскливо переглянулись:
– И сколько дежурить?
– Так считай, с десяти до восхода, получается по часа два.
– И кто первый пойдёт? – напрягся Захарка, предчувствуя, что ему первому и достанется пойти в ночную.
– Так жребий кинем, – весело отозвался старший брат.
Девушки тайно радовались: их дежурство никак не коснётся, потому как по разумению Дмитрия, женщина не сможет дать отпор ночному вору.

Первому в ночную выпало идти Дмитрию, следом – Григорию, а в предрассветные часы шёл Захарка. Чтобы веселее было сидеть у пылающего костерка, натаскали побольше хвороста, нарубили дров из сухих толстых веток. Комар ночью тоже может одолеть, он боится только дыма. Девушки сбегали на озерко ополоснуться.
Вскоре над станом повисла сонная тишина.
Пока ещё солнце лениво касалось своим краем горизонта, Дмитрий решил искупаться, заодно и проверить, нет ли рядом враждующих с ними ребят. На ближайших полянках было пусто, а комар после захода солнца стал ещё злее, следовало поспешить к догоравшему костерку.

Подкинув дров, он уселся по-турецки, поджав под себя ноги, и на какое-то время провалился в свои мысли.
– Куда ходил? – потирая кулаками глаза, сонно спросил Гришка, только что вынырнув из-под полога.
– Разведать, кто в соседях имеется, – лениво отозвался брат, не отрывая взгляда от пляшущих языков костра.
– И чего?
– Да ничего, – хмуро отозвался он. – Что не спишь?
– Да, Машка во сне звезданула по лбу. Теперь не усну, – и проверил, не вспухает ли шишка на ушибленном месте.
Дмитрий хмыкнул в кулак. на лбу брата алела красная полоса.
Гришка не обратил на это внимание, давил на шее докучливых комаров и зевал.
– Думаешь, старые дружки пожалуют? – сквозь зевоту прогудел Гришка.
– Ничего я не думаю, – отмахнулся с досадой Дмитрий и с неохотой докончил: – Выдать бы девчонок замуж, а то надоела эта война.
– Ага, – подтвердил Гришка, потом глянул на смурного брата и осторожно спросил: – А злой-то чего такой?
Дмитрий грустно улыбнулся, а в темноте озорно блеснули глаза:
– Не водись ты, братка, с девками: много от них зла.
– И не от них одних... – хмуро высказал свою мысль Гришка.

Братья переглянулись и дружно засмеялись, припомнив недавнюю потасовку с Чернявым и его компанией.
Долго сидели у костра молча, каждый думал о своём. Дмитрия разрывали противоречия. Поделился бы с братом, но как сказать меньшому, что навалилось на него столько неприятностей, что не приведи бог. И ведь, получается, что сам виноват. Не признаешься же в собственной обиде на отца, который чаялся сына выгнать из дома, если тот не остепенится и не женится. Не пожалуешься же, что отец стыдится собственного сына и кобелём называет? Разрывало его противоречиями, и ничего он с собой поделать не может...

Он чертил палочкой в золе загогулины, тут же зачёркивал и, по-видимому, был не в духе.
– А что тебе плохого девки-то сделали? – недоумевал Гришка.
Что касается слабого пола, его очень интересовали некоторые аспекты взаимоотношений, и он был не прочь проболтать об этом со старшим братом хоть всю ночь.

Дмитрий многозначительно посмотрел на брата, блеснул зеленью болотных глаз, ощерился в улыбке и жестом очертил женский стан:
– Красивые, а от этого, понимаешь, всё зло и происходит… – и засмеялся раскатисто, басовито, хватаясь за живот, Гришка громогласно ему вторил.

Проговорили они долго, вместе и на покой пошли, толкнув младшего на дежурство.
В темноте полога девчата спали, тесно прижавшись друг к другу, укрывшись старыми одеялами. Серафима лежала, подложив руку под голову, хорошо было видно её белое лицо, а локоны, выбившиеся из косы, распластались по обнажённой руке и струились золотистым пшеничным колосом, уголки губ чуть подрагивали в сонной улыбке (кому она улыбалась? что ей снилось?), обнажённое колено бесстыдно выглядывало из-под одеяла. Он с минуту смотрел на её ногу, потом осторожно натянул одеяло, прикрыв девичью наготу. Потом долго не мог умоститься на своей пяди, пару раз задел девушку, тихонько выругался с досады на развалившегося и уже храпевшего Гришку. В конце концов, еле как улёгся и затих. 
Сон никак не шёл, лезли разные мысли. Всё не давало покоя её обнажённое колено. Девичья нагота стояла перед глазами, при этом такая доступная близость возбуждала и манила дотронуться. Он ущипнул себя за больную руку, чтобы отогнать наваждение, но боль прошла, а пакостные мысли с новой силой нахлынули. Её тонкий стан манил дотронуться, сжать крепкими руками и притянуть к себе, прижать к себе нежное и податливое тело. Коснуться пламенных уст и не отпускать от себя ни на шаг.

Парень постарался перевалиться на спину, неловко задел её руку, вздрогнул – проснётся сейчас, чего недоброго, подумает, что приставать вздумал… Нет, не проснулась, мирно посапывала, даже не шелохнулась, умаялась, верно. Дмитрий лежал до побудки, уперевшись взором в потолок палатки, наблюдая как сквозь маленькую прореху пробивается всё больше и больше света. Занималась зорька.

Дмитрий мучительно раздумывал, стоит ли вставать и у костра размяться. Но как представил болтовню Захарки и его шуточки, враз желание ползти на волю отхлынуло. Решил попытаться уснуть.
Когда Захарка заорал: «Подъём!», парень не спал, он уже прилично отлежал спину, затекли бока, и он первым рванул на выход, следом, сонно потягиваясь, потянулись и остальные.

– Что ж, ты горло дерёшь? – недовольно просипел старший, вылезая из-под полога.
С утра было необычайно прохладно, за ночь натянуло туч и дул ветерок, однако серые космы стелились неравномерно, с просветами, плыли низко, но ещё не чернели от тяжёлой влаги, готовой упасть на иссушённую зноем землю.
– К вечеру дождь грянет, поэтому метать будем без обеда, – за завтраком коротко сказал Дмитрий.
И никто не взбунтовался, все единодушно согласились.
Всё утро он зевал, и работа не ладилась: Гришка с Захаркой неуёмно вскидывали вилами пучки соломы на быстро растущие стожки, а старший брат не поспевал за ними, оттого злился и ворчал.
Во время короткого отдыха Гришка весело подначивал:
– Чего сонный такой, ночь, что ль, не спал? О любушке думал?

Дмитрий старался виду не подавать, что злится, – рядом девушки сено гребли, а если им на язык что попадёт – ввек не отмоешься от их шуточек.
– Рука ноет, – нашёлся парень, – всю ночь, гадина, спать не давала.
Гришка услышал ответ, озадачился, погрустнел, он уже слышал, как деду Пантелею руку отняли, и было это в мирное время, и случилось это из-за небольшой ранки, вот так же полученной на покосе.
– Слышь, ты к Ольге потом сходи, пусть посмотрит, что там у тебя…
Дмитрий согласно кивнул, не поворачивая головы.
В обед доедали пироги и оставшееся подтаявшее солёное сало. Ели молча, редко шутили, порядком уморились. Дмитрий изредка поглядывал на Серафиму, она выглядела усталой. В этот раз не расставалась с верхонками. Сёстры тоже последовали её примеру: не за чем руки портить смолоду.
– Дождь большой будет, – вглядываясь в кучевые темнеющие облака, заметила Ольга и робко предложила: – Может, вечером всё же на пар;м? Зачем под дождём киснуть? Да и сено влажное будет – метать нельзя.
Старший некоторое время думал, прикидывал, тщательно прожёвывая кусок, потом покачал головой и мотнул кудрявой головой:
– Не получится, не успеем. Мы лишь половину скидали, а ещё столько же придётся. Лучше погодить – глядишь, дождик не сильный будет, и завтра всё просохнет… А там и распогодится…
Ольга пожала плечами, собрала пустую посуду и направилась к роднику. Марья увязалась следом. (Она всегда ходила за старшей сестрой, как ниточка за иголочкой.) Вскоре и братья лениво поднялись, отряхиваясь от сухой прилипшей травяной трухи. Серафима накрыла еду пустыми тарелками, отнесла всё под телегу.
– Коней напоите, – зычно кинул Дмитрий вслед братьям, собравшимся проверить мордушку.
Когда братья удалились на приличное расстояние, Серафима приблизилась к Дмитрию и тихо, неуверенно проговорила, протягивая свою тоненькую ладонь:
– Дай посмотрю, что там с твоей раной?
Дмитрий встал, потянулся за вилами, но остановил движение и посмотрел на девушку вопросительно:
– Зачем тебе?
Она ещё больше засмущалась, щёки зарделись алыми пятнами, но всё же набравшись смелости, выпалила:
– Мало ли чего… Я умею раны обрабатывать, мама научила…
– Да хорошо всё! – улыбнувшись, отмахнулся парень и направился на полосу.
После обеда работали лениво, зато Дмитрий стал веселее, разработался. Гришка косился на него, Захарке подмигивал: смотри, мол, хорохорится.

К вечеру, взметая над землёй мелкие сухие травинки, поднялась высокими клубами пыль. С «гнилого угла», откуда частенько приходила непогода, натянуло чёрных туч. Они низко обложили землю. Стало темно. Вдалеке слышались раскаты грома, неумолимо шедшего на них.

Первые крупные капли дождя упали на девичьи макушки, и они с хохотом и криками побежали в стан, где стоял хорошо натянутый и лишь слегка продуваемая вездесущим ветром палатка. Спустя мгновение дождь усилился, с неба падали крупные и тяжёлые капли. С дождём пришёл и сильный ветер. Подхватывая, задираемые ветром подолы, девушки бежали от своих полос, побросав грабли, забыв верхонки. С Марьи сорвало платок и понесло в сторону.
– Божечки ты мой! Платок улетел! – кинулась она следом, но поскользнулась, шлёпнулась на сырую траву, вмиг пропала храбрость, нахлынул страх, она резво соскочила и понеслась вслед за сестрой в укрытие.

Когда где-то рядом вспыхнула молния, девушки дружно взвизгнули и в немом испуге заскочили в убежище. Залезли внутрь мокрые до нитки. Платья облепили их тела так бесстыдно и в то же время завораживающе красиво. Братья ещё доканчивали стожок, водружая сверху сено похуже и укрепляли заранее заготовленными жердями.
– Скорее переодеваемся, пока мальчишки не пришли! – скомандовала Ольга и смахнула с себя мокрое платье.
Все дружно подчинились.

Дождь быстро разошёлся, хлестал крупно и часто. Серафима выглядывала на улицу, стараясь сквозь тёмные струи разглядеть парней, невольно искала глазами Дмитрия. Они мелькали голыми загорелыми торсами где-то вдалеке, почти скрытые плотной стеной ливня. Даже голосов было не разобрать, их заглушала разыгравшаяся непогода, порывами ветра обрывало и уносило слова.
Где-то близко сверкнула молния и спустя мгновения по небу прокатились грозные раскаты грома. Издалека доносились тревожное ржанье коней и крики братьев. Девушки всполошились, и три светлые головки высунулись из палатки. Но разглядеть силуэты было невозможно. Дождь бил по макушкам, за шиворот затекали холодные струи, спустя секунды спрятались обратно, плотно завешав полотнища.

– Вихрь, наверно, всполошился, он боится молнии, – почти шёпотом сказала Марья.
– Все кони молнии боятся, – строго поправила её сестра.
Несколько минут сидели молча, тщательно прислушиваясь к звукам, доносившимся извне. Ольга принялась увязывать узлы с вещами. Марья распустила вымокшие косы, с которых ещё сочилась вода.
– Ты какая-то странная сегодня, – Ольга тихонько толкнула подругу локтем в бок, загадочно улыбаясь глазами.
– Не выспалась, наверно, – безразлично пожала плечами Серафима, и вновь высунулась за полотнище полога, ожидая увидеть Дмитрия.
– Ну да, ну да, – протянула недоверчиво Ольга.
Из тёмного угла донёсся звонкий весёлый голосок Марьи:
– Серафима, ты что с нашим братом сделала? Я теперь его совсем не узнаю!
Серафима покраснела, и не поворачивая головы, нетерпеливо буркнула:
– Ничего я с ним не делала! – и с досадой добавила: – Что они там запропастились?!
– Не бойся, придёт! – лукаво отозвалась Ольга, делая ударение на последнем слове.
Девушка воровато оглянулась, словно именно сейчас её настигнет страшная кара, но подруга улыбалась краем губ, выражение её лица выдавало полную осведомлённость её, Серафиминой, тайны.
– Он тебе нравится! – догадалась Марья и так звонко сказала, что Ольга дёрнула её за руку.
Сёстры переглянулись и рассмеялись.
– Да, мы уже давно знаем, что он тебе нравится! – чуть прикоснувшись ладонью к оголённому плечу подруги, тихо проговорила Ольга и добавила серьёзнее: – Думается мне, и ты ему нравишься. Он никогда так не волочился за девушками. Всегда они за ним бегали! А тут мы Диму не узнаём!
– Но у него уже есть девушка! Оля, ты же говорила, что о свадьбе договорились! – в голосе Серафимы прозвучали нотки отчаянья.
– Да мало ли о чём трещит Танька, – небрежно она махнула рукой, – об этом она с зимы всем растрезвонила. Поначалу и я ей поверила.

На улице ливень начал затихать. Марья высунулась и заметила, что стали различимы силуэты братьев. Они стояли под берёзами рядом со своими конями и успокаивали их.

Спустя минуты дождь окончательно утих, продолжая скупо накрапывать, и с каждой минутой его капли редели. Шлёпая босыми ногами по вымокшей, скользкой земле, первым прибежал Захар, следом и остальные. На последних шагах Дмитрий поскользнулся и с маху шлёпнулся в лужу. Девчонки невольно хихикнули. Парень поднялся, досадуя на себя, выругался, шагом дошёл до палатки. Вымокшие до нитки, Самохины влезли под крышку, точно в речке побывали: с волос стекали струйки воды, одежда прилипла к телу, лица в грязных разводах, а Дмитрий и вовсе был весь в грязи.

– Ух, черти, кошму всю вымочите! Сдёргивайте одежду и вон её! – скомандовала Ольга, доставая полотенца. – А ты что стоишь? С тебя грязь капает! Стягивай штаны!
Братья послушались, стянули штаны, дружно откинули в угол полога и, уже кряхтя, обтирались насухо. Серафима смутилась от вида оголённых тел, покраснев, отвернулась. Дмитрий, заметив смущение девушки, невольно улыбнулся краем губ, но раздеваться не спешил, сел у выхода и наблюдал за перебранкой.
– Может, выйдите, мы хоть трусы переоденем, – не переставал упрашивать Захарка. – Холодно же, и одеяла все забрали!
– Куда мы выйдем – на улице дождина?! – упорствовала старшая сестра. – Сам туда выйди и переоденься!
– Ага, и мокрым тут же стань! – хмыкнул Захарка.
– А нас гонишь! – возмущалась Ольга.
– Так давайте мы отвернёмся, вы и переоденетесь?! – предложила Марья.
– А вы возьмёте и подсмотрите! – задорно проговорил Гришка.
– Ну, вы тогда по очереди, растяните вон то большое одеяло и за ним переодевайтесь! – нашлась Ольга.
Братья радостно переглянулись. Гришка откопал из стопочки нужное одеяло, протянул Дмитрию:
– Держи, пусть сначала меньшой, а то изнылся!
– Изнылся! – передразнил Захарка. – А если простужусь?
Дмитрий встал с корточек и покинул полог.
– Ты куда? – не преминул осведомиться Захарка, крикнув ему вдогонку.
– Коней проверю, – сердито донеслось снаружи.
– Да-а, помыться тебе не мешало бы! – деловито протянула Ольга.

На колкость Дмитрий не ответил, потому как был уже далеко.
Братья переглядывались, решая, кто пойдёт проверять коней со старшим, но так и не решились выйти под холодные пронизывающие струи небесного душа. Некоторое время Дмитрия не было, девчонки прислушивались к далёкому ржанью коней, пытаясь угадать, что делает их брат, решили, что ушёл на озеро отмываться, вновь разговорились, засмеялись, покуда не послышался близкое шлёпанье босых ног по мокрой траве.

…После грозы и грома вокруг воцарилась такая тишина и покой, что даже птиц было не слышно. Ольга достала хлеб и разделила между всеми: развести костёр из отсыревших веток и приготовить ужин не представлялось возможным. Ребята вскоре развеселились, принялись рассказывать байки, когда-то услышанные от старых людей. Дмитрий тоже посмеивался в щетинистые усы и бороду, кусая стебелёк, больше слушал, чем рассказывал, и краем глаз следил за Серафимой, переплетавшей в косу высохшие волосы. Ольга и Марья сонно слушали ребячьи прибаутки. Вскоре под пологом воцарилась тишина, и стало слышно, как по траве и листьям вновь зашелестел мелкий дождик, упрямо уносимый тяжелыми низко плывущими тучами.

Серафима натянула кофточку и выползла наружу. Закатное небо постепенно очищалось, рвалось на тонкие белые перистые полосы. Сквозь разорванную перину глянулся красным огнём закат, ещё немного, и солнце последний раз вспыхнет и опустится за горизонт. Птиц уже не слышно: гроза и ливень унял весёлый и возмущённый гомон, даже сороки из гнёзд не высовывались. Где-то эхом из ближайшей рощи неуверенно позвала кукушка и затихла, резко оборвав своё кукованье. Сырая трава холодила ступни и подбадривала на скорый шаг. Как вдруг она почувствовала чьё-то присутствие и замерла в немом испуге.
– Испугалась, небось? – хрипло и виновато спросил Дмитрий.

Серафима молчала, не понимала, зачем парень её окликнул: неужто следил за ней?
– Боишься меня? – в его голосе послышалась горечь.
– Нет, – неуверенно подала голос девушка и успела удивиться, каким он стал осипшим и незнакомым.
– Однако отпрянула, – заметил он.
– Не ожидала просто, – пожала плечами Серафима и отшагнула, намереваясь идти прочь.
В этот момент солнце последний раз вспыхнуло сквозь просветы в облаках и скрылось за горизонтом, обагряя небо алыми переливами.

Девушка невольно залюбовалась парнем. Его взгляд казался печальным, мягкий блеск глаз светился нежностью, которую прежде Серафима не замечала. Выражение лица было возбуждённым, а волосы слегка кучерявились. Парень молчал, словно на губах застыли слова, которые он так хотел ей сказать, но так и не решился. Он долго смотрел под ноги, потом вновь неуверенно заглянул в её большие небесно-голубые глаза. Она пристально всё так же смотрела на него, и в то же время её лицо выражало нескрываемое любопытство и нежность, и под этим взглядом он чувствовал себя провинившимся ребёнком. Неожиданно он притянул к себе девушку, обнял так, что ни вздохнуть, ни шелохнуться, и поцеловал, нежно коснувшись её губ. Её холодная ладошка слабо упёрлась в его грудь, невольно девушка подалась назад.

– Почему ты убегаешь от меня? Разве я тебе не нравлюсь? – попытался взять её за руку, но тонкая ладонь легко выскользнула из его ладони.
– Зачем всё это? У тебя же есть девушка. По деревне говорят, что она ребёнка от тебя ждёт! – с негодованием проговорила она.
На Дмитрия словно вылили ушат ледяной воды, он замер в немом исступлении, вмиг кровь отхлынула от лица и словно что-то оборвалось внутри. Казалось, секунды длились вечность, но, стараясь сохранить достоинство и самообладание, он ровным, чуть осипшим голосом ответил:
– Люди всякое говорят, но не всему нужно верить!
– И как же мне тебе верить? Я не понимаю! – в её голосе звенели нотки отчаянья. – Не понимаю, зачем ты гуляешь с одной, а мне подарки делаешь.
– Какие подарки? – в темноте его голос был полон удивления.
Серафима осеклась: вот только что хотела высказать ему свою обиду, а теперь словно сама угодила в паучью сеть и не знала, как выбраться из этой путаницы.
– А как же часы? – несмело промолвила Серафима.
– Какие часы? – беспокойно переспросил Дмитрий.

Девушка замолкла, в этот раз она поняла, что дорогой подарок сделал другой, который последнее время боялся ей на глаза попадаться, но не бросил мысли ухаживать за ней. Дмитрий не совсем понимал её речи о подарке, да и видя смятение девушки, совершенно забыл о её недавних словах. Оба молчали, и это было невыносимо тяжело. Он осторожно взял её за плечи и заглянул в глаза:
– Я тебе скажу, а ты сама решай, как быть дальше. Я теперь, словно сам себе не хозяин. Со мной такого никогда не было. Знаешь, когда тебя обижают, тогда я готов разорвать всех в клочья, только бы тебя никто больше не смел трогать. За это меня кто-то упрекает, другие смеются в спину, издеваются. Но мне безразлично, что люди говорят. Как только я обнял тебя там, на кладбище, во мне что-то стало меняться. Вся моя ветреность стала мне противна. А прежняя жизнь опостылела. Я стал задумываться о будущем. И теперь понял, что отец был прав: любовь и влюблённость – разные вещи. И понял это благодаря тебе. Теперь знаю, что по-другому жизни для меня не будет.
Он замолчал. Это была первая длинная речь, произнесённая им для неё. Такого Дмитрия она ещё не знала. Это признание взбудоражило её, от волнения закружилась голова. Он ждал ответа и смотрел в её глаз, а она ни единого слова не могла из себя выдавить.
– Одно твоё слово, и я уйду. Если я тебе безразличен… – в его голосе слышались нотки отчаянья.

 Серафима нежно дотронулась до его лица, провела ладошкой по мягкому щетинистому подбородку, и в этот момент он нежно коснулся губами её ладони. Притянул к себе и с трепетом поцеловал. Выпорхнет ли птичка из рук? Убежит ли без оглядки?
Но Серафима была недвижна. Это был поцелуй, способный заставить забыть обо всём вокруг. И когда он обнял её и зарылся носом в её волосах, она не отталкивала, а затихла как пичужка, прислушиваясь к его шёпоту и бешенному биению сердца.
Потом они долго-долго говорили у костра, до последней звезды. Она выспрашивала его обо всём, что её интересовало и было тайной его жизни. Он без утайки всё рассказывал. И ей становилось легче, словно какой-то невообразимо тяжёлый груз свалился с её сердца. Когда на горизонте показалась бледная полоска рассвета, Дмитрий заметил, что Серафима, обняв колени, засыпает под убаюкивающий треск костра. Он тихонько отвёл её в палатку. Они улеглись тихо, боясь кого-нибудь разбудить толкотнёй. Дмитрий положил кулак под щёку и уснул. Впервые за эти дни он крепко спал, слегка улыбаясь во сне.
Она ещё долго лежала и перебирала в голове весь разговор: то ли с усталости почудилось, то ли вправду он был.

… Утром Серафиму никто не разбудил, как обычно, толкнув в бок. Снаружи пахло сырой травой и землёй, а в отдалении слышались басовитые голоса парней и звук, очень похожий на выстрел. Она догадалась, что это хлещет бич, видно, забавлялись братья, время коротали, пока сырая трава обсыхала на солнышке. Серафима привела себя в порядок, натянула штаны и футболку, туго заплела косу и покинула шатёр, ещё пахнущий сонными телами и теплом.
Неподалёку сёстры готовили на огне кашу. Братья воткнули рядком в землю длинные веточки и по очереди щёлкали бичом, соревнуясь, кто точнее срежет прутик пополам. У Дмитрия это получалось ловко, все семь веточек ровненькими обрубками торчали низко над землёй. Он обернулся на шелест шагов и широко улыбнулся. Серафима чуть склонила голову в ответ и свернула к озеру. Студёная родниковая вода отогнала сон. Рябь утихла, и Серафима увидела своё отражение. Вглядывалась в него, пытаясь понять, как вообще её возможно полюбить, ведь красавицей она никогда не была?.. Возникало множество вопросов, от которых становилось не по себе: не почудился ли ей ночной разговор? и как дальше жить? как изменится её жизнь?

Умывшись у родника и окончательно стряхнув с век сладкий сон, Серафима решила присоединиться к Ольге и Марье и помочь с приготовлением завтрака. Преодолев крутой подъём от озера, увидела, что сёстры сидят на травке около костерка, следят за булькающей кашей. На ровно скошенной полянке Захарка всё ещё щёлкал бичом, у Гришки в руках появилась откуда-то нагайка, он ей ловко крутил так, что она мелькала вокруг его тела со свистом. Дмитрия же рядом с ними не было. Серафима, невольно залюбовавшись, приостановилась и вздрогнула, услышав быстро приближающийся конский топот. Не успела толком понять, откуда доносится звук, как мимо пронёсся конь, чуть не толкнув её грудью. Она не успела отскочить, лишь увидела удалявшегося Гнедка, на котором чуть пригнувшись сидел Дмитрий. Он вновь сидел на неосёдланном коне, ловко обхватив босыми ногами его крутые бока.

– Тише ты, людей затопчешь! – крикнула Ольга вслед старшему брату.
Дмитрий развернул коня, виновато посмотрел на Серафима и резво толкнул пятками Гнедка. Тот повиновался без замедления.
– Хочешь прокатиться?  – с улыбкой сказал Дмитрий, нагнулся и протянул ей руку.
Какая-то сила толкнула её ухватиться за жилистое запястье. Он вскинул её легко, без натуги, и вновь, как тогда на реке, посадил её перед собой.
 
Гнедко нёс ровно лёгкой рысью, словно радуясь нечаянному вольному бегу. В этот раз девушка села по-мужски, но держаться на коне без седла было боязно: не хотелось свалиться под копыта. Единственное, что её хоть как-то успокаивало – сидящий позади Самохин, он уверенно чувствовал себя верхом, и эта уверенность передавалась Серафиме.
В душе что-то радостное проснулось этим свежим умытым утром. Она, наконец, осознала, что этой ночью у озера он признался ей в чувствах, быть может, именно этого она тайно ждала все эти месяцы, боязливо вынашивала в сердце и надеялась. Возможно, весь этот год в её душе жила любовь, просто признаться себе оказалось гораздо сложнее. Да и сама себе она казалась неказистым цыплёнком, такие как она не под стать бравому парню, Дмитрию Самохину. Неужто и впрямь по сердцу оказалась?
Порой подолгу она разглядывала своё лицо в зеркало и убеждалась в том, что оно ничем не примечательно: глаза голубые – почти бесцветные, не то, что у Ольги – глубокого болотного цвета, или у соседки Матрёны – медово-карие глаза, или у Глаши – такие чарующе-колдовские ярко-зелёные с синими прожилками и чёрным ободком вокруг, словно угольком обведены.

Казалась она себе серой мышкой, птахой безголосой; если не смеялись над ней, так жалели, а то и вовсе не замечали. Не было у неё женихов как у той же Глаши, а если кто начинал ухаживать, так похотливо, мерзко, со злым умыслом, как Чернявый.
Но почему-то именно он, первый парень на деревне, гроза всех девичьих сердец, стал заступаться за неё, при этом не требуя одарить его поцелуем или ласковым объятьем, защищал бескорыстно и достойно.

Гнедко остановился у дальней берёзовой рощи, начинающейся у глубокого и долгого лога. В этих местах берёзы росли стройными, долгие плети опускали до самой земли. Местами росла здесь ирга, калина и единственный дуб, такой старый, с толстым, в два обхвата стволом, с широкой раскинувшейся кроной. Из его зелёной шапки торчали голые ветви, оттого дерево казалось умирающим и изжившим свой долгий век. Роща упиралась в речку и, минуя её, стелилась дальше на север, густея около угрюмых согр, поросших мелким лесом и кустарником.

В отдалении небо темнело, неподалёку шла гроза, а тёмные струи, рассекающие горизонт, были хорошо видны на большом расстоянии.

На опушке Дмитрий спешился и потянул коня за поводья к одиноко торчащему из высокой травы кресту, от времени потрескавшемуся и высохшему до глубоких бороздок и наклонившемуся, словно в поклоне. Парень подал руку Серафиме, опёршись на неё, она спрыгнула. Какое-то время оба стояли молча, Дмитрий о чём-то сосредоточенно думал, потом преклонил колено и… перекрестился.
Как заворожённая Серафима наблюдала за этим жестом. Парень выпрямился и стал будто выше, грустно посмотрел на девушку, досадливо отвёл глаза – не стыдился, что увидела его тайну, но было всё же неловко перед ней, нужно будет объяснить, хотя это очевидные вещи для казака: веру, как и Родину, невозможно отнять – это часть русской души. Он помог взобраться Серафиме на коня, сам ловко сел верхом, потянул поводья и сказал:
– Когда-то в этих местах были жестокие бои в Гражданскую. А тут похоронен друг деда Егора, который спас деда в бою. Друга звали Игнат Петров, – помолчал немного и добавил: – Крест нужно обновить и могилку обиходить.
Обратно возвращались молча, по парню было видно, что озабочен чем-то: тревожила его изменившаяся погода, потому как в сырость после недавнего дождя сено не ставят – сопреет или сгниёт.
– Жаль, стожков пять осталось поставить… – с досадой вздохнул он и, толкнув коня пятками в бока, направил его к стану.
– Может, ветром протянет, распогодится к обеду… – подала голос Серафима за долгое время молчания.
Впереди виднелось их становище, Дмитрий остановил коня, опустил широкую ладонь на её колено и прошептал на ухо: «Вернёмся, после Ильина дня сватов жди!» Девушку бросило в краску – может, показалось, и от шелестевшего ветра и топота копыт не всё расслышала. А потом какая-то необузданная радость её подхлестнула, она таила свои чувства, прятала глаза, но всё же вся светилась от счастья.

С этого момента она уже не думала о работе, мысли её были далеки, не заботила зимняя бескормица Агафьиной коровёнки, в кровь натруженные руки, дождь, грозивший пролиться ливнем сильнее, чем накануне, не страшила даже молния – все тревоги вдруг куда-то испарились, и стало легко и спокойно.

Братья лениво сидели на травке, щурясь на выглянувшее солнце. Они  с недоумением наблюдали за старшим братом, как он бережно ссадил девушку и важно неспеша повёл Гнедка к остальным коням. Братья проводили его спутницу лукавыми взглядами.
– Должок с тебя, – предупреждающим тоном сказал Захарка, внезапно вскочив на ноги и засучив рукава, приготовившись отвесить брату затрещину.
Гришка успел увернуться от оплеухи младшего, откатился в сторону и радостно выкрикнул:
– Рано ещё петухов кормить! Сват;в не засылали! – вскочил на ноги и понёсся в сторону пасущегося Вихря.
Захар со всех ног кинулся вслед за братом, желая всё же отвесить проспорившему увесистую оплеуху, заодно припомнить старые братнины обиды, долго старался его опрокинуть навзничь и играючи намять бока. Некоторое время они с криком и хохотом катались по траве. Дмитрий, проводив братьев удивлённым взглядом, разнуздал коня, стреножил его, всё поглядывая в сторону катавшихся на траве братьев. И вдруг нетерпеливо гаркнул:
– Эй вы, черти, хорош забавляться!
Братья вскочили на ноги красные, запыхавшиеся, рубахи облеплены влажной трухой, местами с зелёными и чёрными разводами от свежей травы и земли. Гришка поправил на себе одежду, отряхнулся и озадаченно выдохнул, дивясь внезапно проснувшейся силе и ловкости младшего: «Ну даёт, паря», – и направился к Дмитрию, усевшемуся завтракать вместе сёстрами и Серафимой.
Погода, и впрямь, стала налаживаться, и к обеду вся трава обсохла. В этот день решили не работать – влажное сено быстро начнёт гореть в стогу. Братья ушли с удочками рыбачить. Дмитрий остаток дня провёл рядом с Серафимой. Сёстры с завистью и ревностью поглядывали на подругу. Вечером зажгли костёр и после ужина рассказывали друг другу разные истории, а под конец посиделок девушки даже затянули старинные песни. Не хватало гитары или гармошки, забытых в спешке дома при погрузке.
На следующий день принялись ворошить сено и стоговать. После непредвиденного отдыха работалось куда легче, чем в прошлый раз. Стожки росли как грибочки после дождя, слажено и быстро.
Утомлённые за эти тяжёлые дни, но довольные сделанной работой, решили вернуться вечерним паромом. Тем более, что всё задуманное успешно сделали, хотя и пришлось задержаться ещё на день. Отец, возможно, не поскупится на похвалу, хотя, верно, и сам в своей избе измаялся: как там ребятки без него? справились ли? всё ли ладно сделали? почему долго не возвращаются?

…Поздним вечером вся семья собралась за столом.
– Как покос? – потягивая горячий чай, выпытывал отец у старшего сына.
– Всё сделали, как обещали, до весны хватит, ещё и останется, – невозмутимо ответил Дмитрий. – И на Агафью тоже с лишк;м накосили.
– Ну и хорошо! – довольно крякнул Матвей Егорыч, утирая усы о крошек. – Молодец! Не посрамил меня.
Дмитрий, окрылённый первой похвалой отца даже плечи расправил и гордо взглянул на братьев. Но чувство торжества прервал глухой хохот младшенького:
– Наш брат жениться решил!
– И на ком это? На Татьяне? – вопрошающе посмотрел на Дмитрия отец.

Сёстры переглянулись, перестали жевать и уставились на брата в ожидании ответа. Этого разговора они опасались: коли отец не одобрит выбор сына, то ругани будет на весь дом.
Дмитрий долго жевал кусок мяса, словно оттягивал время, сам недовольно косился на Захарку, прикидывая, как наказать его за болтовню.

– Ну? Чего молчишь? Отвечай, коль разговор зачали! – сердился отец и в сердцах грохнул кулаком о дощатый стол, звякнула посуда, вздрогнули сёстры, от неожиданности поперхнулся Гришка.
Мать всполошилась:
– Чего ты раскричался? Сам всё расскажет! Перестань шуметь!
– А ты не лезь! – грозно отмахнулся старик.

В комнате повисла гнетущая тишина: отец сверлил глазами сына, мать с недоумением поглядывала на старшего, братья замерли, сёстры косились то на одного, то на другого – оба были одинаково упрямы, и такой спор ничего хорошего не сулил. Дмитрий помолчал, обдумывая ответ, явно делая усилие над собой, чтобы не вспылить: ему порядком надоело отчитываться перед отцом, а его стародавние порядки и вовсе житья не давали.
– Да, отец, – спокойно заговорил он, – я решил жениться, но не на Татьяне.
Седые брови старого казака поползли вверх:
– Как это не на Татьяне? А на ком же?
– На Серафиме.

Отец, забыв про больную ногу, вскочил, тут же с маху ухнулся на табурет, ножки под ним хрустнули, и он рухнул на пол. Проворно выскочили из-за стола сёстры, принялись поднимать отца и усаживать на лавку. Немного отдышавшись и утерев вспотевший лоб, Матвей Егорыч запальчиво начал отчитывать сына:
– Ты чего же творишь, околотень?! Ты девке какую судьбу сотворил? Над Татьяной теперь смеяться будут! Я тебя просил остепениться, а не во все тяжкие пускаться!
– После Ильина дня сватов к ней зашлю, – нисколько не слушая отца, с невозмутимым видом продолжил Дмитрий.
– Так она ещё соплячка. Ей сколько лет-то? – трепеща от гнева, кричал отец.
– Шестнадцать, – тихо проговорила Марья.
– Во-от, шестнадцать! Так она несовершеннолетняя и к тому же сирота! – с силой бил кулаком о столешницу Матвей Егорыч, ярился, доказывая правоту.

Чашки и ложки в тарелках звенели при каждом ударе кулака. Екатерина Алексеевна испуганно смотрела на сына: лицо его изменилось, глаза стали страшными и бешеными. Он рывком встал из-за стола и, сделав шаг к двери, резко остановился, повернулся и отчеканил:
– Я не за советом пришёл. Ты мне жениться велел. Я тебе свой ответ дал. И другого не будет.
– Так ты с ней поиграешься и бросишь, как это было до армии с Анькой, – не унимался отец, вновь грохнув кулаком о столешницу, та жалобно скрипнула.
Дмитрий грозно сверкнул глазами:
– Ты сюда Аньку не плети. Она сама к Андрею убежала. Полгода меня не дождалась. А ежели про остальных говорить, то знай, что Лидка к мужу в семью вернулась. Это было её решение. Если я и виноват, так это перед Татьяной. Но здесь я сам с собой ничего поделать не могу. Не люблю её, и жизни нам не будет! – И не дав ответить отцу, парень повернулся и покинул дом, грозно хлопнув дверью.
Есть уже никому не хотелось, из-за стола тихо вышли сёстры, братья выскочили на улицу вслед за Дмитрием.

Оставшись наедине с мужем, Екатерина Алексеевна тяжело вздохнула:
– Отец, может, зря ты так? Ты погляди, как сын к ней прикипел. Может, и впрямь любит… Да и девчонке он хорошей заступой будет. Сам же видел, что обижают её! И зря ты о ней плохо думаешь. Она добрая и хозяйственная, хоть ещё мала. Гляди, может, пойдёт учиться, а Диме этого не хватает: у него пытливый ум, а с ней, может, в люди выйдет, глядишь, и младшие за ним потянутся. В конце концов, с ней он остепенился бы, а там и жизнь наладится. Внуки пойдут. Ты всё, старый, о внуках мечтаешь, вот тебе и будет, чем заняться…
Матвей Егорыч немного смягчился, усы беспомощно повисли, в глазах блеснули слёзы, но решил до конца стоять на своём:
– Нет, Катерина, мала она ещё. Какая из неё хозяйка-то?!
– А из меня в семнадцать-то годков? Хорошая была? – не отступала жена. – Ну-ка скажи мне, кто меня всему обучил? А? Правильно! Мать твоя, Павлина! И родители твои ни разу о моих годах худого не сказали!
Чувствуя, что его загнали в угол, старик дёрнулся встать, чтобы уйти и не продолжать неприятный для него разговор, но напоследок бросил:
– То другое время было. Ты сирота, одна была, голодала. Сама, поди, помнишь?!
– Нет, ты погоди, – вцепилась в рукав Екатерина. – Что ж, я тогда моложе была? Или из меня плохая хозяйка вышла? Так и она тоже сирота! Матвей, ты мне ответь!
– Чего тебе отвечать?! – с силой вырвал старый казак свой рукав, но с места не двинулся. – Она мала ещё, сколько можно говорить! Ему ровесницу надо, а не эту пигалицу!
– Чего ты, старый, боишься? Что она гулять начнёт от сына? Или, может, Димка решит налево ходить? (Матвей Егорыч упрямо молчал). Или что она в семнадцать годков родит, и на тебя все соседи косо посмотрят?!
Но Матвей не хотел сдавать своих позиций и был непреклонен. Наконец, у женщины иссякли терпение и доводы, и она применила последний аргумент.
– Можешь соглашаться или нет. Если сын решил жениться на этой девочке, то я его благословлю, пускай живут. Но запомни: сын женится и уедет от нас подальше, и то будет только из-за тебя, дурака!
С этими словами Екатерина Алексеевна встала и удалилась, горделиво подняв голову. Матвей плюнул в сердцах: «Вот, бабы-дуры!».

                *     *     *

После того, как Матвей Егорыч повредил ногу, он почти перестал ходить. Боль была настолько сильной, что он большую часть времени проводил в постели. Его возили к врачу, перелома не было, но страдания он испытывал неимоверные. Вскоре домочадцы начали замечать, что рядом с ним стало невыносимо находиться: болеющий глава семейства никому не давал покоя, раздавал распоряжения и постоянно ворчал от недовольства. Катерина Алексеевна терпеливо потакала прихотям мужа, дочери обихаживали старика, сыновья же после первой стычки с родителем быстренько переселились на сеновал.

Обычно Гришка, вернувшись с работы и управившись по хозяйству, торопился на гульбу. Захар тоже хотел составить брату компанию, но тот его никогда не брал с собой. «Мал ещё», – по-братски отвешивал парнишке подзатыльник, хотя вот-вот и младшего должны были призвать служить. «Как это мал? Димка уже с семнадцати девок тискал!» – обижался младшенький. Конечно, была у него на примете одна девушка, но никто из братьев не знал – много чести им про его сердечные тайны знать, да и стеснялся он рассказывать о своих чувствах.

Дмитрий после скандала вообще не показывался отцу на глаза, сразу решил, что выносить очередных нравоучений или понуканий не намерен, собрал вещи и ушёл в мастерскую. Однако скандал с родителем заставил его крепко задуматься: как же он невесту приведёт в дом, где ей не рады? Остынет ли отец? Смирится ли с выбором сына?

В мастерской он частенько обитал с наступлением холодов. В дальнем углу стоял пыльный топчан, в противоположной стороне – ладно сложенная голландка, верстак занимал всю стену у окна, и множество полок и подвесов с ещё сырыми досками, загодя отложенными наверх для просушки. Здесь рождалось кружевное убранство дома, мебель и двери – в общем, всё, что было необходимо. Мастерство Дмитрия поражало, и в этом он был очень похож на своего отца.

Матвей Егорыч уже изредка заглядывал сюда, но нет-нет, да и брал в руки стамеску, но вдвоём здесь было не развернуться, а Дмитрий почувствовал себя хозяином, стал чаще ворчать на старика: «Не так делаешь. На место инструмент клади!» Старик фыркал, в сердцах возмущался, бухтел и тогда неслась фраза: «Я ещё пока в своём дому! Ишь повадился тут!»
После зимы Дмитрий не заходил в мастерскую, и теперь он недовольно оглядывал царивший здесь беспорядок: одних только стружек по щиколотку, бруски навалены на все стены, деревянные обрезки, всюду мусор! Застыдит отец, ей-богу, коль зайдёт и увидит, во что старший сын превратил его рабочее помещение. Упасть в грязь лицом перед главой семейства теперь никак нельзя было: с той ссоры по поводу женитьбы Дмитрий стал ещё яростнее отстаивать свою правоту во всех своих начинаниях и делах.
Сначала он бродил из угла в угол и раскладывал заготовки брусков на подвесы под потолком. На глаза попалась наковальня, стоящая у стены. «И как это он умудрился через неё упасть? – озадаченно почесал он вихрастый затылок. – Чего-то старый темнит!»

Дмитрий открыл настежь двери, взялся за метлу, начал сметать стружки с пола, отправляя их в мешок – на растопку печи в самый раз. Заметил переложенные отцом инструменты, сердитым движением вернул их на своё место у верстака.

Когда закончил прибирать верстак, заинтересовался полками под самым потолком, на которых стояло множество выцветших жестяных коробок. «Столько места занимают! Чего он там хранит под самым потолком?» – подумал парень, вознамерившись и там свои порядки учинить. Хотел снять одну коробочку с самой высокой полки, но не смог дотянуться, а идти за табуретом в дом не хотелось. Заметил, что очень удачно рядом стоит наковальня. Встав на неё, он снял три коробки и тут же принялся их рассматривать. В двух больших брякали какие-то детали, вскрыв их, обнаружил лампочки и различные безделушки, болты и гайки разных величин. Третья коробочка была меньше и легче, чем предыдущие.  Крышка поддалась довольно-таки легко. На дне её лежали какие-то письма и две фотографии. С одного снимка улыбалась девочка. Она была похожа на Марью, только волосом черна. На другом – молодая темноволосая женщина держала на руках ребёнка. Письма были в конвертах без обратного адреса. Дмитрий повертел их в руках, захотелось узнать, кто автор писем и кому они написаны. Досадные мысли прервал крик.

– Митрий! Митрий! Куда ты, чёрт, запропастился? – на крыльцо вышел Матвей Егорыч, но спуститься со ступенек не смог, поэтому горланил на весь двор.
Парень торопливо закрыл коробочку и водрузил все обратно на полку, спешно выглянул из-за дверей и нехотя отозвался:
– Что, бать? 
– Пойди глянь, чего там телята ревут, опять Гришка воды им не дал, а на гульбу смылся.
Дмитрий направился в хлев управляться и вскоре побыл об интересной находке.


20. ТУЧИ СГУЩАЮТСЯ

В это время по селу гремело возмущение. Среди молодёжи назревал бунт против Самохиных и, вообще, казачьих семей, которые позволили себе бесчинствовать и свои порядки устанавливать.

Началось всё с драки на реке, когда Игорь решил всерьёз расправиться со Дмитрием, но вся его ватага получила достойный и жёсткий отпор. За пару дней побитая шайка значительно пополнилась сторонниками «правды» людской. Исподтишка они готовились отомстить Самохиным, но людская молва не дремала, и слух о готовящейся стычке быстро разнесся по селу. Однако и среди казачьих семей появилось немало отчаянных голов, решивших участвовать в неравной битве. А там и до смертоубийства недалеко…
Вечером в дверь к Самохиным постучали. На пороге возникло несколько взволнованных и взъерошенных парней, бывших из казацких семей, среди них давние неприятели – братья Казанцевы и Перестуковы, быстро забывшие давнюю обиду.

– Что надо? – не ожидая гостей, буркнул Дмитрий.
– Выйди, поговорить надо, – сипло, но стараясь как можно увереннее, ответил Васька.
Дмитрий шагнул на крыльцо, поправил солдатский поясной ремень с широкой бляхой, вдел большие пальцы за его край и выжидающе посмотрел на Ваську. Тот облизнул пересохшие губы и выпалил одним махом:
– Слух прошёл, что вас собираются избить. Говорят, ты сильно побил их главаря, тот очень зол и хочет поквитаться.
Парень нахмурился, обвёл взглядом притихших ребят и кинул в ответ:
– А ко мне зачем пришли? То моя печаль, не ваша!
Парни замерли, изумлённо уставившись на Самохина, не понимая, как он один собирается противостоять целой толпе местной шпаны.
– Так ведь убьют же! – растерянно проговорил Васька.
– Ты, что самоубийца? – растерянно вторил ему Сашка.
Дмитрий отвёл взгляд, уставившись в сторону, о чём-то думал, но отвечать не торопился.
– Всё, что было раньше, считай баловством, не более! – серьёзно заверил Сашка и, немного помолчав, добавил: – Сейчас у нас общий враг. Нужно объединяться.

Увидев знакомых во дворе, Гришка и Захарка вышли на крыльцо, заинтересовавшиеся поздним визитом нежданных гостей.
Дмитрий обвёл всех суровым и тяжёлым взглядом, кивнул братьям, будто желая сказать: «Всё хорошо, не беспокойтесь» и неохотно заговорил:
– Ну, положим, я знаю, что Чернявый задумал это больше не из мести, а из страха…
– То есть? – Сашка растерянно моргал, пытаясь осмыслить услышанное.
– Да так, – усмехнулся он, – почуял, что власть свою теряет. Он ведь среди этого сброда главарём был. (Ребята дружно закивали головами). А тут мы ему крылья обломали. Этот Игорь… Он ведь из сидевших?.. И среди ребят пользуется авторитетом. Он не хочет авторитет потерять. Заигрался, одним словом.
– Они побоятся на нас гурьбой идти, такие исподтишка бьют, – заметил Гришка, до той поры стоявший за спиной брата.
– Чем больше наших, тем лучше, тогда не полезут к нам, – задумчиво протянул Васька.
Дмитрий в ответ ему кивнул, а в голове уже созрел отчаянный план:
– Нагайками все умеют управляться? (Парни закивали, воодушевились, загудели.) Вот и ладно. Вспоминайте дедову науку. Родных сестёр не отпускайте вечерами гулять: могут и на них напасть. Глядите в оба: теперь у нас полдеревни врагов.

На том и порешили. Братья весь вечер пребывали в возбуждении, но при родителях о предстоящей бойне даже не заикнулись. Лишь старший подошел к сестрам и строго сказал:
– Без меня на гульбу ни-ни!
Марья испуганно вскинула глаза, Ольга вопросительно посмотрела на брата, догадалась к чему такая осторожность, но все дружно многозначительно промолчали.
В тот же вечер направился к дому бабушки Агафьи. Серафима собиралась укладываться спать и не чаяла ночью увидеть парня на пороге дома. Из-за спины девушки с любопытством выглянула старушка. Она улыбнулась уголками тонких морщинистых губ и кивнула в знак приветствия, от чего парень даже смутился.
Жестом он позвал девушку за собой в сени. Дмитрий пару раз кашлянул в кулак, искоса глянул на неё и осторожно заговорил:
– Тут у меня недруги появились… Могут тебе что-нибудь худое сделать… – Серафима испуганно хлопала глазами, а Дмитрий строго продолжал: – От чужих держись подальше… На речке одна не будь, я частенько вижу, как ты к затону бегаешь…
– Так в бане у бабушки печка прохудилась, уже вторую неделю не топим… – сбивчиво начала оправдываться Серафима.
Он легонько взял её за плечи, заглянул в глаза и по-доброму повторил:
– Ни с кем чужим, слышишь? (Девушка склонила голову, а в глазах тревожно светился испуг за парня, ведь не просто так пришёл предупредить, может, что-то серьёзное случилось у него.) А с баней после разберёмся. До первых холодов уж точно! А пока вместе с Агафьей к нам приходите мыться.
Притянул к себе, крепко обнял, нежно провёл жёсткой ладонью по светлой голове и напоследок кинул:
– Зябко, простудишься, – спустился с крыльца и не оборачиваясь направился домой.

На хлопнувшую дверь выглянула из комнаты Агафья, уже облачённая в длинную до пола белоснежную сорочку. Две тоненькие седые косички, заботливо стянутые хлопковой лентой, смешно торчали. Она собиралась ложиться спать, но, как обычно, любопытство взяло верх:
– Чего приходил-то?
– Да так, по делу, – отмахнулась сонно девушка, прошлёпала босыми ногами в комнатку и принялась расправлять постель с горой пышно взбитых подушек.

                *     *     *

День. Жара. Пыль… По главной широкой улице вальяжной походкой, насвистывая, шёл паренёк. Зажав зубами дымящуюся папиросу, он неторопливо шагал к старой мельнице. Хорошенькие девушки приветливо ему улыбались, а парень, откинув головой чёрную чёлку, игриво подмигивал им. В деревне, в которой он родился, его называли цыганёнком за чёрные глаза и смоляной волос. Мать его в молодости была красивой, а отца его никто никогда не видел. Всё лицо паренька, словно говорило о его непомерной дерзости: острые скулы, прямой и тонкий нос и глубоко посаженные глаза, светящиеся надменностью. А взгляд выдавал человека, умеющего добиваться цели любой ценой: обманом ли, силой ли…

Увидев паренька, к нему присоединялась орава малолетних пацанят и ребят постарше. Время от времени он кидал через плечо какие-то фразы, его попутчики громко вызывающе смеялись, на что прохожие недоумённо или строго оборачивались, а Игорь лишь криво усмехался своей ловкой шутке.

В селе многие шептались, что парнишка вернулся после недавней отсидки и с недоверием относились к нему, хотя он уверял, что встал на путь исправления, устроился в колхоз. Старые люди не верили его лисьим ужимкам: красно бает, а делишки его чёрные и жизнь беспутная. Считали, что не исправится он никогда, тем более познав вкус лёгких денег.

Первый раз за колючую проволоку угодил по малолетке за воровство, второй раз – за драку. Теперь за ним опять велась «охота»: городская милиция подозревала его в краже редких картин из коллекции одного художника. Случилось это в Новосибирске. Но, как говорится, не пойман – не вор. Узнав, что его подельники арестованы, Игорь свернул все свои дела и уехал на родину, в Алтайский край на Иню. В родительском доме, у больной матери, прожил недолго, устал от тихой деревенской жизни и вскоре перебрался в деревню побольше.

С появлением Игоря участились в селе кражи, но поймать его с поличным никто не смог. Поэтому люди стали запирать на замки свои дома и сараи.

– Игорь, надо что-то с казачками делать! – обратился к нему невысокий рябой парнишка.
Тот молчал, не желая посвящать пацанят в свои планы. Его крепко разозлило открытое противостояние с братьями Самохиными – не ожидал он, что у тихой сироты найдутся заступники и друзья. Но отступать он не хотел: решил, что девчонка будет только с ним и ни с кем больше. Если нужно, этому амбалу он быстро хребет переломает. Дай только время...
– На рынок зайдём! – тихо бросил через плечо Игорь.
И сразу от группы отделилось несколько ребят и, словно бисер, затерялись в толпе.
В базарный день у прилавков всегда собирается много разношёрстного люда. Самое удачное время для щипача.

Взгляд ловко вытянул из толпы толстую неповоротливую тётку с раскрытой пошарпанной сумочкой. Игорь подошёл вплотную и как бы нечаянно слегка прикоснулся к её плечу, в ответ послышалось возмущённое: «Молодой человек, что вы напираете? Отодвиньтесь!» Но Игорь не слышал возмущений, он быстро шагал в другой конец рынка. Стройная девушка в светлом ситцевом платье привлекла его внимание. Она разглядывала пушистые клубки шерсти и крепко прижимала к себе серую маленькую сумочку, ревностно оберегая её от посягательств толпившихся рядом людей. «Самохинская сестра!» – от этой мысли сладко защекотало внутри, парень встал позади неё, прислушался.

– Так тебе какой, деточка? Посмотри, здесь нить тоньше, она от особых овец, тонкорунных. В нашем краю таких почти нет. А вот это обычный козий пух.
– Так мне на варежки!
– Ну, значит, пух тебе нужен. Что? И сама не знаешь, чего хочешь?
– Да, нужен пух, вот только он что-то дорогой, у меня и денег, наверно, не хватит. Сейчас, посчитаю.

Девушка потянулась за кошельком, но рука скользнула по дну сумочки, не наткнувшись на холодный и пухлый бочок маленького женского аксессуара. Она в изумлении вывернула сумочку наизнанку: кошелёк пропал. Игорь задержался рядом с девушкой ненадолго, спустя мгновения его интерес привлёк пьяный старик у прилавка с розливным пивом.
Долго на рынке оставаться было нельзя: кто-нибудь спохватится пропавших денег, начнутся поиски и вмиг вычислят, кто мог обчистить. Нужно было избавиться от улик.

Игорь старался не красть там, где живёт. Всегда проворачивал свои делишки за пределами района – чем дальше, как говорится, тем лучше. Но сейчас деньги нужны были срочно и много – намечалось крупное дело. Покинув рынок, он направился через яры в сторону колхоза. Там, в безлюдном месте, он освободился от чужих кошельков, прикопав их в логу, посчитал добычу и остался доволен. В условленном, только ему одному, месте припрятал деньги и отправился домой.

… Ольга вернулась домой расстроенная, в глазах стояли слёзы.
– Я же тебя за пряжей отправила! Что ж, ты не купила? – с негодованием набросилась мать с порога на раздосадованную дочь.
Ольга устало опустилась на табурет, еле сдерживая слёзы.
– Чего молчишь-то? – не унималась Екатерина Алексеевна, утирая мокрые руки о передник.
На голос возмущённой матери из комнаты вышел Гришка:
– Что за шум, а драки нет?
– Так не знаю я, чего она молчит. Спроси у сестры-то? Мне она не отвечает!
Гришка перевёл взгляд на Ольгу, но она, тупо уставившись в дощатый стол, молчала.
Хлопнула дверь и в дверном проёме показалась фигура Дмитрия. Ольга лишь вскинула на него глаза и слёзы потекли сами собой. Она уронила голову на руки и, вздрагивая всем телом, разрыдалась.
Все переглянулись и вопросительно уставились на Дмитрия.
– Чего случилось-то? – в недоумении пробасил он.
Лишь спустя время Ольга вывернула сумку наизнанку.
– Вот тебе на! Кошелёк, что ль, потеряла? – всплеснула руками мать и с укором добавила: – Вот и купила пряжу!
– Всю зарплату вытащили! И я хороша, все деньги с собой потащила! – всхлипывала Ольга.
Дмитрий о чём-то думал, почёсывая щетинистый подбородок.
– Тут только один человек мог это сделать! – неуверенно протянул он.
– Чернявый! Мстит! – догадался Гришка и, ухмыляясь, сложил на груди.
– Да, я его видела на рынке. Его и тех, кто на реке… – Ольга осеклась под вопрошающим взглядом матери.
– И Марья жаловалась, что вчера после гуляний за ней кто-то шёл дот самого дома! – спохватился Захарка.
– Она одна опять шла? – возмутился Дмитрий.
– Нет, с подругой, но всё равно страшно, – растерянно пролепетала Ольга. – Она вроде узнала преследователя. Это кто-то из шайки Абрамова. Сказала на песках во время драки его видела.
– Всё никак не уймётся! – процедил сквозь зубы Гришка.
– Мало им было! – подхватил Захарка.
– Это что же вы, беспутные, замыслили? – вклинилась в разговор мать, до сей поры внимательно следившая за странным разговором своих детей. –  Даже не думайте опять в драку лезть! А если вас поубивают, что я, горемычная, буду век коротать в слезах и горести?! А если зашибёте кого? Ввек не отмоетесь перед людьми.

Ольга была согласна с матерью, но молчала, в мыслях умоляя, чтобы поскорее вернулся ушедший к соседу отец: ей стало страшно за братьев, а он мигом бы угомонил строптивых сыновей.

Братья не намерены были первыми нападать, но тихая война их тоже не устраивала: ходить и озираться они были непривычными. Игорь с недавнего времени стал крепко держать всё село в страхе и недоверии, и это их злило. Особенно то, что начали страдать их близкие. Люди перестали друг другу верить, запирали дома и сараи на амбарные замки. Во всяком случае, так считали казачки.

По селу то тут, то там случались кражи. Виновных не находили. Даже если подозревали инского парнишку, доказать его вину не могли. Иные, кому пришлось столкнуться с воришками, не смогли путно описать нападающих.


21. ПРОТИВОСТОЯНИЕ

– Димка! Димка! Ты тут? – тщательно осматривая прищуренными глазами темноту сеновала с приставной лестницы, орал во всю глотку Захарка. – Давай, вылазь, хватит дрыхнуть!
Ворох сена лениво зашевелился, послышалось недовольное бормотание:
– Чего припёрся ни свет ни заря?!
  Захарка энергично влез на сеновал, нашарил в полутьме торчащие братнины ноги, дёрнул за штанину:
– Хватит спать, кому говорят?!
– Что случилось-то? Отец опять зовёт? Так скажи ему, что нет меня. Мне с ним не о чем говорить, – сквозь дремоту бурчал он.
– Да вставай же! Сашку Перестукова сильно покалечили!

После этих слов Дмитрий резко сел, облепленный с головы до ног сухой травой:
– Что ты городишь? Я вчера с ним вечером вот здесь разговаривал!
– Ага, а сегодня его нашли на берегу реки, кубарем пролетел двести метров! Чуть шею не свернул!
– Сильно покалечился?
– Так ноги переломал и, кажись, позвоночник!

Дмитрий мигом выполз из вороха сена, не отряхнувшись, сбежал по крутой приставной лестнице и направился в мастерскую.
– Стой! Ты куда? – торопился за ним Захарка, с опаской перебирая ногами шаткие перекладины лестницы.
– Гришка где? – не оборачиваясь на вошедшего брата, недовольно выпалил парень, потом, не дождавшись ответа, ушёл вглубь мастерской и принялся суетливо перебирать железки в большом деревянном ящике.
– Не знаю. Я в мастерской заночевал. Может, и ушёл… – растерянно пролепетал тот.
– Сказал же, без моего ведома никуда не ходить! – злился Дмитрий.
– Так суббота же! – развёл руками Захарка. – К невесте своей, поди, рванул…
– Ага, утром? Ещё что скажешь?
Железки звенели, Дмитрий ругался и безжалостно откидывал ненужный хлам в пустой угол.
– Что ищешь-то?

Дмитрий бросил хмурый взгляд на брата и тут же напористо скомандовал:
– Дома погляди, может, дрыхнет!
Захарку, как ветром сдуло. Ещё никогда Дмитрий не был так зол. Всё нутро кипело, дай только волю – тут же примется крушить всё кругом. Страшная весть о шестнадцатилетнем пареньке словно землю из-под ног ему выбила. Он сразу догадался, что за этим стоит банда инского парнишки с тёмным прошлым…
Захарка вышел из дома вместе с Гришкой, тот шёл лениво, спросонья потирая осоловелые глаза и спотыкаясь на каждом шагу.
– Ну, чего поднял-то? – сонно потянулся он и сел на ступеньки крыльца.
Услышав суету во дворе, Матвей Егорыч, прихрамывая и быстро перебирая костылём, выскочил вслед за сыновьями:
– Чего разгалделись? Неужто не спится вам? То вас не добудишься с утра, ни свет ни заря готовы куды-то бежать!

Дмитрий исподлобья глянул на отца и мотнул головой, показывая братьям идти следом за ним. Те гуськом прошли в мастерскую и плотно закрыли за собой дверь.
Матвей Егорыч хотел было возмутиться, догнать непутёвых, отругать или по широким спинам костыльком отходить, но зап;л быстро прошёл, когда он сердитым взглядом смерил лестницу с крутыми ступеньками. Преодолевать такой барьер для него ещё было делом непростым. Он недовольно потоптался на месте и, плюнув в сердцах, поковылял в дом.
– Собирать всех надо. Чего время тянуть? – настаивал Захарка.

Гришка стоял у верстака и крепко что-то обдумывал.
– Не торопись, – одёргивал младшенького Дмитрий. – Мы не всё знаем. Кого ты вылавливать собрался? Ты знаешь, кто это сделал?
– Ну, конечно, Чернявый!
– А, может, и нет. Про то нам неизвестно.

До обеда братья копошились в мастерской, гремели железками, то и дело что-то грохотало, звенело, из печки поднялся густой дымок.

Матвей Егорыч, наблюдая из кухни за сыновьями, с неприятной опаской думал: «Чего они там задумали? Что опять творят, непутёвые?» Погружённый в свои мысли, он долго обдумывал, к чему бы это его сыновья напустили столько тайн и долго разговаривали, запершись в мастерской. Стариковское сердце чувствовало, что сыновья его влипли в какую-то пренеприятную историю.

– Ой, старый, что в селе нашем произошло! – с порога охая и причитая заговорила Екатерина Алексеевна, водружая авоську на табурет.
– Чего опять там произошло? – раздражённо бросил старик, ожидая услышать о своих детях что-то нехорошее.
– Ой, господи, спаси и сохрани! – крестилась жена на образа. – Так ты не знаешь? – окинула она мужа недоверчивым взглядом. (Тот насупил брови, но не отвечал.) Так пошла я нынче в магазин сахару прикупить: малина наспела, уже обсыпается, думаю, варенье наварю. А тут мне у прилавка Хотениха и говорит: знаешь, мол, что Сашка покалечился шибко! Да так, что неизвестно, ходить будет аль нет. Лежит весь перебинтованный: голова, руки-ноги. Ужас!
– Это чей? Миронов, что ль?
– Ах ты, Господи! – возмущённо взмолилась женщина и всплеснула руками. – Да не про твово сослуживца я! Про парнишку, Сашу Перестукова! Что ль, не помнишь? Были они нынче, к Димке забегали!
Матвей Егорыч открыл рот и онемел, от этой новости даже слова не смог вымолвить:
– Так это… Так он младше Гришки… С Захаркой, кажись, учился.
– Кажись ему… – с укором сказала жена. – Учился. Дрались они одно время. Тот-то спесивый, ужас какой!
Женщина тяжело села на лавку, стянула с мокрых волос светлый платок:
– Боже мой! Как сейчас Алёнка будет! Она же с ума сойдёт! Мужа схоронила, а теперь и с сыном такое случилось! Хоть бы выжил! Говорят, весь переломанный, живого места на нём нет!
– Так чего это? Он сам, что ль, или в драке? – лепетал Матвей, пытаясь унять подступившую дрожь в руках, крепче сжимая рукоять костылька.
– Ой, не знаю, – тяжело вздохнула женщина и вновь принялась утирать платком раскрасневшиеся глаза.
– Ах, они, стервецы! – вспыхнул старик и зарядил себе по колену со всего маха. – Вот они чего в мастерской заперлись!  Вот чего удумали-то! Ты сходи к ним, Катерина, накажи ко мне прийти! Я с ними поговорю! – подумал, вдруг спохватился, привстал и громче сказал: – Нет, погодь! Сам к ним сползаю! Я им задам, обалдуям! Ввек на задницы не сядут, паразиты!

Жена заторопилась вслед за мужем, но когда они зашли в мастерскую, то никого там уже не было. Матвей в сердцах саданул кулаком в дверь и молча поковылял на улицу, не услышав окрика жены.
Впервые за эти дни ему стало страшно за сыновей. И злило то, что все трое ни за что не прислушаются к старику. Он шёл и сам не понимал, куда его несут ноги.
               
                *     *     *

Каждый день до позднего вечера братья собирались на поляне за Оленичьим логом, в берёзовой роще. Туда приходили ребята из казачьих семей и некоторые из местных, незаслуженно обиженные бандой Игоря. Многие уже позабыли дедову науку, кто-то и вовсе не умел драться на кулачках или уворачиваться от удара. Взрослые парни взялись учить подростков, каждый показывал то, что умел, в полсилы устраивали бои.

Но в этот раз на полянке собралась молодёжь неспроста. Парни недовольно гудели, возмущались, у каждого были свои счёты с Игорем, но все были объединены одной бедой.

– Тише! Тише! – как можно громче басил Дмитрий. – Мы собрались здесь по иному поводу, не для расправы!
– А чего годить-то? Они нас всех перещёлкают, как Сашку! – ерепенился Андрей Громов.
В силе он Дмитрию не уступал, но прежде, чем думать, махал кулаками направо и налево и лишь потом выяснял, кто прав, а кто виноват. 
– Мы толком не знаем, что произошло!  Где Олег? – Дмитрий нашёл глазами поникшего друга. – Олег! Ты брат ему! Говори сначала ты, что знаешь!
Парень нехотя встал, окинул всех посеревшим взглядом:
– Меня с ним не было. Знаю только то, что вечером пришёл к нему Куцый. Сначала они говорили о чём-то, потом ему приспичило куда-то идти на ночь глядя. А утром его нашли на берегу.
Повисла напряжённая тишина. Дмитрий хмуро теребил щетинистую бороду и смотрел куда-то вдаль.
– Вот с Куцым и поговорим! – заключил он свою мысль и задумчиво протянул: – Надо как-то его выловить.
– Он к Машке Потанихе ходит каждый вечер! – послышался писклявый ломкий голос Матвея, самого мелкого среди собравшихся.
– Всё-то ты знаешь, Ежик, кто к кому ходит, – незлобиво засмеялся Андрей и легонько ткнул его кулаком в плечо.
Тот надул губы и замолчал.
– Надо разбиться на группы, чтобы каждый вечер кто-то караулил этого Дон Жуана, – предложил Гришка.
– Точно, иначе у домашних подозрения вызовем, – подхватил Захарка.
Дмитрий недовольно посмотрел на младшего и осёк взъерошенную радость пострелят:
– Вот только караулить будут ребята с восемнадцати и старше.
Захарка сник, ему ещё не было восемнадцати, ждать следовало до декабря.
– Так это получается всего-то двенадцать человек идёт, – растерянно пролепетал Андрей, сложив мощные крупные руки на груди.
– Этого хватит. Разобьёмся в группы по трое. Каждый вечер будет выходить одна группа. Чем меньше ребят по ночам шастает, тем меньше вопросов будет, – утвердил решение Дмитрий.
Остальные охотно согласились.
– Дома не проболтайтесь, – усмехнулся Гришка, обращаясь ко всем присутствующим. – Иначе со всех спросят.
– Батька по голому заду отстегает, мало не покажется! – с готовностью добавил Андрей и от души расхохотался.
– Сегодня идут Васька, я и Гришка, – Дмитрий обвёл глазами остальных и коротко сказал: – Андрей, Пашка и Олег, набирайте себе ребят в группы. Завтра идёшь ты, Андрей, потом Олег и последний Пашка.
Ребята согласились с решением Дмитрия. Расходились в приподнятом и боевом настроении, всем хотелось поквитаться с Куцым. День клонился к закату. Разговоры все затихли, лишь только вошли в село.
Братья быстро управились со скотиной, потом долго о чём-то говорили в мастерской, вышли дружно и неспеша вошли в дом.
– Ты идёшь ужинать или нет? – нетерпеливо бросил с крыльца Гришка старшему брату.
– Прогуляюсь тут, недалеко. Успею ещё, – задумчиво проговорил Дмитрий.
– Ты гляди. Через два часа уже выдвигаться надо. Зайдёшь или мне тебя встретить?
– Давай у старой мельницы. Возьми с собой наши железки, что приготовили с утра. Мою куртёшку щас вынеси. Ночью зябко.
Парень исчез в проёме и выскочил уже с вещами.
– Там это… инструмент твой завернул, не растеряй.
– Не понадобится, думаю. Если только напугать… – сказал Дмитрий и быстрым шагом вышел за ворота.
– Куды он там? – торопливо ковыляя на крыльцо, сердито выкрикнул отец.
Гришка обернулся и как ни в чём не бывало бросил:
– К невесте, – и прошёл в дом, не глядя на побагровевшего отца.
– Етить твою душу за ногу, неслух! Вот придёт, я ему задам! – выкрикнул в пустоту Матвей Егорыч и с остервенением хлопнул дверью.

                *     *     *

Серафима сидела на крыльце, спустив босые ноги на травку. На коленях её стоял небольшая железная эмалированная миска, уже доверху наполненная очищенной от зелени клубникой. Снимая хвостики с ягод, то и дело утирала она измазанные в соке пальцы о выцветшую тряпицу, на скрипнувшую калитку удивлённо подняла глаза.

– Здравствуй, Серафима, – тихо поприветствовал Дмитрий и медленно приблизился к ней.
– Здравствуй, проходи. Будешь чаю с пирогами? – она аккуратно, боясь запачкаться соком ягод, отодвинула со лба прядь выбившихся из причёски волос и с удовольствием добавила: – Видишь, что мы тут насобирали нынче! С Ольгой и Марьей бегали за первую бригаду. Ягоды в этом году тьма!
Дмитрий подошёл ближе и уселся рядом на покосившееся крыльцо. Подчерпнул из ведра горсть ягод, начал тоже отрывать хвостики толстыми неповоротливыми пальцами и кидать чистые ягодки в миску.
– Ты меня всё же не послушала, – укорил он. – Я ведь просил: никуда не ходить без меня!
Девушка покраснела, опустила голову ниже, чтобы он не увидел её смущения, и пролепетала:
– Так я не одна, с сёстрами твоими ходила.
Парень молча смотрел на неё. Робко подняв глаза, девушка нерешительно спросила:
– Может, расскажешь, что случилось?
– Ты ещё не слышала?
– Так меня дома целый день не было. Бабушка к сестре в Киприно уезжала, только вечером вернулась.
Дмитрий ссыпал оставшиеся ягодки в миску и, тяжело вздохнув, тихо проговорил:
– Сашку Перестукова сильно побили.
Серафима ойкнула, прикрыв ладонью рот, и замерла в немом оцепенении.
– Кто?
– Неизвестно пока.
Он легонько коснулся плечом её плеча и уверенно сказал:
– Не переживай! С этим я разберусь! – и строго добавил: – Но ты никуда не ходи, даже с подругами!
Девушка виновато кивнула, ссыпала ягоду из ладони в миску.
– Ой, у нас гости! – радостно заговорила Агафья, высунувшись в окно.
– Бабушка, возьми ягоду, я закончила!
Старушка переняла миску, расплывшись в улыбке:
– А ты куды?
– Я здесь буду. Скоро зайду!

Агафья затворила за собой створки, задёрнула занавеску и что-то запела, удаляясь в другую комнату. Последнее время бабушка неспроста была весёлой, сердце её пело от радости за Серафиму, которая, по её разумению, невестилась, а девчонку она любила как собственную внучку и желала ей счастья.
Солнце спряталось за край земли, Дмитрий с грустью наблюдал, как последние лучи догорают на горизонте, а по небу затухает алое пламя вечерней зари. Они стояли молча друг перед другом. Это был безмолвный разговор между двумя влюблёнными. Не говоря ни слова, он притянул к себе девушку, нежно поцеловал и немного погодя прошептал:
– Мне пора идти.
– А как же чай?! – она с надеждой заглянула в его глаза.
Почему-то сейчас ей вдруг стало страшно за него. Он был необычайно грустным и строгим одновременно, какая-то беспокойная мысль металась в его глазах. От этого напряжённо-задумчивого вида ей становилось не по себе.
Он тихонько отнял её от себя, заглянул в глаза и нежно прикоснулся к губам.
– Не забудь завтра паспорт прихватить. Заявление пойдём подавать.
Девушка опешила:
– Так скоро?
– А чего тянуть? В середине августа свадьбу и сыграем!
С этими словами уже хотел было уйти, но Серафима остановила его движение, потянула за руку, испытующе заглянула в глаза и спросила:
– А Матвей Егорыч? Он разрешил?
– А ты за отца моего выходишь или за меня? – в голосе послышалась нотка упрёка.
Девушка опустила глаза и покраснела:
– За тебя… – и, подумав, добавила: – Я слышала, что так рано не расписывают.
Дмитрий улыбнулся и, нежно сжимая её ладони, сказал:
– Так мы не торопимся. А на счёт отца не думай, всё образуется. Дай только время.
Ещё раз прикоснулся губами ко лбу и быстро вышел за калитку.


                *     *     *

– Ты где так долго? – возмущался Гришка.
Дмитрий внимательно посмотрел на брата, потом на Ваську и строго сказал:
– Не шуми. Вечером слыхать хорошо. Я вот думаю, а что, если нам подождать Куцего в Зелёном ложке? Мимо только одна дорога в село.

Ребята поддержали предложение Дмитрия. Внезапно рядом глухо зарычал пёс, Дмитрий с трудом нашёл в темноте пёсью морду и удивлённо спросил:
– А его зачем взяли?
– Увидишь! – загадочно проговорил Гришка. – Это будет приятный сюрприз нашему Куцему, – с этими словами они направились в назначенное место.
Устроив засаду в кустах, ребята напряжённо прислушивались ко всем шорохам и шагам: в кромешной темноте было невозможно разглядеть приближающегося человека, а напугать нечаянного прохожего – проще простого.

Неподалёку послышались возмущённый женский голос:
– Не трожь, кому сказала! Я тебе не какая-нибудь! Отпусти! Мне домой надо!
А в ответ слышалось нахальное и грубое:
– Не строй из себя недотрогу! Ты же со мной хочешь быть!
Послышались глухие шлепки и сдавленный вскрик:
– Не тронь!
– Ещё раз ударишь – по-другому говорить с тобой буду! – низко прорычал парень, и вновь послышалась глухая борьба.
Вблизи зашелестели ветки, послышался треск обломанных сучков и глухой удар о землю. Стёпка не успел сообразить, что происходит: один удар его оглушил, а второй погасил сознание.
– Иди отсюда! – разнёсся приглушённый бас из темноты.
Машка Потанина взметнулась на ноги и резво удалилась от злосчастного места, ещё толком не понимая, как ей несказанно повезло.

Стёпка вскоре разлепил раскосые глаза, хотел было вскочить на ноги, но здоровенная рука усадила его на задницу, а руки мигом смотали путами. Он повёл кругом глазами, приглядываясь к силуэтам стоявших над ним, задиристо кинул:
– Вам что, жить надоело? Да вы знаете, кто я?
Но должного эффекта его угроза не возымела. Дмитрий усмехнулся в усы и с издёвкой бросил:
– И кто ты? Нам самим интересно знать! Казанова? Аль ещё кто-нибудь…
Позади послышался дружный смех.

Парень ёрзал на траве голым задом, кисти рук были смотаны верёвкой за спиной и не позволяли натянуть штаны. Осознавая своё жалкое и загодя проигрышное положение, он насупился и замолчал.
– Что ты вчера сделал с Сашкой, а? – пнул парня по ноге Гришка.
Степан испуганно смотрел то на одного, то на другого, прищуривался, силился понять, кто перед ним.
– Та-ак, одного я знаю… – задумался на мгновение Куцый и с деланной издёвкой продолжил рассуждать: – Кажется, Димка Самохин. Второй вроде тоже Самохин. А вот третий кто, не разберу…
– Щас я тебя; разберу, – отвесил оскорбительный подзатыльник Васька, потом нагнулся, сгрёб в горсть ворот его рубашки и приподнял парнишку за шиворот так, что тот начал задыхаться, беспомощно суча ногами в инстинктивном желании найти опору. Спустя минуту Васька с брезгливым выражением лица разжал пальцы, парнишка плюхнулся на землю и повалился на бок, судорожно глотая воздух, как задыхающаяся на берегу рыба.

Немного отдышавшись, в той же дерзкой манере Стёпка хрипло продолжил:
– А-а, Васька Казанцев. А где братишку забыл? Ты же с ним неразлучен?! Всё девку одну не можете поделить. Или уже поделили? Утром она с одним, а вечером с другим?!
Тут уже не вытерпел Гришка:
– Чего мы с ним разговариваем? Сейчас подвяжем этого голозадого к дереву, воткнём кляп в рот, спустим пса. Тут же посговорчивее станет!

Парень нервно заёрзал по траве, прикидывая, пугают его или действительно решили пытать. Уже привыкшими к темноте глазами он искал вокруг себя хоть что-то, что могло дать ему шанс удрать. Глазами наткнулся на большую и мохнатую собаку, мирно спавшую под кустом дикой вишни. Тут же почуял противную дрожь в коленях, по спине пробежали мурашки, бросило в холодный пот. Понял, что Гришка не лжёт. Многие знали, что у Самохиных живёт щенок, которого притащила молодая приблудная сука. Мать его была крупная, в холке здоровому мужику до бедра доставала. Поговаривали, что отец этого чёрного щенка был волком. Старые охотники, видавшие псину, говорили: «С виду вроде пёс как пёс, а на след его посмотришь – истинный волк!» Никакой еды кроме сырого мяса он не признавал, поэтому каждый день с бойни братья Самохины таскали ему потроха и кости.

Стёпка изловчился, вскочил на ноги, и хотел было бежать. Волкодав зарычал и медленно приподнялся. Парень с испугу рухнул и замер.
– Вы псину-то придержите, – умоляюще проговорил он.
– Ну, чего его ждать. Уже спать охота, – сквозь зевоту выдавил Гришка и лениво потянулся.
Стёпка, силой сдерживая дрожащий подбородок, вдруг заговорил:
– Да, не нарочно это случилось. Мне Игорь сказал его припугнуть, чтоб он тебе всё доложил, и вы притихли. Я позвал Серого и Андроса…
– Серый – это Серёга Серов, а Андрос… – перебил Гришка, припоминая все клички, которыми наделяли ребят ещё в босоногом детстве.
– Андросов Витька, – подсказал Дмитрий.
– Ну вот, – продолжил Стёпка, – пошли мы к нему домой. Позвали на улицу поговорить. Завели его, в общем, за старую мельницу, туда, вверх по Старому взвозу. Он начал ерепениться, угрожать. Мы его припугнули, а он начал кулаками махать. Ну, в общем… упал он оттуда…
– Я сегодня был там, – зло и нетерпеливо прервал его Дмитрий. – Вся толкотня началась далеко до обрыва, в метрах двадцати.
Пёс оживлённо поднял голову и рыкнул. Степан с опаской покосился на него и сбивчиво продолжил:
– Ну, как это? Ну нет! Он сам свалился! Игорь сказал, что сам!
Братья переглянулись, Васька вспылил:
– Так значит «Игорь сказал»! Давай, договаривай! Ты к Чернявому Сашку вызвал? Опять на испуг брал, как тогда?
Парень замотал головой, умоляюще глядя то на одного, то на другого:
– Да, я воще не при делах! Мне сказали позвать, я позвал. Я слышал, что Сашка угрожал Игорю, что мусорам его сдаст!
– Вот продажная шкура! – брезгливо кинул Гришка. – Ты же с Сашкой за одной партой десять лет просидел! И что? Купился на деньги? Скурвился?
Тот сидел молча, потупив взгляд. Васька неожиданно подскочил к сидящему пареньку, взял за грудки, поднял на ноги.
– Развяжите его! – приказал он братьям Самохиным. – По-другому буду с ним говорить. Как на равных!
Гришка быстро распутал верёвку и смотал конец через локоть. Стёпка осторожно, косясь на Ваську, натянул штаны, опасливо шагнул назад, прикидывая, успеет ли убежать, минуя пёсьи челюсти.
– Это тебе за друга, – сверкнул кулак в темноте и оглушил парня, – это за мать его! – второй удар опрокинул парнишку навзничь.

Васька и не думал останавливаться, удары метил так, чтобы надолго запомнил предатель эту встречу. Дмитрий начал отдирать разъярённого Казанцева от Куцего. Тот отпихивал друга, рвался к испуганному и трусившему парнишке:
– Я теперь точно не остановлюсь! Их всех поубиваю! Ноги этому вырву, а самого закопаю!
Гришка принялся успокаивать друга, тот сопротивлялся и кричал. Послышалось глухое рычанье, испуганный истошный вскрик, пёсьи челюсти с лязгом сомкнулись на ляжке Степана. Он завопил, рухнул на землю, пытался разжать железные челюсти зверя, но тот ещё сильнее смыкал их и утробно рычал. Пёс загодя чуял опасность, и этот тощий ему сильно не нравился; он пока не понимал – почему, но с первого момента ему очень хотелось потрепать этого тщедушного парнишку, жаль, что хозяин не позволял…
Сразу отодрать пса от Стёпки не получилось, зверь прилично истрепал его, пока братья пытались разжать челюсти.
– Хочешь жить – выживешь, – коротко бросил Дмитрий, покидая напуганного парня. – Впредь наука будет…
Может быть, ребята помогли бы покалеченному, но в этот раз не нашли в своём сердце места для милосердия.

                *     *     *

Игорь Абрамов обитал в низеньком домике на берегу реки. Дом, заросший тальником, стоял на отшибе. Подслеповатые окна были заклеены изнутри пожелтевшей газетой, и оттого дом казался нежилым. Но эта видимость скрывала маленькие тайны его жильца.
В избе висел сизый дым от табака. В дальнем углу за столом на чёрных засаленных табуретах сидели пацанята и резались «в дурака». На истёртом диване важно разговаривали ребята постарше. Один, коротко стриженный с оттопыренными ушами, из сидящих на диване суетливо полушёпотом говорил:
– Мусора под нас копают. Рыжего уже вызывали. Чую, сольёт он всех. Затаиться надо. Или уходить…

Потягивая папиросу и выпуская ноздрями дымок, Игорь рассеянно смотрел сквозь висящий смог и думал о чём-то, не участвуя в разговоре. Второй смуглый, похожий на цыганёнка, скрестив руки на груди, сидел и нервно качал ногой, задумчиво глядя на сизый дымок тлевшей папиросы:
– Один слинять хочешь? – гнусаво протянул смуглый парень.
Игорь покачал головой:
– С девчонкой одной…
– С бабой, воще, лучше не связываться: опасно, искать ведь начнут, – деловито заметил смуглый парнишка Васька Цыганов.
– Не начнут. Она сирота, – надменно заметил Игорь, стряхивая пепел в консервную банку.
– И когда думаешь уходить? – сплёвывая махорочный мусор, спросил Виталий, по прозвищу Ушастый.

Но Игорь промолчал: его насторожил шум на улице. За приоткрытым окном раздался нарастающий топот. Шаги загрохотали в сенях, дверь распахнулась, и в проёме возникла детская фигурка.
– Куцего собаки задрали! – встревоженно закричал он.
Все разом всполошились, побросали свои занятия, собрались вокруг запыхавшегося парнишки. Игорь не шелохнулся с места, лишь затушил окурок о жестянку.
– Как задрали? Когда задрали?  – доносился гул со всех сторон.

Парнишка еле-еле перевёл дух и осипшим голосом начал объяснять:
– Домой вчера дошёл, весь искусанный, в кровище. Успели до больницы довести, там его заштопали.
– Где он вчера шарился? – раздражённо бросил Игорь, вынимая очередную папиросу из коробки, мальчишка в ответ пожал плечами, а Игорь уже злился: – Он твой брат, и ты не знаешь?!
– Так это не всё, – спохватился парнишка. – У него вся морда избита. С кем-то подрался. Участковый приходил, выспрашивал, а он ничего не мог сказать. Мычит только, толком ничего не говорит. Врачи сказали, что в шоке он.
Игорь задумался, вновь пуская дым в потолок.
– Так, значит, казачки объявили нам войну?!  – криво усмехнулся он и, прищурившись, протянул: – Не понимают по-хорошему!
– Игорь, давай их припугнём?! – отчаянно рванулся Цыганёнок к другу, сжимая кулаки, будто в этот миг он готовился к схватке с врагом.

Тот осадил его насмешливым взглядом и покачал головой:
– С такими не получится. Мы уже на крючке у ментов. Рыпаться нельзя. Нужно тихо сидеть, – и громко приказал: – На дело теперь никто не ходит. Все, как порядочные граждане, дома сидят. Малые пусть не треплются и тоже сюда не приходят! – и, докурив папиросу, лениво добавил, встав с дивана: – Расходиться пора.
Дом покинули все кроме Васьки Цыганова и Витали Мухина. Цыганёнок аккуратно начал выспрашивать то, что побоялся при всех:
– Может, не трогать сироту? Самохин за неё вцепился. Каждый день к ней заходит!

Игорь вышел из комнаты со свёртком в руках и вызывающе зыркнул на парня:
– И что?
– Так ты что? Самохина не знаешь? Он за своё голову кому хошь оторвёт!
Игорь сплюнул через плечо соринку от табака, нервно повёл плечами и вызывающе процедил, зло сверкая тёмными глазами:
– А я у него её не отбираю. Она сама пойдёт со мной, – и протянул свёрток Витале: – По тому же адресу отнесёшь!
Игорь не привык отступаться от своего. Он уже давно решил, что Серафима будет с ним. Для этого он предпринимал всевозможные действия, но девушка до сих пор была непреклонна. В своих неудачах он винил Самохина: если бы Дмитрий не помешал ему, то и войны бы никакой не было, а, может, он, Игорь, и так надолго не задержался бы в этой дыре и сейчас был бы уже далеко отсюда. Тихая и скромная девушка, да ещё и сирота, казалась ему подходящей спутницей его беспутной жизни. Такой некуда бежать в случае скандала, некому жаловаться. Она будет терпеливо переносить все удары судьбы и неприятности. А когда появятся дети, она уж точно никуда не денется. Игорь искренне не понимал, почему он должен отступаться от девушки. Для него это было равносильно поражению. Эта мысль его злила всё больше и больше…


22. ЗЛАЯ ПРАВДА

– Чего опять этот непутёвый затеял? – злился с утра Матвей Егорыч, меряя шагами кухню. – Чего он в мастерской на щеколду заперся?
– Я откуда знаю! – недовольно бросил Захарка.
– Так сходи и узнай! – требовал отец.
– Ты сам пойди и спроси! – дожёвывая кусок хлеба, проговорил с полным ртом Захарка, и добавил невзначай: – Вообще-то я видел его на заднем дворе… Вчера сулился дрова переколоть, перед отъездом… Слышишь, топор стучит?..
– Каким это отъездом? – седые брови старика поползли вверх.
– Так собрался на могилку Игната Петрова.
– А-а-а, ну да. Слышал… Слышал... – потом почесал взъерошенный, седой, но всё ещё кудрявый затылок и шагнул опять к окну, тщетно вглядываясь подслеповатыми глазами в ожидании, не мелькнёт ли фигура сына, при этом сердито выговаривая младшему: – А почистить у скотины я долж;н! Ни одного из вас не допросишься! Всё мотаетесь где-то, по девкам шастаете!
– Где я мотаюсь? Все дни дома сижу, как служанка: то это сделай, то другое сделай! – сердито упорствовал Захарка.
– Я не про тебя, – махнул рукой старик. – Я про твоих братьев. Надулись, как мыши на крупу. Чёрт вас поберёт, что в головах ваших кондовых! – Матвей Егорыч внимательно и сердито смотрел во двор и вдруг удивлённо выдохнул: – О! Смотри-ка, вот и Татьяна пришла! А что это ей нужно?

Захар подскочил к окну, утирая ладонью жирные губы.
– Так он же с ней расстался! – удивлённо пробормотал он.
– Иди, посмотри, зачем она пришла! – приободряя, толкнул сына в спину костяшкой руки.
– Зачем это? Надо будет – сам расскажет. Я подслушивать их не буду!

Отец с досады крякнул и поплёлся в комнату, откуда был виден задний двор и зады огорода.
Где-то рядом слышался стук топора, дабы не встретиться с Матвеем Егорычем, Татьяна быстро прошла на мастерскую.
Возле дровяника Дмитрий крошил в щепки чурбаки. Вокруг уже накопилась приличная гора поленьев. Сам он не заметил появления девушки на своём дворе. Татьяна невольно залюбовалась парнем и на миг забыла, зачем пришла. Дмитрий, расправившись с толстым комлевым чурбаком, воткнул в кряжистый пень топор и шагнул к колодцу напиться воды. Татьяна столкнулась с ним взглядом и испугалась: недобро смотрели его глаза.
– Здравствуй, Татьяна, – ровно поприветствовал он девушку, да так словно плёткой хлестнул.
– Здравствуй, Дима, – робко подала голос девушка, провожая парня тоскливым взглядом.

Он прошёл мимо неё, вытянул ведро из колодца, хлебнул пару глотков, и следом опрокинул ледяную воду на себя, фыркнул, утёр лицо ладонью и вернулся к чурбакам. Она мялась у кучи поленьев, растеряв все слова со страху, и теперь не понимала, с чего начать свою речь. Её так и брала досада: она всё заранее обдумала, отрепетировала, слова должны были слететь с языка ловко и гладко. Дмитрий глянул на неё из-под сведённых бровей, потом поддел топориком чурбак, установил перед собой на пень.
– Была в больнице-то? – громко и резко спросил он и, не дожидаясь ответа, замахнулся и расколол его на двое.

«Не верит», – пронеслось в её голове и, обида красными полосами полыхнула по щекам, тут же вспомнила его слова: «Дитя не брошу… сам воспитаю… а ты устраивай свою жизнь…».

– Говорят, ты теперь любуешься с Серафимкой? – резко спросила Татьяна, с трудом сдерживая подступившие слёзы.
– Кому какое дело, с кем я любуюсь… – потом выпрямился, взглянул на неё искоса, перехватил топор поудобнее и вновь переспросил: – Так что? В больнице-то была или нет?
Закусив губу до крови, она стояла, как школьница перед строгим учителем, а в глазах стояли слёзы горькими озерками. Он спросил это так буднично и обыкновенно, как порой спрашивают в магазине: «Хлеб привезли?»
– Я изо всех сил стараюсь, но тебе всё равно. Зачем я бьюсь за тебя, если тебе это не нужно? – голос её, наполненный отчаянием, дрожал, и слёзы предательски покатились по щекам.
– Я не знаю, зачем ты стараешься. Я тебе уже всё сказал, – голос его был словно чужим, отталкивающим, ледяным.
Татьяна не выдержала, в груди что-то рвалось и болело. Она закрыла лицо ладонями, плечики дёрнулись в такт рыданьям. Парень замер с топором в руках, с жалостью посмотрел на неё, какое-то время молчал, ему стало невыносимо стыдно от своих злых слов, и неловко, что стал причиной её страданий. Понимал, что глубоко ранит её, но поступить по-иному уже не мог. Воткнув топор в чурбак, подошёл к девушке, взял за руки, раскрыл ладони, заглянул в глаза и доверительно, по-доброму проговорил:
– Не мучай себя! Ты и сама понимаешь, что у нас ничего не выйдет! Я не желаю тебе зла…
Она с остервенением отдёрнула руки и дерзко зыркнула:
– Хочешь, чтобы я аборт сделала? Хочешь? Да?
Но ни один мускул не дрогнул на его лице, лишь в глазах появилась хмарь:
– Это твой выбор! Я уже говорил, если тебе не нужен ребёнок, так отдай его мне. Я воспитаю! Пройдёт время, и ты образумишься, и, может, стыдно за эти слова станет!
Щёки её стали пунцовыми, от былых слёз не осталось и следа, колючие искры метались в её потемневших синих глазах:
– Да никогда! Слышишь?! Никогда ты не получишь его! Никогда ты к нему не прикоснёшься! Никогда он не узнает, кто его настоящий отец! Я уеду далеко, чтобы только он не видел тебя и никогда не знал о тебе!
Девушка кинулась прочь, хлопнув створкой ворот.
На грохот вышел на крыльцо Матвей Егорыч и хотел было выпытать у сына, что произошло, но увидел, как тот растерянно проводил девушку взглядом и угрюмо взглянул на отца. Спросить сына так и не посмел: слишком уж тот был грозен. «Что он ей такое наговорил, что она чуть ворота с петель не снесла?» – с досады подумал старик, вернувшись в дом.

                *     *     *

После обеда, закончив с домашними делами, Дмитрий вытащил сбрую, осмотрел её, вывел Гнедка во двор, взнуздал и оседлал коня. Всё это он проделал быстро и ловко. Гришка, не торопясь, выложил на скамью чистое, лоснящееся седло, но брат остановил его:
– Это седло не бери, я его для Булата приготовил.
– Зачем это? Оно удобнее! – обижено хмыкнул тот.
– Вот именно! Поэтому и не трожь!

Гришка ещё с утра приготовил коней к поездке: вычистил их, расчесал гривы, заплёл мелкие косички, проверил каждую подкову – крепко ли сидят, не расхлябались ли. Про себя отметил, что пора перековать коней.
– Может, не верхом? Тряско… – неуверенно спросил Гришка.
– Ты когда это успел облениться? Поди, уж забыл, как верхом ездить?! – усмехнулся брат.
– Ну, так по селу кататься – это одно дело, а пятнадцать километров тащиться – это уже другое. Да и кони давно под седлом не ходили, с непривычки ещё взбрыкнут!

Дмитрий одарил брата насмешливым взглядом и, покончив снаряжать Гнедка, принялся за Булата.
– Так всё-таки сколько там пробудем? – донимал расспросами Гришка.
– Завтра возвращаемся, ближе к вечеру, – бросил через плечо Дмитрий, седлая Булата.
– А почему Захарку не возьмёшь?

Парень окинул двор цепким взглядом, примечая, слышит ли его меньшой, управляющийся на скотном дворе, и вполголоса ответил:
– Я тебя беру на случай. Сам понимаешь… Захара к этим делам не стоит подпускать… Шибко горячий, глупый ещё. – Потом внимательно и серьёзно посмотрел на брата и добавил: – Знаю, что не хочешь ехать, к девчонке своей лыжи навострил, но тут никуда не денешься, без тебя не справлюсь.

Гришка уныло поплёлся в сарай, долго копошился, вытаскивая запыленное седло и потник, одновременно ругая себя за то, что уступил-таки удобное седло брату, а это ещё и чистить придётся.
– А третий-то кто? – нехотя спросил парень, смахивая пыль со старенького, местами потёртого седла.
– Серафима. Для неё Булата готовлю.
Гришка задумался на мгновение, прикидывая путь без остановок туда и обратно:
– Так Серафима же верхом не ездила!
– А что ты переживаешь? Сама не сможет – со мной поедет!
Но досадные размышления Гришки прервал молодой конь, совсем недавно начавший ходить под седлом: он фыркал, тревожно прял ушами и переминался, не даваясь человеку.
– Ну чего ты?! Брыкливый какой! Чуть руку не отбил! – возмущённо выругался Гришка на своего коня, отскочив в сторону. Вихрь не любил ходить под седлом, и почуяв затянувшиеся подпруги под животом, лягнул, ударив копытом по ремешкам, к счастью, парень успел отдёрнуть руки.

Первое время он старался даже укусить наездника за колено. Но Дмитрий, объезжавший его, быстро восстановил иерархию их отношений. Спустя недолгое время конь нехотя стал подчиняться, но всё также иной раз показывал свой строптивый нрав. Гришка не любил ездить на этом коне: в своё время он ловко стряхнул с себя сначала отца, потом самого Гришку и в конце досталось самоуверенному Захарке. Слушался он только Дмитрия, даже носом тыкался в плечо, ожидая лакомства.

К завершению всего прочего, день Гришка планировал провести по-другому, но старший брат спутал ему все карты. Поэтому с самого утра он был не в духе, совсем не разделял братнину радость и всё думал: «Вона сам-то едет с зазнобой. А я их караулить, что ли, еду?» – а вслух сказал:
– Может, погодить с крестом-то? Сейчас неспокойно… Чернявый ещё тут… Мало ли…
Дмитрий мотнул головой:
– Я деду ещё до армии обещался. А времени сколько прошло! Да и крест уже готов, только отвезти и установить. (Гришка обречённо вздохнул.) Тем более с собой берём нагайки и трофейный бич.
– Нагайкой от этих не отмашешься… – грустно пробормотал брат. – У меня такое чувство, что мы как будто на живца ловим. И девчонку с собой тащим, чтоб уж наверняка поймать. Хочешь Чернявого выманить, что ль?

Прищуриваясь от яркого солнца, Дмитрий глянул на брата и строго приказал, с трудом сдерживая улыбку:
– Ты седлай, много разговариваешь! Уже ехать пора, – и спохватился: – Инструменты взял?
– Вот они, сложены уже, – Гришка с готовностью похлопал по перемётной сумке, – а ты еды не забудь, – и, немного подумав, с досадой добавил: – На телеге всё-таки проще было бы…
– На телеге всюду не проедешь, а пешком идти гружёными – ещё часа три потеряем.

Аргумент был весомый, Гришка смирился и отступился от идеи комфортно доехать до инских лугов.
«Ну да, и ехать чёрт знает куда, а потом ещё и комаров опять кормить под открытым небом», – с досадою подумал Гришка и взобрался на Вихря. Тот было понёс седока за ворота, но парень, не успев взяться за поводья, испуганно ухватился за гриву:
– Тпру-у! Куды пошёл, чертяка! А ну стоять! Кому сказал!
Позади послышался сдавленный басистый смех брата, он обернулся и обиженно кинул ему:
– Ну, удружил! (Конь вновь ринулся идти, Гришка дёрнул поводья, заворачивая коня обратно во двор.) Самого строптивого мне дал!

Дмитрий проверил снаряжение, погладил Булата по загривку:
– Ну, старенький, не подведи! ¬– и уже громче сказал: – На ночь я уже нашёл, где остановиться, не переживай, под открытым небом не останемся.
На звук скрипнувших ворот оба враз повернули головы. Немного помедлив, Серафима робко подошла к братьям. Дмитрий довольно оглядел её с ног до головы:
– Молодец, что в штанах! Поедешь на Булате, он поспокойнее будет.
Девушка удивлённо захлопала глазами:
– Я же не умею. Я всего-то пару раз…
– Так ты не гони во всю прыть. Поезжай тихой рысью, – рассудительно проговорил Дмитрий, помогая ей взобраться на коня, крепко удерживая Булата под уздцы.

Она боязливо и несколько медлительно забралась в седло, взялась за поводья.
– Попробуй по двору проехаться. Пятками в бока толкай! – посоветовал он.
Серафима боязливо ткнула пятками в бока, с недоумением почувствовала, что конь повинуется её каждому движению, и втайне порадовалась своему успеху. Она сделала пару кругов по двору, почувствовала себя верхом увереннее, заулыбалась собственной удаче. Булат оказался чутким конём: не упрямился и быстро принял новую наездницу. Дмитрий любовался ею, широко улыбаясь.
Гришка уже выехал за ворота и ожидал на улице. Конь нетерпеливо бил копытом сухую землю, поднимая пыль, чуя вольный бег по холмистым просторам. Дмитрий ловко запрыгнул в седло, к которому с двух сторон были привязаны части креста, ткнул коня в бока, и тот быстрым шагом покинул высокие ворота.

С крыльца недовольно провожал отъезжающих отец. Он был не в духе, злился. До него уже стали доходить слухи, что его сыновья ввязались в какую-то историю. Вызнать у них толком не получилось, даже болтливый Захарка крепко держал молчаливую оборону.
Его тяжёлые размышления прервала жена, вышедшая на крыльцо и с удовольствием наблюдавшая за сыновьями:
– Вот посмотри, как с ней возится Димка! Видел ли ты когда-нибудь, чтоб с Анюткой он так возился? Или с Татьяной?
Старик не хотел себе признаться, но сердце его, действительно, дрогнуло от увиденного: с парня и вправду слетала хмарь, он улыбался и шутил, появилась даже какое-то ребячество и беззаботность.
– Вон, Татьяну он со двора прогнал, получается, натешился и бросил… – сетовал он и робко взглянул на жену.
Екатерина Алексеевна немного помолчала, мягко приблизилась к мужу и чуть тронула его за плечо:
– Он сердцем живёт, а сердцу не прикажешь. (Старик недовольно фыркнул, но молчал, удерживая в крепком кулаке свою неоспоримую правоту). Сам подумай! Девочка из хорошей семьи. Вот увидишь, как они сладятся меж собой! Ты послушай, что я тебе расскажу. На днях я встретила бабушку Попову…
– Что? Нину? Она ещё жива? Я думал померла!
– Жива, жива! В магазине на днях её видела. Она мне и рассказывает. Мол, идёт она из магазинчика, авоську тащит, а тут, как на зло, рука ослушалась, и она уронила авоську прям на дорогу, продукты все рассыпались. Старуха корячится, собирает их, ползает в пыли. Люди мимо идут, никто и помочь старухе не желает. Тут к ней девчонка подбежала и мигом помогла всё собрать. А потом до самого дома старухи эту авоську дотащила. Нина напоследок-то спросила: «Ты чья?» А она: «Серафима Надеждина» Тут-то бабку и проняло до слёз, стала охать, причитать, благодарить…
– К чему ты это, мать, мне рассказываешь? – грубо оборвал жену Матвей Егорыч.
Упрямство мужа стало злить женщину:
– Да ты, что ли, глупый? Или прикидываешься? Мы уже старость скоро встретим, а кто дохаживать за тобой будет, не думал?
– А нечего за мной дохаживать! Лягу и помру! Никому в тягость не буду!
– Это ты сейчас так говоришь, пока в силе. Вспомни-ка Никифора Авдеева, он тоже мечтал помереть во сне, а сколько лежал-мучился, прикованный к постели? Годов десять? А единственная дочка за ним дохаживала! – и назидательно добавила: – Богу видней, кто и как помрёт! Не зарекайся, не знавши!
– Так я ещё и не помираю! – возмутился Матвей и с сердитым видом поковылял в дом.
– А ты подумай хорошенько, старый! – не отставала от него упрямая жена.

                *     *     *

Кони несли мягко по каменистой дороге. Ещё не минули родной переулок, Серафима любопытно и задорно оглядывалась на дома, крутила головой, приветливо улыбаясь старикам, сидевшим на скамейках. Булат нёс бережно свою наездницу. Он был степенным и послушным, и как бы девушка не побаивалась верховой езды, всё-таки на этом коне она чувствовала себя уверенно, к тому же по правую руку ехал Дмитрий. Гришку сразу далеко унёс Вихрь. Дмитрий посмеивался ему вслед:
– Так он быстрее нас на Ине окажется! – и добавил, уже тише, обратившись к девушке: – Пока сам не покажет, кто из них главный, так и будет конь брыкаться.

Серафима смеялась, забыв про свои страхи. Она изредка посматривала на парня и краснела, встретившись с ним взглядом, но смущение её было наполнено радостью. В голове роились мысли, но она никому не могла их рассказать, даже Ольге, например, что совершенно позабыла о сне, что долго, до самого рассвета думает о том, как сошьёт себе свадебное платье, как Дмитрий повезёт на конях с бубенцами и колокольчиками по селу, а потом она станет замужней, а на пороге отчего дома родители встретят их хлебом-солью, будут поздравлять гости и кидать пшено на счастье, осыпая молодых. И её, счастливую, Дмитрий подхватит на руки и перенесёт через порог дома. И у неё появится семья, добрая и любящая, чего она теперь желала всем сердцем.
– Самохин, куда это ты собрался? – позади послышался Глашкин окрик.

Серафима вздрогнула от неожиданности, мысли развеялись, как утренний туман. Она кинула взор в сторону красавицы, та стояла, подбоченясь, с каким-то злым выражением лица.
– Много будешь знать – скоро состаришься! И замуж никто не возьмёт! – сквозь улыбку съязвил Дмитрий и подмигнул Серафиме.
 Кони прибавили шаг, и Серафима не увидела, как Глашка шипела в их след проклятья и трясла кулачками. Немного погодя с разъярённой девушкой поравнялась Марья.
– Ты чего здесь стоишь? – весело её поприветствовала Марья.

Та кинула колючий взгляд на самохинскую сестру, открыла рот выругаться, но вдруг сообразила и, прикинувшись лисой, спросила:
– А чего это Димка с Серафимкой катаются? Прям как жених с невестой! У него ж, вроде, Татьяна есть?
Марья остановилась и, обрадовавшись удобному моменту посплетничать, затрещала:
– Так нет. Таньке он дал отворот-поворот, а с Серафимкой у них любовь. Заявление в ЗАГС скоро пойдут подавать, правда, отец не знает, – хихикнула, прикрыв маленькой ладошкой рот. – Узнает – дрыном поперёк Димкиной спины пройдётся, – и засмеялась мелко и дробно.
Глашка вмиг побелела и медленно переспросила:
– Как это?
– Да так. Поначалу Димка хотел сватов заслать, а как с отцом повздорили, то передумал.
– Так она же… Соплячка совсем… Какой ей замуж! – запинаясь от нахлынувшего негодования пролепетала растерянная красавица.
– Ну, так решили... Откуда мне знать… – пожала плечами Марья.
– Они живут, что ль, вместе, как в браке? – допытывалась красавица.
– Ну этого я не знаю, – смущённо проговорила Марья и тут же покраснела.
– Может, она беременная? – вслух прикидывала Глашка, косясь на девчонку.
– Не-ет. Я бы знала. Она проговорилась бы Ольге, – с серьёзным видом заверила девушка.

Глашка внимательно посмотрела на Марью, пытаясь найти хоть малую тень лжи на её лице, но, убедившись, что та не лгала, резко открыла калитку и молча удалилась, не попрощавшись.  Марья проводила её удивлённым взглядом, но не придала значения страстному интересу Глафиры к своему брату. Она уже привыкла, что за Дмитрием всегда увиваются девушки, и этот раз был явно не последним.

Зайдя в избу, девушка стала хлопать дверцами на кухне, отыскала ветхую тетрадку с пожелтевшими страницами, бросила её на стол. Прасковья Ефимовна показалась на пороге, но ничего не спросила, а спокойно наблюдала за внучкой и через минуту так же невозмутимо удалилась в свою спаленку. На шум выскочила из комнаты Татьяна. Опухшее от слёз лицо подурнело. Жалкий вид подруги стал понемногу отрезвлять Глашку, она села за стол и гневно бросила Татьяне:
– Он на Серафимке женится.
Татьяна замерла и медленно сползла на табурет, закрывая лицо ладонями, готовясь вновь разрыдаться.
– Ну не реви, уже тошно от твоих слёз. Может, хорошо, что у вас всё разладилось, – зло бросила Глашка, с презрением посмотрев на подругу.
– Это почему? – вскинулась девушка, вмиг позабыв о своём горе.
– Да потому! Кобель, твой Дима! Забудь про него и не мучайся!
Татьяна всхлипывала, а Глашка вдруг подошла к подруге ближе, заглянула ей в глаза и доверительно спросила:
– Это ведь ребёнок Мишки? (Та съёжилась, низко опустила голову и заплакала.) Почему ты мне врала? Думала, я ничего не узнаю? Подло это – повесить чужого ребёнка на Самохина. Думаешь, он не узнал бы? А если бы узнал, то уж точно не простил бы!
– Откуда ты это взяла? – испуганно спросила Татьяна.
– Видела, как на свадьбе Гордея ты с Мишкой миловалась! – съехидничала Глашка.
Какое-то время Татьяна, захлёбываясь слезами, пыталась всё рассказать Глашке: что из мести хотела с парнем шашни покрутить, но получилось по-другому, а когда узнала – поначалу обрадовалась, потом сильно напугалась. А теперь стыдно себе признаться, что сама запуталась, кто отец ребёнка. В конце концов, решила рискнуть и пойти к Самохину на откровенный разговор. Но ничего не вышло, он оттолкнул её.
– Что? Получилось ревность у Димки вызвать? – Девушка вытирала слёзы, но молчала, а Глашка доверительно, мягко продолжила: – Зря ты Мишку отчихвостила. Он бы от тебя никогда не загулял. Он любит тебя. Сколько времени он за тобой увивается? Со школы? И, заметь, до сих пор не женился!
– Так и он мне сказал, что ни на ком не хочет жениться. Только на мне, – с нескрываемым удовольствие и стыдливостью подтвердила Татьяна догадки подруги.
– Так и хватайся за Мишку! Лучше синица в руке, чем журавль в небе. А с Димкой уже всё понятно: от Серафимки он не отстанет.

Ещё долго Глафира успокаивала и приободряла подругу, долго уверяла её хорошенько подумать. И когда девушка повеселела и воодушевилась, Глашка тоже успокоилась и наполнилась решимостью, но не остервенелой и жёсткой, а иной, по-лисьи холодной и расчётливой.


23. СОПЕРНИЦА

Последнее время в хате Игоря было тихо: пострелята сидели по домам по особому указу главаря, в дом к нему иногда заглядывали Ушастый, Цыган, Андрос и Серый.
– Смотри, кого мы к тебе привели! – ведя перед собой Стёпку, весело проговорил Васька Цыганов. – Линять собрался. На вокзале прихватили с полным чемоданом шмоток.

Игорь, неспеша докуривая папиросу, показал движением сесть подле него. Две пары рук железной хваткой пригвоздили Стёпку к стулу – не дёрнешься. Витька Андросов и Виталька Ухин играючи вынули складники – прямая угроза, мол, не дёргайся, целее будешь. И принялись поигрывать ими, вертя в руках тонкое лезвие.

Стёпка притих, втянул голову в плечи. Игорь придвинулся ближе к испуганному пареньку, медленно, с каким-то злым удовольствием затушил окурок о кисть паренька. Тот дёрнулся от боли, взвыл, закусив губу до крови, алая струйка потекла по подбородку и капнула на грудь.
– Я слушаю! – медленно и напористо проговорил Игорь и важно откинулся на спинку потёртого дивана.
От боли у парня ещё дрожали губы, но волю слезам он не дал, внутри закипала обида и злоба.
– Что ты хочешь услышать?! – слова Стёпки прозвучали несколько дерзко, и Игорь дал знак парням, чтобы они вразумили нахала.
Несколько ударов под дых выключили сознание на мгновение. Немного подождав, когда парень придёт в себя, Игорь невозмутимо продолжил:
– Мне тут сказали, что с тобой Самохины разговаривали. Что ты им сказал?
Парень испуганно вскинул глаза:
– А что бы я им мог сказать?
– Ты мне дуру не включай! – заорал Серёга Серов. – Тебя русским языком спрашивают! Чего наболтал?!
– Ничего я им не сказал! – буркнул тот и съёжился, ожидая очередного удара в живот.
– А то говорят, Самохин шибко злой на меня за друга своего…
– Сашку Перестукова, – подсказал Ухин.
– Да-да, Саню.
– Я про то не знаю. Он мне не докладывал, на кого он зол, – сквозь зубы процедил Стёпка.
Игорь мгновение думал, окидывая внимательным взглядом паренька, криво усмехнулся:
– А кто ж тебя так разукрасил? Да и, говорят, ещё и псина покусала?..
Почувствовав, что в эту минуту можно полностью реабилитироваться перед главарём, Степан с готовностью выпалил:
– Так они меня, твари, так пытали, псиной травили, по морде били. Потом бросили в кустах, мол, подыхай, как собака, истекай кровью! Они ведь меня во всём обвинили. Ментами пугали. Я со страху лыжи-то и навострил.
– А ты разве не виноват? – при этих словах главаря Стёпка захлопал ресницами и обмер с открытым ртом, а Игорь холодно продолжил: – Я тебя зачем посылал?
– Чтобы припугнуть, – донеслось басистое сбоку.
–Та-ак. А ты что сделал? – вновь обратился он к подранку.
– Покалечил его! – вновь подал голос Серов.
– Правильно! – с нескрываемым удовольствием протянул Игорь.

Стёпка, понурясь, сидел, уже не пытаясь оправдаться перед главарём, потому как в этот миг с ужасом для себя осознал, что Абрамов грамотно «переписал историю». Это означало одно: его выводили из банды силой, чтобы он не бросил тень на репутацию Игоря и не взболтнул лишнего.
– По деревне не трепись, – выпроваживая паренька крикнул ему вслед главарь, – за слова спрошу!

Дверь за Степаном захлопнулась, парень сел на ступеньки и схватился за взъерошенные патлы. Впереди маячила туманная перспектива уехать из села, но после этого разговора у него был один путь – в тюрьму. И если идти с повинной в милицию, то бывшие дружки все как один будут утверждать, что он, парнишка семнадцати лет, избил и покалечил одноклассника, который, неизвестно, будет ли жить.

Парень плёлся домой, перебирая путавшиеся мысли. Радость от мелких краж, некогда пьянящая, теперь казалась лишь обманчивым флёром, отголоском мальчишеской романтики, теперь утратившей свою силу и подкинувшей ему проблемы.

                *     *     *

Для Серафимы это был трудный переход на конях. Она впервые управляла пусть и послушным Булатом, но всё же было боязно. Однако по совету Дмитрия решила наладить дружеский контакт со старым Булатом. Парень опоясал её набедренной сумкой, в которой были кусочки сахара в тряпице, краюха хлеба и откуда-то добытые молодые и сочные яблочки, и велел:
– Заупрямится – покормишь!
– Так сам говорил, что кони пальцы могут откусить! – испуганно отшатнулась девушка, отталкивая от себя сумку.
– Хорошо. Давай, вместе покормим. Ты быстро научишься. А всяким россказням не шибко верь. Не всякий конь так пакостит, больше из мести или неопытности.

Ребята решили не мучить коней беспрерывным бегом, часто пускали шагом, давая немного отдохнуть.
После переправы через реку Серафима уже самостоятельно взобралась на коня и пустила Булата шагом. Немного отстав от своей спутницы, Гришка нагнал брата и, пытливо заглянув в его глаза, неуверенно спросил:
– Я вот думаю… После этой истории с Куцым теперь с нас будет спрос от этой шайки. Может, всё Ядринцеву расскажем?! Он ведь сам приходил и выспрашивал у братьев Перестуковых. Олег смолчал, а мог всё, как есть, выложить.
Дмитрий долго глядел на брата, думал и, словно сомневаясь в собственных словах, проговорил:
– Я думал об этом. Если Олег всё расскажет, то начнут таскать на допросы и Олега, и Куцего. Куцый побоится своих сдать, знает, что ребятки его за слова спросят. А Олегу могут и отомстить исподтишка, потом, через время.
– Так он же всегда с нами! Как подберутся? Мы не дадим! – запротестовал с жаром Гришка.
– В том-то и дело, подкараулят где-нибудь и по голове дадут. Пока молчать надо. Слава богу, что Сашка живой, а кости срастутся! 
– И что? Им простить их злодеяние? – с негодованием кинул брат, но это звучало как брошенный вызов. – Если бы с ней что-нибудь случилось, – кивнул он на ехавшую впереди Серафиму, – или с сёстрами, ты бы не задумываясь башку ему открутил.
– Это точно! – хмыкнул Дмитрий, внутренне признавая в очередной раз, что брат был прав. – Но это было бы необдуманно. Не можем мы каждого из банды бить: ещё пуще разозлим, а до Чернявого не доберёмся.
– Ты с ними драться боишься? – упрекнул брат.
Дмитрий покачал головой и низко выпалил:
– Я за сестёр боюсь, за Серафиму, за твою зазнобу тоже боюсь. Не хочу, чтобы им досталось из-за нашей войны. Неужели ты не понял, что нам мстить через них будут?
Какое-то время шли хмуро и молча. Серафима остановила коня, обернулась и вопросительно взглянула на отставших ребят, словно спрашивая: «Вы что там плетётесь?», а потом улыбнулась и весело выкрикнула:
– А я, кажется, сову видела! Вон на тому дереве! – и показала в сторону.
Оставшийся день прошёл в каком-то напряжённом выжидании, братья молча и хмуро расчистили могилу, поставили крест, помянули. День клонился к закату. Из травы поднялся комар. Собирая инструменты в перемётную сумку, Гришка огляделся и задумчиво проговорил:
– Почему Игната здесь похоронили? Не могли до дому свезти, что ль?
– Он нездешний. Откуда-то издалека. Была же Гражданская война. Не о том думали… – пожал плечами Дмитрий и добавил: – На паром всё равно не успели. На ночёвку поедим на Иню.
– Даже мать не узнала, где сын схоронен, – вдруг грустно проговорила Серафима и положила на могилку букет полевых цветов.

По сумеркам добрались до деревни. Иня была небольшим селом. Дома здесь строили по-особому. Они стояли высоко и гордо глядели своими жёлтыми глазницами окон. Испокон веку дома здесь ставили так, чтобы любое весеннее половодье можно было пережить без особого ущерба. Близость к лесу давала местному жителю много даров: всевозможные грибы и ягоды. Не чурались жители и дикого зверя: ходили на лося, кабана, косулю, зайца, стреляли диких уток. Частенько сюда захаживали и рыси во время зимней бескормицы. Когда-то после войны в этих местах было много волков. К счастью, местные охотники существенно сократили популяцию хищников. Однако, до сих пор Иня считалась диким краем, отрезанным от большой земли и соседних сёл полноводной Обью. Жители села жили своими устоями и не приветственно относились к чужакам.
– И где мы заночуем? – нетерпеливо выспрашивал Гришка, устало косясь по сторонам.
– У дальних родственников, если разобраться… – загадочно кинул брат.
– И кто же? – сгорал от любопытства Гришка.
– У нашего деда Егора было несколько братьев, помнишь?
– Откуда я помню! Их там много было!
– Семь сыновей и две дочери, – подсказал Дмитрий.
– Ого! Почему мы не всех знаем?!
– Я и сам не понимаю, почему. Один из них жил на Ине, звали Александром. Он погиб в Великую Отечественную войну. У него остались дети. Вот к его дочери мы и едим, к Валентине. Его дети взрослее нас и раньше частенько к нам заезжали, но тогда мы пострелятами были, вот ты и не помнишь.

Кони остановились у небольшого дома с высокими деревянными воротами. На крыльце появилась невысокая женская фигура. Следом вышел высокий широкоплечий мужчина, как говорят в народе, косая сажень в плечах, и неспеша отворил ворота.
– Ставь под навес! – скомандовал хриплый голос. – Сами-то как добрались?
– Да ничего, без приключений, – крепко пожав руку здоровяку, тепло сказал Дмитрий.
– В дом проходите, – затворяя ворота громко проговорил мужик и добавил: – Сам коней напою и овса дам.
На крыльце стояла женщина лет тридцати. Она была крепко сложена, но уже лишена обаяния молодости: морщинки пролегли по высокому лбу, глаза смотрели грустно, а в тёмных волосах проглядывала редкая седина.
– Здравствуй, Валя, – поприветствовал женщину Дмитрий и робко протянул ей широкую ладонь.
– Ой, Димка! Чего ты ручкуешься? Что мы не свои, что ль? – и с этими словами она крепко обняла парня за шею.
– Как поживаете? – смущённо проговорил Гришка и тут же встретился с пронзительным взглядом хозяйки.
– Ой, да ничего, помаленьку! – всплеснула женщина руками, не отводя взгляда от парня. – А ты случаем не Григорий?
– Гришка! Он самый! – засмеялся тот в ответ.
– Ну и вымахали парни! Смотри, какие женихи! Ну и впрямь в отца пошли! – обратилась Валентина к подошедшему мужу, и с неким удовольствием протянула: – Са-мо-хины!

Братья переглянулись и весело подмигнули друг другу.
– Вы проходите в дом, чего стоять на улице?! Сколько лет я Матвею говорю: «Заезжай, как в наших краях будешь», а он мне: «Некогда, да некогда!»
– Где младшего забыли? – прогудел бас мужчины.
– Дома на хозяйстве остался, – нашёлся Дмитрий и, разувшись, прошёл на кухню.
– Ой! Вы там потише! Малые спят уже!
Молодёжь повиновалась и практически на цыпочках прошла к столу и уселась на скамьи.
– Я сейчас! – загадочно бросила хозяйка и скрылась в темноте сеней.
Хозяин отодвинул кружок с чугунной печной плиты, поставил на него чайник, разжёг дрова и проговорил:
– Мы слыхали, что у вас уже газовые плиты привозют. До нас пока не доехали, значит. Моя всё мается с печью. Кажный день топит её, чтоб пожрать сварить.
Но речь хозяина дома никто не поддержал. Спустя мгновение Дмитрий поинтересовался:
– А тётка Трифена как поживает?
В этот миг зашла Валентина с полным узлом чего-то съестного и с готовностью заговорила:
– Ой! Да что с ней станется?! Ныне кажное утро по ягоду ходила. Столько набрала! Насушила вдосталь! На три зимы хватит!
Вдруг женщина оглядела молодёжь придирчивым взглядом и недоверчиво спросила:
– А это Марья, что ль, с вами?
Гришка кинул весёлый взгляд на брата и смешливо выпалил:
– Это Серафима, его невеста.

Валентина цепко всмотрелась в девушку так, что та вмиг покраснела, и с удовольствием протянула: – А-а-а! Теперь понятно. То-то я гляжу, Марья-то сбитая была и глаза зелёные, как у всех нас, Самохиных! – Серафима густо покраснела и опустила глаза, а Валентина продолжала: – Это хорошо, что жениться вздумал. Это правильно! – и тут же спохватилась: – Гурьян, сходи-ка в баню подбрось. С дороги все устали, хоть помоются по-человечески!

Гурьян безмолвно повиновался жене, а ребята принялись уминать всё, что приготовила наспех хозяйка. Валентина, не унимаясь, расспрашивала братьев обо всём на свете, интересовалась Ольгой и Марьей, подробно расспросила о Серафиме. Девушка не знала, куда глаза деть и уже не могла дождаться, когда этот день закончиться. Спустя полчаса Гурьян сообщил, что баня готова, а Валентина протянула гостям чистые полотенца:
– Ну, молодожёны, шуруйте первыми, – и легонько подтолкнула их к выходу.
Серафима ошарашено взглянула на Дмитрия, но он, придерживая её за талию, вывел в сени.
– Я не пойду с тобой в баню! – шёпотом возмутилась она.
Вид у неё был напуганный, но парень только улыбнулся.
– Значит так и будет, – и пояснил: – Они деревенские, решили, как лучше сделать… Иди спокойно мойся, я подожду, – и отошёл в сторону, вытаскивая из кармана пачку папирос.
Дома были приготовлены спальные места: одно на кухне, на топчане в углу, для Гришки; другое в зале, на новом диване, для Дмитрия и Серафимы.

Серафима несколько смутилась, узнав об этом, но старалась виду не подавать. Однако ей не следовало переживать по этому поводу: всю ночь братья просидели на кухне с хозяевами за разговорами. Они пытливо расспрашивали о тех, кого уже не помнили в их семье или намеренно не вспоминали, и от Валентины узнали немало нового. И ночи не хватило расспросить обо всех Самохиных, которых было каких-то сорок лет назад очень много. Семья была большая и сильная.
Историй собралось немало и о т ом, как раскулачили Самохиных, а потом и репрессировали, и том, как в Великую Отечественную мужицкий костяк сгинул. Обо всём поведала Валя, что когда-то замалчивалось и скрывалось от подрастающих ребят.
– А у нас, оказывается даже семейные предания есть! – удивлялся Гришка. – Почему батя ничего не рассказывал? 
– Боятся… – протянул Дмитрий.
– Такое пережили, конечно, бояться! – подтвердила троюродная сестра Валентина. – Они даже боялись свою казачью суть показать. Тогда ведь казаков расстреливали. Поэтому всюду писались крестьянами, чтоб гонений не было.
Так и встретили рассвет, и наспех собравшись, поторопились на паром. Сытые кони шли весело. Серафима уже уверенно держалась в седле, хотя ноги с непривычки побаливали. Гришка то и дело успокаивал жеребца, который стал понемногу привыкать к седоку.
Много людей собралось переправиться на другую сторону реки: кто из гостей торопился, кто по делам в село. То и дело подъезжали телеги и выгружали людей, торопящихся на паром.
 
– Смотри! – толкнул в бок брата Гришка и кивнул в сторону.
Дмитрий сразу же в толпе людей увидел давнего знакомого, но его мысли опередил брат:
– Давай отведём его в сторону и поговорим.
– Не при людях с ним говорить надо, – сурово ответил он.
Серафима догадалась, о чём говорят братья, и невольно схватилась за рукав Дмитрия:
– Не вздумайте!
– Другого шанса не будет, – упорствовал Гришка и решительно шагнул в сторону, где стоял Чернявый, и тут же опешил: парня и след простыл.

                *     *     *

Серафима себя чувствовала совершенно растерянной: предсвадебная суета была в разгаре, а она не смыслила ровным счётом ничего в свадебных платьях. Все журналы, которые ей притащила Ольга, были без выкроек, а покупать платье в городе для неё было разореньем. В своё время она потратила все свои накопления на ремонт старенького бабушкиного дома, а просить у Дмитрия помощи не поворачивался язык. Тот же, заметив мрачное настроение любимой попытался выпытать, что случилось, но она упрямо молчала.

– Что ты так расстроилась? Фату и туфли, положим, в городе Димка купит, – рассуждала Ольга, умостившись на полу и расстелив перед собой все наброски удачных моделей платьев. – И ткань, возможно, тоже. А вот шить как? Кого-нибудь бы попросить…
– Я уже думала обратиться к твоей маме, – подбирая одну зарисовку модели, проговорила Серафима.
– А что? За спрос не побьют! – воодушевилась Ольга. – Давай, сходим?!
– Да, но Матвей Егорыч… – запротестовала Серафима.
Ольга дерзко вскинула на подругу глаза и переспросила:
– А что Матвей Егорыч?!   
– Он против меня, – ответила она, несколько помявшись.
– Ха! – презрительно махнула рукой. – Ты не за него замуж выходишь. Да и мама, знаешь, как за тебя заступается?! Он поупрямится и вскоре забудет…

Серафима молчала: мрачные мысли не давали ей покоя. Внимательно перебирая свои наброски, она выделила один, который показался ей наиболее подходящим, и бережно отложила его в сторону. Ольга с интересом следила за движением рук подруги, мигом подхватила лист, долго рассматривала и заключила:
– Этот фасон тебе будет идти. С юбкой придётся повозиться, – тут Ольга внезапно подскочила на ноги и вскрикнула: – Вот мы дурынды! Так к трудовичке, Елене Степановне, можно сбегать, и она нам поможет выкройку сделать! Она знаешь какие наряды шьёт?! Закачаешься! Помнишь свадьбу Натальи? (Серафима кивнула). Так вот Наталье она-то и сшила платье.
Серафима с радостью воскликнула:
– И правда!
Ольга стремительно подскочила к столу, схватила тетрадку с карандашом:
– Сейчас мы всё подробно запишем!
Девушки принялись составлять списки покупок и предсвадебных дел, между прочим Ольга спросила:
– Давно тётку свою видела?
– Да, – покачала головой девушка.
– Так она, что ли, не знает, что у тебя свадьба намечается?
– Не знаю… – с лёгкими нотками безразличия ответила Серафима.
Ольга внимательно посмотрела на подругу и, поняв, что воспоминания о тётке её сильно огорчают, сразу сменила тему разговора:
– Поступать надумала?
– Не знаю. Сейчас, наверно, не до того будет.
– И что? На заочном-то сможешь учиться! Тем более с твоим аттестатом. Ты ведь на серебряную медаль закончила?
Девушка еле заметно кивнула.
– Заявление подали? – вдруг спохватилась Ольга.
Серафима долго обдумывала ответ и почему-то помрачнела:
– Я узнавала. Мне ответили, что только после восемнадцати лет расписывают. Но можно, конечно, и раньше, если…
– Что «если»?
– Если невеста в положении или уже давно сожительствует с женихом.
– Постой! так чего вы время тянете? Переезжала бы к нам!
Серафима не отвечала.
– Или два года решила ждать? Хочешь Димкины чувства проверить?
– Ничего я не хочу проверять. Но и лгать не хочу. Я пока ничего ещё не знаю, – поймала на себя вопрошающий, полный непонимания взгляд подруги и решительно докончила: – Да и родители нам не дадут вместе жить.
Ольга усмехнулась, но получилась корявая шутка:
– Да, отец согласится на ваш брак. если ты уже на сносях будешь…

Разговор не клеился. Ольга почувствовала себя неловко и заторопилась домой, накинула кофточку, погляделась в зеркало и ушла, оставив девушку наедине с непростыми размышлениями: «Как-то всё быстро. В спешке. Зачем торопиться? Куда я денусь? По селу ещё не утихли слухи о свадьбе его с Татьяной, а тут новые уже обо мне. Поэтому Матвей Егорыч и злится: людям в глаза стыдно смотреть, за сына стыдится. На ферме смеются, невесть что говорят, с прибавлением поздравляют. Теперь и я в глупом положении оказалась. Мама бы не одобрила такой спешки. Мама… – её взгляд упал на висевшую на стене потускневшую фотографию. – В такой день и она не рядом! Столько хочется спросить. У Агафьи не спросишь: она вспоминает своего мужа и плакать начинает. Вот мама рассказала бы: как они с папой поженились, как с родителями начали ладить, как я появилась. Вот, приведёт он меня в дом. И что же? Мне его родителей матерью и отцом называть? У меня были мать и отец, и больше не будет! Не смогу так! Может, Екатерина Алексеевна и рада мне будет, но Матвей Егорыч… Он как посмотрит, так меня сразу в дрожь бросает. Я там на месте умру. Страсть, как боюсь его». 

Маленький червячок сомненья продолжал точить её доверчивое сердце всё больше и больше. Она упрекала себя за то, что поспешно решила выйти замуж, не узнав хорошенько Дмитрия. Она прекрасно понимала, что парень уже не первый год с девушками дружит, и не первый раз о свадьбе заговаривает. О нём разное говорили: «Гулякой» называли и другими обидными словами. Она знала, что отчасти сплетни правдивы, но почему-то не верила, что парень способен на мерзкий поступок. Может, потому что он ни разу не причинил ей вреда, не оскорбил, не обесчестил?.. Доверие и одновременно сомнение терзали её душу: сердце любило, а разум сеял противоречивые вопросы.

Размышления прервала бабушка Агафья:
– Ну, чего сидеть-то? Пошла бы погуляла? Погода какая хорошая!
– Я в огород хотела идти… – рассеянно пролепетала та.
– Какой огород после дождя?! Нечего там делать! Сходи-ка в магазин, покуда не закрылся. Купи две пачки дрожжей и сахару. Завтра с утра хлеб поставлю.
Серафима обулась, подхватила авоську, но вдруг обернулась и осторожно спросила:
– Бабушка, может, не надо ничего?
– Как это не надо? – возмутилась старушка. – Завтра с чем собираешься обедать? Без хлеба-то даже не сытно!
– Нет, я про другое… – растерянно проговорила она, подыскивая нужные слова.
– Это про что же?
– Про замужество. Я ведь его не знаю совсем. Зачем торопиться?
Агафья улыбнулась, подошла поближе, обняла девушку за плечи и ласково заговорила:
– Так ты можешь и не торопиться. Просто объяснись с ним, коли сомневаешься. Но слушай меня внимательно: Димка – парень серьёзный, хоть избалован девичьим вниманием. Если бы он хотел с тобой гулять, то продолжал бы дальше гулять, не обращая внимания даже на сплетни. А раз решился на такой шаг, значит, к семье готов. Самохины – дружные очень, крепкая семья, и дети у них все с царём в голове, с пониманием. Они хозяйственные, умеют зарабатывать и бережливые. Если пообещают, то исполнят, на ветер слова не бросают. Моя воля, я бы тоже погодила маленько, чтоб ты отучилась, профессию получила. Но видишь, как сложилось: ты сиротствуешь, тебе заступа нужна. А из меня какая заступа? Ветхая, как мой старенький дом. Не ровен час – развалюсь.

Девушка приободрилась. Может, этих слов ей и не доставало до сего дня?.. С каким-то тайным воодушевлением в сердце она отправилась за покупками.
Небо после затяжных дождей прояснилось, но всё ещё тянуло прохладой и земля, хоть и просохшая на дороге, всё же пахла сырой травой и прелью. Она задумчиво шагала, не глядя под ноги.
– Серафима... – совсем рядом позвал женский сладкий голос.
Девушка обернулась – перед ней стояла и улыбалась Глашка. Но её красивое лицо светилось холодностью, а глаза блестели ярко как два самоцветных камня.
– На свадьбу-то пригласишь? – заискивающе начала она. – Страсть как люблю чужие свадьбы.
Она медленно сокращала дистанцию между собой и девушкой. Серафима растерянно стояла и не знала, что ответить: в голосе Глашки звучали ледяные нотки, это отталкивало и настораживало. Она подошла вплотную, с издёвкой продолжая говорить:
– Ты думаешь, что будешь счастлива с Димочкой? По-доброму тебя прошу, не лезь к нему. Он тобой поиграется и к Таньке убежит, когда она ему сыночка родит, а тебя брошенкой будут прозывать. Зачем ты в их отношения влезла? Ну, повздорили маленько. С кем не бывает?! Он тобой натешится, но скоро ты ему надоешь, и он бросит тебя…
– Почему мне это говоришь ты, а не Таня? – выпалила с негодованием девушка, чувствуя, как дрожь овладевает ею.
– Да, за подругу мне обидно. Чего не ясно? – усмехнулась Глашка.

 Серафима стиснула зубы, чтобы не сказать ничего дурного, ещё раз взглянула на девушку, примериваясь как ответить достойнее, но наглый и вызывающий вид красавицы её заставил промолчать и уйти прочь. 

Глашка до белизны поджала губы, топнула ножкой – никак не могла возобладать над ситуацией и повернуть развитие событий в удобное для себя русло. Уж очень давно она добивалась внимания Самохина – на протяжении двух лет, с тех самых пор, как он вернулся со службы. Сначала он на Наталью глаз положил, и с ней Глашка даже подралась зимой – предательски толкнула под копыта Булата, потом старательно сплетни распускала, и на девушку почти год ни один парень не хотел смотреть. Вскоре появилась Лидка, и Глашка начала напористее добиваться расположения Дмитрия: на реке почти полностью обнажилась, чтобы соблазнить парня, но тот даже бровью не повёл. От Татьяны было легче всего избавиться – она верила всему, что говорила подруга, прислушивалась к её советам и делала всё по её указке. Глашка упорно шла к своей цели, хотя сама наверняка не знала, что ей движет: любовь или зависть. Недаром бабка Прасковья говорила, что из покон веку в семье Самохиных бабы за мужиками живут, как за каменной стеной. Может, этой надёжности для себя Глашка тоже искала, или всё же первый парень на деревне ей нравился настолько, что решила воевать за него не на жизнь, а на смерть?..


                *     *     *

Глашка первой красавицей на деревне слыла: ладно сбитая девка пленяла мужские сердца. А чего стоили зелёные глаза с поволокой и пушистые чёрные ресницы? Тряхнёт своей толстой чёрной косищей, фыркнет и пойдёт, покачивая бёдрами, и ни один парень устоять перед такой прелестницей не может. Невеста на загляденье, работящая, из хорошей семьи. Родители её в колхозе работали честно, были на хорошем счету у председателя.

Уже давно в селе знали, что красавица сохнет по Дмитрию. Глупая девка сначала вертелась вокруг него, своим соперницам козни разные строила, старалась всех извести, на смех поднять, ничем не брезговала: кому пригрозила все косы повыдергать да лицо белое оцарапать, кого поколотила, но пуще остра была на язык. Каждая девка знала, что попасться на её язычок, что в кипяток угодить.

Водилось за Глашкой нехорошая черта: любила сплетничать, а там, где сплетня, там и раздор между любушками. Могла своим ядовитым язычком и свадьбу разладить, и старых друзей лбами столкнуть. Хотя многие шалости парни ей прощали. Были даже счастливцы, кого она в губы сладкие целовала, после чего даже самый дерзкий парнишка становился в её руках поддатливым, словно ручная зверушка.

Узнав о скорой свадьбе Дмитрия, Глашка разозлилась не на шутку. Ей только и надо было на смех поднять Серафиму, чтобы отвращение у парня к ней вызвать, но тот слухам не верил, продолжал за девчонкой присматривать, и далеко от себя не отпускал.

Оставался ещё один вариант, который Глашка старательно откладывала на самый крайний случай, когда в её руках не останется ни одной «козырной карты», – обратиться за помощью к Игорю. Она заметила, что одно время парень настойчиво ухаживал за Серафимой. Решила одно рискованное дело провернуть, хотя сама не надеялась, что получится, однако, чем чёрт не шутит.
Вечером, никому ничего не сказав, она отправилась к дому на окраине села. Перекошенная калитка недружелюбно скрипнула, девушка невольно вздрогнула, страх и нерешительность вдруг ею обуяли, медленно поднялась по ступенькам и неуверенно постучала в дверь. Немного подождав, ещё раз, уже громче и настойчивее. Через минуту железная задвижка звякнула, и на пороге возник парень. Вид его был неряшлив: жёлтая рубаха, не имевшая несколько пуговиц, была застёгнута криво, синие выцветшие трико, вытянутые на коленях, взъерошенные кудрявые волосы, а наглый, вызывающий взгляд отталкивал. От этого взгляда у девушки челюсти свело. В этот миг она отчётливо поняла, что явилась не туда, куда следует приходить девушкам из хороших семей.

– Чего тебе? – недружелюбно кинул Игорь.
– Я поговорить пришла, – неуверенно пролепетала Глашка, невольно опуская глаза.
– Ну, проходи, – небрежно раскрыл он дверь шире, впуская гостью.
На большой и просторной веранде было пусто, стояло несколько старых стульев и старый облупленный стол у низенького окна. На столе – пачка папирос и пепельница. Парень прошлёпал босыми ногами в избу, Глашка проследовала за ним. Он вальяжно сел на диван, закинув ногу на ногу, откинулся на спинку, закурил и выжидающе посмотрел на неё. Она села на краешек дивана, некоторое мгновение собиралась с мыслями.
– Я слушаю... – первым прервал тяжёлую тишину Игорь, девушка воровато на него взглянула.
– Серафима с Дмитрием собрались жениться… - неуверенно пролепетала она.
Лицо парня вдруг посерело и в газах заблестели волчьи огоньки, но голос его прозвучал ровно:
– Когда?
– Скоро уже... где-то в середине августа, – перевела дух, сглотнула и уже с волнением в дрогнувшем голосе продолжила: – Забери её, увези отсюда, ты же можешь! Я тебя очень прошу! Ты же любой девке голову в два счёта заморочишь. (Игорь пристально смотрел на девушку, в уголках губ заиграла усмешка, но этот взгляд уже не смущал её, отчаянье и злость заполнили всё её существо.) Она пойдёт за тобой. Она ведь нравилась тебе!
Парень медлил с ответом, продолжая изучающе на неё смотреть. В глазах Глашки показались слёзы, она уставилась на свои колени, торчащие из-под платья, и старательно сглатывала подступивший к горлу комок слёз.
– А чего ты мне её продаёшь? – сквозь зубы с недоверием процедил парень.
Девушка вспыхнула, опустила глаза, но отвечать не решалась. Парень испытующе на неё смотрел, не отрывая взгляда, нагло скалился, в глазах светились ледяные огоньки. Глашка сбивчиво попробовала объяснить:
– Нужно, чтобы он от Серафимки отступился, чтобы побрезговал ей, чтобы о ней дурные слухи по селу ходили…
– Он? – напористо переспросил Игорь, и голос его гулко прозвучал в сгущающейся полутьме. – Соперницу, значит, извести хочешь!
Глашка поздно спохватилась, что проговорилась, виновато дополнила:
– Я знаю, тебе она нравится. А на Самохина ты обиду держишь и отомстить хочешь. Так можно одним махом двух зайцев…
– Двух зайцев, говоришь… Ну, выкладывай! – с напускным безразличием протянул он и зевнул, стряхивая пепел с папиросы в жестянку.
– Я скажу тебе, как ему отомстить. Но только его не трогай. Ни его, ни других Самохиных.
– Выкладывай! – угрюмо и нетерпеливо проговорил он, придвинувшись к её лицу и не отводя от неё глаз.
– Дмитрий влюблён в Серафимку. За неё он душу любому вытрясет. Однако не простит ей, если гулящей вдруг окажется, порченная. (Игорь слушал и курил, искоса поглядывая на девушку.) Почти каждый день после дойки она бегает на затон, тут не далеко. Если будет жарко, как и вчера, то найти её можно только там. Ходит одна, с собой никого не зовёт.
Вдруг парень потушил папиросу, взглянул на девушку похотливо, слащаво улыбаясь уголками губ:
– Я понял: хочешь продать мне девчонку в обмен на Самохина, чтоб я его не тронул. Так?
Глашка закивала. Он приблизился к ней вплотную и шепнул на ухо:
– За подсказку «спасибо». Но уж очень хочется мне его наказать. И за просьбишку твою придётся рассчитаться.
С этими словами он притянул к себе девушку, начал целовать. Глашка попыталась вывернуться, но вдруг обмякла и поддалась на ласки наглого парня…

                *     *     *

В окошко стукнул камешек. Серафима вздрогнула и сонно повела кругом глазами. Ещё раз камешек ударился о стекло. Девушка, крадучись, на цыпочках прошла к окну. Под окном стоял парень. Узнав давнего знакомого, она смутилась, душевное равновесие на миг пошатнулось в ней. Легонько отворив створки окна, Серафима недовольно прошептала:
– Ты бабушку разбудишь. Зачем стучишь?
Парень оскалился, сверкнув в темноте белыми зубами:
– Может, за тобой пришёл.
– За мной?
– Увидеть тебя хотел. Пойдём погуляем? – с наглой улыбкой предложил гость.
Серафима невольно отшатнулась от окна и гневно прошептала:
– Ночь на дворе. Какие могут быть прогулки?!
– Ну, тогда на крыльцо хоть выйди.
– Зачем? – раздражённо бросила она.
– Поговорим. Чего шептаться через окно?
– Я не хочу с тобой разговаривать… – отрезала она и потянулась закрыть створки окон.
– Подарок приняла, а говорить не хочешь! – резко остановил её движение Игорь, зыркая на неё карими глазами.
– Я не знала, что это от тебя… – в замешательстве проговорила она.
– Думала, от Самохина? – с усмешкой спросил он.

На минуту Серафима исчезла в темноте комнаты, что-то загромыхало, скрипнуло, и вот тоненькая рука стремительно протянула ему несколько тёмных бархатных коробочек. Парень помрачнел, но взял их, молча развернулся и ушёл.
До последнего Игорь считал, что сможет завоевать сердце девушки, ведь всегда у него получалось одурманить головы сопливы дурёхам, и долго их уламывать не приходилось. Но Серафима оказалась из другого теста. На ласковые речи не велась, подарками не подкупалась, тайных встреч не искала. И чем сильнее она отталкивала Игоря, тем напористее он с ней был. Считал, что ломается девка, цену себе набивает…

И теперь такого поворота Игорь никак не ожидал. Ненадолго, всего на неделю, потеряв из виду девушку, парень и не думал, что она резко изменит к нему своё отношение. К его досаде, слухи о предстоящей свадьбе Самохина до него не доходили. Конечно, драка на реке изрядно подпортила его репутацию. Однако Игорь решил остепениться и перестать ввязываться в потасовки. И для начала дал время девушке успокоиться и позабыть о неприятном инциденте. Потом стал засылать пострелят с подарками: то букет цветов на окно подкинут, то конфеты, в последний раз оставили ей золотые часы и серёжки.
Он и думать не думал, что за девушкой серьёзно ухаживает Самохин.  А это не входило в планы Абрамова. Да и не было такого, чтобы какая-нибудь девушка так резко дала ему от ворот поворот. Но не унижение его грызло. Он, Игорь Абрамов, упрямый и практичный паренёк, всегда привыкший добиваться своего, может ли смириться с таким исходом?! Он привык брать то, что ему нравится. Других вариантов для него просто не было…

«Ты не всё знаешь про своего женишка. Вот поговорим, и ты другого о нём мнения будешь!» – с холодным остервенением думал он, шагая по заросшей ивою узенькой тропинке.

24. ПОЗОР

Начало августа оказалось не менее жарким, чем июль. На пастбищах от жары изнывали кони, беспрестанно ходили на водопой и долго жадно пили воду. Коровы подогу лежали в тени деревьев, жуя жвачку. Тучи мошки облепляли морды несчастных животных, выедали глаза до кровоточащих ран. Оводы и слепни грозно кружили над стадом и нещадно жалили, доводя их до исступления, до коровьего бесива, как говорят в народе. Заслышав гул оводов, скот бросался в бег. Тут, главное, не попасться им на пути.
Умаявшись за весь день на дойке, молодые доярки уговорили водителя высадить их неподалёку от речки.

– Что ж, я такой крюк-то буду делать?! Пешком дойдёте! – выкручивая руль, недовольно басил белобрысый парень с папиросой в зубах.
И Гордея было ничем не пронять, пока не взмолилась Наталья. Тогда он смягчился и согласился довезти их до Партизанской улицы, откуда до местного пляжа рукой было подать.
Серафима, сидевшая рядом с Ольгой, шепталась с подругой:
– Я что-то вчера Диму не видела…
Ольга встрепенулась и удивлённо ахнула:
– Так он, что ли, тебе ничего не сказал?
– Что не сказал? – недоумённо переспросила Серафима на подругу.
– Так его же с Гришкой в командировку отправили за новыми газиками. Его вместо дяди Карпа поставили. Вот так!

Неожиданная новость немного расстроила девушку. Да и когда им было разговаривать?.. Все прошедшие дни Серафима то уезжала в город поступать в училище, то пропадала на огороде, то бегала к Елене Степановне шить платье, то целыми днями сидела с бабушкой Агафьей, которая последнее время разболелась и с кровати почти не вставала.

Ольга с жалостью наблюдала, как Серафима вдруг стала грустной и потерянной. Коря себя за болтливость, она приобняла подругу за плечи и прошептала:
– Некогда ему вчера было. С работы часов в десять вернулся. Не знаю, что они там делали… – и уже громче выкрикнула: – Гордей, высади нас здесь! – присела на скамью и сказала тише: – Отец всё ещё болеет, ходить не может. По хозяйству надо помочь, братья-то уехали. Сама знаешь, от Захарки помощи мало. Жених! Только и знает, как к Ирке сбежать. Поэтому сегодня не жди, не приду.

Серафима улыбнулась и попрощалась с подругой.

Весёлой звонкой стайкой девушки спрыгнули из кузова машины и, даже не махнув рукой доброму водителю, побежали купаться. Машина сердито затарахтела и помчалась улице.

Серафима отстала от женщин, шла лениво, словно солнышко все силы из неё выпило. На встречу попалась Марья. Она весело замахала Серафиме рукой и подбежала по колкой траве:
– Как здорово, что ты здесь! А я кое-как у бати отпросилась!  (Серафима рассеянно слушала, перебирая в голове разговор с Ольгой.) Здесь илистое дно, побежим на пески купаться? – схватила она подругу за руку и потянула за собой.

Девушки, отделившись от остальных, побрели вброд через протоку на песчаный берег когда-то нанесённого рекой острова. Оставшаяся группка девушек уже вовсю плюхалась позади, в затоне. Но там блаженно не растянешься на песочке: по берегу растёт осока и всюду торчат корни деревьев.

Марья, быстро ополоснувшись, лениво вытянулась под лучами жаркого солнышка. Серафима пару раз зашла в воду, а потом расположилась рядом с подругой.
– А ты почему к нам не ходишь? – перевернувшись на живот, спросила Марья. – К нам в баньку пришла бы. А то каждый день сюда ходить тяжело. Да и прохладно уже, вечерами-то.
– Неловко… – задумчиво протянула девушка.
– Странная ты... – лениво проговорила Марья, прикрыв глаза рукою.
– Что же во мне странного? – перевернувшись на живот и приподнявшись на локтях, Серафима вопросительно посмотрела на подругу.
Та невозмутимо, по-взрослому, принялась рассуждать:
– Ну как «что»? Ты уже без пяти минут Димкина жена, а всё стесняешься нас. Скоро роднёй будем… Ой, кто-то идёт! – всполошилась Марья и спешно натянула на мокрое тело платье.
Серафима последовала её примеру, опасливо вглядываясь в даль против солнца, стремясь разглядеть человека. Фигура приблизилась, и девушка узнала – это был Игорь.
– Что это ему здесь надо? – недоверчиво проговорила Марья.
– Не знаю, может, порыбачить… – сказала Серафима первое, что пришло на ум.
– Ага. И без удочки?!
Парень поравнялся с девушками и дружелюбно приветствовал:
– Как водичка?
– Ничё так себе, – недружелюбно бросила Марья, внимательно оглядывая парня.
Серафима коснулась руки подруги, встала и, застёгивая пуговицы сарафана, с неприязнью в голосе:
– Мы, пожалуй, пойдём.
Игорь стоял расслабленно, запустив руки в карманы штанов и внимательно осматривая девушек. Его голос прозвучал уверенно и холодно:
– Мелкая может идти, а с тобой мне поговорить надо.
Марья вопросительно посмотрела на подругу, но та отрезала:
– Мне не о чем с тобой говорить...
– Не нужно так со мной разговаривать. Я с тобой по-хорошему, а ты грубишь… Говорят тебе – отойдём на пару слов. Что ты упрямишься?
Серафима подобрала с песка свои вещи и сделала знак подруге уходить прочь. Но парень, ни слова не говоря, крепко схватил за руку девушку и повёл её вглубь островка, где высились частые заросли осоки и тальника. Марья упрямо последовала за ними.
– Что ты за нами увязалась? Иди отсюда! – раздражённо выпалил он, обернувшись.
Марья не отступила, остановилась, как вкопанная, не отрывая глаз от нахала.
– Отпусти меня, а то закричу! – вскрикнула Серафима, чувствуя, как ей овладевает паника, и от того она ещё сильнее упиралась, силясь высвободиться.
Марья кинулась на него, чтобы вцепиться в лицо и отпугнуть, заставить парня бросить нехорошую затею. Игорь на мгновение отпустил Серафиму и сильно отмахнулся от девчонки. Та кувыркнулась, взметая вверх песок голыми ногами, и, ударившись головой о комель ветлы, безжизненно растянулась. Серафима вскрикнула, но тут же потная широкая ладонь закрыла её рот, и парень без единой капли испуга зашипел на ухо:
– Говорил тебе, пошли по-хорошему!

Несколько десятков метров он тащил её почти волоком. Над ним возобладал животный страх и желание скрыться из глаз, затаиться. Тщетно упираясь, девушка сбила ноги в кровь. Вдалеке послышались мужские голоса. Он с силой прижал её к земле и утробно прорычал, не отнимая руки от её рта:
– Лежи тихо!
Где-то вблизи разговаривали рыбаки, шедшие через обмелевшую протоку и островок.
– Не-е, такую рыбу теперь не продашь. Мелочь. Стыдно и на базар с ней идти…
– Так, ты посоли и засуши. Мужики к пиву уж точно прикупят.
– Если бы…

Голоса удалялись. Игорь с опаской пригнулся к земле и на миг ослабил хватку. Он навалился всем телом на неё и не давал двинуться и как-то странно смотрел в её глаза. Неожиданно скривился и усмехнулся:
– А ты красивее, чем твои подруги. 
Девушка изо всех сил пыталась его отпихнуть и продолжала с ним бороться, но теряя силы, вскоре ослабела и затихла.
– Я бы тебе дал то, чего у тебя никогда не будет… Ты бы ни в чём не нуждалась… В деньгах купалась бы… А ты отвергаешь меня!
Но Серафима не слушала, крутила головой, брыкалась, вновь и вновь пытаясь скинуть его ладонь со своего лица и закричать сильно и надрывно, чтобы слышали купающиеся на другом берегу, чтобы подоспели на помощь, чтобы спасли Марью.

Чувствуя, что девушка не думает подчиняться, он разозлился и больно скрутил руку, не дав даже вскрикнуть, зашипел:
– Закричишь – твоё тело будет болтаться в реке, и найдут его нескоро! А найдут – не сразу признают!
Немой ужас пробежался по её телу. На мгновение он замер, пристально глядя в её глаза, словно ожидая крика или яростного сопротивления, но она испуганно молчала. Тогда он потянулся к ней своими пухлыми губами и поцеловал в шею. С отвращением она отворачивалась от его лица, от ласк стало тошно и противно. Серафима не могла плакать, но отчаянье стало её захлёстывать, она могла лишь хрипло шептать:
– Отпусти меня. Отпусти, пожалуйста…

Он не слушал, опьянённый собственным желанием, и уже не думал ни о чём. Он ловко расстёгивал одну за другой пуговички сарафана. Девушка схватилась одной свободной рукой за его края, стараясь остановить бесстыдное движение. Но Игорь рванул с злостью оставшиеся пуговицы. Ткань жалобно затрещала, порвавшись в нескольких местах.
– Ты будешь моей, и только моей! – задыхаясь и злясь на её сопротивление, рычал он.
Серафима пыталась его оттолкнуть и вырваться. В какой-то момент, освободив зажатую руку, вцепилась в его лицо и враз содрала с кожей нахальное, самодовольное выражение. В этот миг парень хлестнул её ладонью так сильно, что в глазах потемнело и зазвенело в ушах. Она обмякла.

Когда пришла в себя – не сразу поняла, что происходит. Вновь почувствовала, что его руки железной хваткой замкнулись на её кистях: уже не двинуться, не вырваться, но бороться не прекращала. В голове пронеслось: «Это всё…». Игорь злился – думал, что просто и легко совладает с ней, не ждал жёсткого сопротивления от этой худенькой девчонки, но она не сдавалась ни на миг, продолжала бороться. Чудом извернувшись, Серафима выпростала руку и ударила его по глазам. Второй раз получилось на миг его ослепить. Он зарычал и попытался поймать её руку. 

Что было силы она рванулась с места. Парень сунулся лицом в раскалённый песок, а девушка взметнулась на ноги и закричала что есть мочи: «Не трожь меня! Убью!» В её руках оказалась коряжистая ветка от утопшего когда-то осок;ря. Взмах коряги, и ещё раз. Отчаянье и немыслимое бесстрашие овладело ей.  Она не слышала своего голоса, но по виду Игоря понимала, что кричит громко, и голос её эхом разносился над водой. Он неуверенно попятился и прорычал свою последнюю угрозу:
– Если кому скажешь, что здесь было – тебя прикончу вместе с ним заодно! Поняла? –  и торопливо, почти бегом зашагал прочь.
Она долго смотрела ему вслед, страх ещё бился в груди, и одновременно появлялось какое-то не осмысливаемое опустошение. И тут внезапно она рухнула на колени и зарыдала – ужас и стыд переполнял её душу. В голове пронеслись мерзкие картинки: его слащавое смуглое лицо, цепкая хватка, на запястьях остались тёмно-красные пятна, в ушах беспрестанно звенел охрипший и самодовольный голос. Она побрела туда, где лежала Марья, в голове уже проносились картинки, и одна страшней другой. Но подруги не оказалось у корявой ветлы, лишь небольшое пятно крови алело на коре.

По реке загудела моторная лодка и пронеслась мимо, утопая в солнечном блеске речной глади. Над головой закричали чайки. Где-то в протоке послышались детские голоса. Серафима, собрав оставшиеся силы, на ватных ногах бродила по песчаному берегу, каким-то блуждающим и потерянным взглядом смотрела кругом, но следов Марьи не было. В этот миг она не понимала ровным счётом ничего: куда пропала девушка? почему не кричала и не звала её? всё ли с ней в порядке?..
Сумерки опустились на землю, когда Серафима побрела домой. Она держалась края деревни, стараясь не привлекать внимания: её вид был настолько страшен, что только глупец не понял бы, что девушка пережила.

 Дом Агафьи уже маячил вдалеке, как вдруг перед ней выросла группа молодых людей, среди которых была и Глашка. Не колеблясь ни секунды, Серафима юркнула в заросли крапивы. Жгучая боль едва не заставила её вскрикнуть, но она лишь прикусила губу до крови. Замерла, надеясь, что её не заметят…
Ребята сразу умолкли при виде израненной и полуобнажённой девушки и остановились.
– Да видели мы тебя. Не прячься уж! – ехидно проговорила Глашка.
Серафима не знала, куда глаза деть, словно все увидели её позор, и теперь не спрячешься, не отмоешься. Встретилась взглядом с Татьяной, но она с презрением отвернулась, посмотрела с усмешкой на Глашу, но та и бровью не повела, зато подбоченясь, вызывающе поддела девушку:
– Ну, ты даёшь, Серафимка! Ты откуда такая? Со свидания, что ль? Неужто пьяная? Милёнок натешился и бросил одну?
Серафима съёжилась, словно ушат помоев вылили на неё. Парни загоготали и пошли прочь, а она осталась стоять, понимая, что в этит миг её жизнь круто поменялась.

                *     *     *

Закатное пламя разлилось по небу, окрашивая перистые облака в нежные оттенки розового и фиолетового. В этот час птичьи трели стихают, и природа замирает в тихом ожидании. Даже ветер, казалось, приглушает свой шёпот. Закат ещё пылает, но краски постепенно блекнут, облака темнеют, а розовые тона уступают место глубокой синеве. И вот, на востоке, на тёмном, ещё беззвёздном небе, отчётливо проступает месяц, а на западе, словно нехотя, догорает последняя полоска заката. Как только солнце скрывается за горизонтом, над землёй начинают сгущаться сумерки.

Марья неслась по улице, поднимая лай дворовых псов. Она задыхалась, и была не в силах связать слова, только выдыхала хриплым голосом:
– Серафима… Там …Там она… Игорь…
Старушки, сидевшие на скамейках у своих ворот, с недоумением провожали её и перешёптывались между собой.
Глашка, услышав шум и крик, свесилась за калитку. «Допрыгалась», – ехидно подумала она. Красавица торжествовала, но сама ещё толком не знала, что произошло с сиротой на реке. Её разбирало любопытство, а дознаться правды пока не у кого было. Оставалось ждать…
На крик Марьи из палисадника выглянула Агафья:
– Ты чего кричишь?
Запыхавшаяся девушка остановилась. Бабушка, скорым старческим шагом выскочила к ней за ворота, ахнула от увиденного – вся растрёпанная и грязная девушка, в крови и ссадинах:
– Что ж с тобой случилось?
– Там Игорь, баба Агаша! Игорь её куда-то утащил!
– Кого это?
– Серафиму! Я искала её, но не нашла …
Самые страшные мысли пронеслись в голове у старушки, а навстречу уже семенила Екатерина Алексеевна в сопровождении Ольги. Она уже издали услышала дочерин голос.
– О, Господи! Что случилось с тобой?! – причитая, мать осматривала дочь.
Люди собирались на улице поглазеть и посплетничать. Вслед за женой приковылял Матвей Егорыч и Захар. Напуганную дочь повели в дом. Улица взбудоражилась и загудела:
– Кто это её так?
– Избили, что ль?
– Надругались!
– Докрутила хвостом!
– А, может, кого убили?
– А чего она кричала?
– Да про Серафимку, кажись…
– Так что? Её, что ль, убили?!
Бабки крутились на улице, всякая высказывала свою догадку, но никто не мог прийти к единому решению: что случилось с Марьей и при чём здесь Серафимка…

…Вся семья собралась на кухне за столом. Екатерина Алексеевна отпаивала дочь целебным травяным чаем, пытаясь успокоить ей. Матвей Егорыч беспрестанно ковылял по комнате, воображая себе самые страшные картины произошедшего с дочерью. Агафья, притихшая и сгорбленная, стояла под иконами и беззвучно шевелила губами, творя молитву. Захар, ставший в этот миг молчаливым и строгим, следил за родителями и обдумывал что-то своё.
Успокоившись, Марья принялась рассказывать о том, что произошло на реке, но получалось сбивчиво и путанно. Брат поглядывал на отца, тот качал головой, но оба ни слова не обронили. Матвей Егорыч, стоявший у окна, вдруг весь напрягся, подался вперёд и, щурясь подслеповатыми глазами, удивлённо пролепетал:
– Серафима, кажись, прошла…
Ольга кинулась на улицу, Захар – следом. Спустя минуты они завели Серафиму в дом.
Агафья, увидев её в страшном виде, непохожую сама на себя, всплеснула руками и заплакала, закрывая рот концом платка:
– Как с того света вернулась! Кто ж тебя так?

Руки девушки, так же, как и ноги, были сплошь покрыты темнеющими потёками; на запястьях – два широких уродливых синеющих обруча, на лице под скулой – синяк. Она тщетно прикрывалась дрожащими руками. Сарафан висел на ней лохмотьями, сквозь него проглядывалась нагота. Ольга вынесла из спальни свой халат и помогла подруге его накинуть поверх лохмотьев.

Серафиму усадили на кровать в комнате, но она долго не смогла сидеть, закрыв рот руками, она побежала на кухню и свесилась над помойным ведром. Екатерина Алексеевна, вытянула из стопки полотенец одно и подала старушке. Никто ничего не спрашивал, вид избитой девушки не требовал разъяснений.
Гнетущую тишину прервала Ольга:
– Нужно сообщить участковому! Её ведь покалечили!
Серафима прекратила умываться и резко распрямилась – в глазах был непередаваемый ужас:
– Не надо! Прошу вас, никому не говорите!
В комнате повисла гнетущая тишина, все уставились на Серафиму.
– Ну, посадят Абрамова. А дружки-то на свободе, – размышлял Захарка.
– Они мстить будут! – испуганно округлила глаза Марья.
Серафима затряслась в рыданьях. Ольга обнимала подругу, гладила по голове, с укором поглядывала на брата, открывшего свой рот в неурочный час:
– Я думаю, Диму надо подождать.
Серафима вскрикнула, отпихивая от себя подругу:
– Не надо, не говорите никому!
Видя состояние девушки, все замолкли. Она бессмысленно водила глазами по стенам, плакала, потом резко встала и выбежала на улицу. Ольга тут же кинулась следом. Старушка взглянула на Матвея, тот сурово отвёл глаза. Агафья с горечью покачала головой, и немного помешкав, отправилась следом, причитая и спотыкаясь на каждом шагу.
– Если Димка всё узнает… – с тревогой спохватилась Марья.
Захарка покосился на сестру и грозно выдохнул:
– А ты не болтай! – и добавил: – Сима отлежится и потом, может, всё расскажет. Но если Димка узнает, Чернявому не жить, это уж точно…
– Господи! – всплеснула руками Агафья и осенила себя крёстным знаменем.
Матвей Егорыч с досадой бухнулся за стол и ухватился за свою кудлатую голову. В этот миг взгляд его был страшен.

25. БЛАЖЕННАЯ

На следующий день вся ферма обсуждала позор Серафимы. Больше всех в красках расписывала недавнее происшествие Глаша, Татьяна при этом стояла в стороне и самодовольно улыбалась. Сорочья трескотня баб умолкла, когда в воротах скотного двора возник Гордей. Он строго наблюдал из-под нахмуренных бровей за происходящим.

– Ну? Чего замолчали? Трещите далее!
Женщины с опаской переглянулись, но открывать рта никто не посмел, только Глаша выплыла из толпы баб и подошла вплотную к мужчине:
– Ну и будем. Тебе-то что с того? Я своими глазами видела, как блаженная голая шла по улице, а сама святошей прикидывалась. С парнями забавляется средь бела дня на глазах у добрых людей, нисколько не стыдясь! И Димочку вокруг пальца обвела! Невеста!
Гордей одарил её презрительным взглядом:
– Кроме тебя, кто ещё видел? Или пустое наводишь?
Глашка вспыхнула и кинула ему в лицо:
– Вон она кувыркалась на острове с Игорем, а потом по сумеркам почти голая возвращалась. И это только в этот раз, а сколько она так с парнями гуляла, да хотя бы с тем же Игорем! На летней дойке он её по «зауглам» зажимал. Я сразу говорила, что она распутная девка, только святошей прикидывается! Не веришь мне, у полсела, если хочешь, спроси. А меня нечего пытать! – крутнулась и, гордо подняв голову,  удалилась.

Гордей проводил вздорную девку презрительным взглядом, потом посмотрел на остальных. Бабы засуетились и поторопились вернуться к своей работе, с грохотом хватая вёдра. Парень ещё немного постоял, обдумывая сказанное, закурил, сплюнул с отвращением и направился в гараж. Всё утро он старательно высматривал Серафиму, но всё никак она не попадалась ему на глаза. В бабьи сплетни он никогда не верил, но после случившегося стал сомневаться в ангельской чистоте Серафимы, ему хотелось самому допытаться, что случилось. Но как о таком с девчонкой заговоришь? Тут надо окольно, крадучись…

Несколько дней ферма не замолкала, всем хотелось обсудить и узнать подробности недавнего происшествия с тихоней. С того дня о Серафиме были лишь худые толки. Кто-то с того случая будто видел её гуляющей по деревне в одной лишь сорочке. Иные видели её на речке с разными парнями. Быстро к ней прилипло прозвище «блаженная».

Вскоре Серафима вышла на работу. Фермерские сразу же начали посмеиваться над ней, в спину пакости шептать, но девушка старательно не замечала кривых усмешек, ни с кем не заговаривала и ничего не рассказывала о себе. В её душе боролись два чувства, и она не могла понять, к какому из них следует прислушаться. Первое, трепетное и нежное, просило дождаться приезда Дмитрия, внутри жила вера, что всё образуется, ведь ничего страшного с ней не произошло, она отделалась лёгким испугом и ссадинами. Второе чувство дерзко и больно перебивало первое и кричало внутри, требовало уехать, оставить свой дом и несбывшуюся любовь. И тому виной были угрозы Игоря. Она страшилась только одного, если Дмитрий узнает о случившемся, то непременно решит свести счёты с подлецом. А крови она не желала. У мести всегда дурной конец… Поэтому она мучительно думала, постоянно возвращалась к одному и тому же вопросу: что она должна сделать? Мысли её прервал Глашкин голос, та кудахтала на всю улицу:
– Самохин и знать не знает, что тут его невестушка разлюбезная учинила! Прихватили тут её на речке с одним парнишкой. Димка, простачок, в неё по уши влюбился, а она, оказывается, с мужиками направо и налево гуляет, как «за здрасте».

Серафима стояла и слушала, волна негодования охватила её существо, но всё же решила не выдавать себя, тихонько слушала, силясь унять подступившие слёзы. Кто она против красавицы Глашки? Все верят ей, хоть и нескладно она врёт. Кому поверит Дмитрий: ей или половине села, смакующих недавнее происшествие на реке? А если и выслушает её, то захочет ли с ней остаться и опозорить свою семью, связав узы с «распутной девкой»? Только если Марья заступиться…
Серафима вернулась домой сама не своя. Агафья встречала корову и погоняла бурёнку хворостиной. Увидев Серафиму, окликнула, но та не обернулась, лишь тенью прошла в избу. Испугавшись за девушку, бросила все дела и поспешила домой. С опаской, словно почуяв беду, отдёрнула занавески и замерла: девушка лежала, свернувшись калачиком, и смотрела в выбеленную стену.

– Как на работу сходила? Устала, небось?
Девушка не отвечала, из глаз показались крупные слёзы и скатились на подушку.
– Что с тобой приключилось? Скажи хоть слово! Чего ты боишься? – в волнении заговорила старушка. Серафима не откликнулась, и бабушка, пересилив панику, продолжила: – Милая, ты думаешь, я не знаю, что Игорь там этот… инской был? Он избил тебя, ведь так?
Половицы заскрипели под ногами, старушка подошла ближе, прикоснулась к плечу девушки и заговорила мягче, по-матерински:
– Милая моя, ежели ентот парень тебя тронул, надо идти в милицию!  Нельзя так оставлять!
Серафима вздрогнула и вскрикнула так страшно и отчаянно, что Агафья опешила:
– Не надо в милицию! Пожалуйста, не ходите туда!
– Кто тебя так напужал? Чего он с тобой сделал?! – негодуя, возмущалась старушка. Немного подумав, вдруг воспряла решимостью и категорически заявила: – Скоро жених твой приедет, всё ему расскажу!
Серафима затряслась в рыданьях и кое-как выдавила из себя:
– Он убьёт Диму!

Тогда-то дошло до её старческого ума, чего так боялась Серафима, но ещё больший страх был за неё, не тронулась бы умом, девчонка. Старушка трясущейся рукой гладила по волосам, обнимала девушку, а у самой по щекам катились слёзы. Неужто месть неведомого злодея и кривые усмешки довели девчонку до такого исступления?
– Ничего не понимаю, чего с тобой случилось-то! Мне-то ты хоть поведай! Почему это он вдруг убьёт Димку? Какие ужасы ты говоришь! Ты, случаем, не бредишь? – пытала старушка, легонько дотронувшись тёплой ладонью до лба девушки.
Серафима замотала головой, вновь хлынули нетерпеливые слезы.
– Ну всё, всё, не буду расспрашивать, – старушка легонько похлопала морщинистой рукой по ноге, как обычно делают матери, укачивая своих детей. – Это ещё не горюшко. Горе-то пострашнее бывает. Вот боженька какое испытанье тебе подкинул – испытывает тебя завистью да ненавистью людской. Так ты не печалься, и это переживём. Помни: боженька тебе всегда помогать будет, недаром имя-то у тебя какое божественное…
– Как это «божественное»? – затихла девушка, села на кровати и обняла колени, приготовившись слушать.
– А вот так, – вздохнула бабушка, – Серафимами ангелы называются, они при боге всегда и людям помогают. Это самые чистые души. Вот имя у тебя тоже чистое, благочестивое. И ты такой будь.
– Я жить теперь не знаю как! Какая теперь я невеста? – шептала девушка, уткнувшись в коленки.
– Ну это ты зря. Ты уже и за Дмитрия всё решила! Он ещё не приехал, а ты отсель бежать готова!
– Люди высмеивают, пальцами тычут, такими срамными словами называют.
– О, Господи! Ты лучше поезжай учиться. Профессию получи. Не всю ведь жизнь коровам хвосты крутить?! – тяжело вздохнула Агафья, продолжая говорить в той же спокойной и ласковой манере: – Вскоре все обиды и горе забудутся, может, и в жизни устроишься. В другом мире и люди другие встретятся. Ну, конечно, будут и такие, как Глашка, но и хороших тоже много будет. Только ты сначала с Дмитрием поговори, всё-таки сговорились, он жених твой, может, он что решит. И тогда всё образуется. И будешь потом вспоминать, как слёзы вот тут лила!
Ещё долго они сидели в полутьме и разговаривали. Агафья успокаивала, рисуя счастливые картины будущего. Обессилев от рыданий и душевных страданий, Серафима уснула, а старушка укрыла её одеялом, поцеловала в светлую макушку, перекрестила, тихо прошептала короткую молитву и, кряхтя, направилась в свою комнатку.

26. ГДЕ ПРАВДА?

Через пару дней по сумеркам вернулись из командировки Дмитрий и Гришка. Были они усталыми, но весёлыми. Хотелось поделиться с роднёй, рассказать о своей поездке, о приключениях в дороге, но дома их встретили как-то хмуро. Дмитрий удивился, но расспрашивать не стал, кинул на скамью свои вещи и сказал, не садясь к столу:
– Я тут по делу схожу и скоро вернусь.
Отец с матерью заговорщицки переглянулись.
– Вечерять садись, небось голоден?.. – предложил широким жестом отец.
Дмитрий остановился, поразмыслил. По дому разносился запах свежесваренного борща, из печи веяло сладким ароматом свежего горячего хлеба. В животе нудно заурчало.
– Война войной, а обед по расписанию, – задорно улыбаясь, подметил Гришка, уже севший за стол и придвинувший к себе миску.
– Давай, мать, своего борща, – засучивая рукава кофты, деловито сказал парень Дмитрий.
Екатерина Алексеевна засуетилась на кухне, отец с сыновьями сидел за столом и хлебал суп, посматривая на старшего. 
– Как дела на работе? – обратился Захарка к братьям.
– Приключений было полно! – усмехнулся в усы Дмитрий. – Два раза не туда свернули и колесо пробили!
– А мы вас раньше ждали! Тут такое случилось! – таинственно, почти шёпотом, заговорил Захарка, но отец на него цыкнул:
– Погодь! Ты мне скажи, Митрий, удастся ли…

В этот момент входная дверь хлопнула и в дом зашла Нина Тимофеевна Некрасова с дочерью Глафирой. Завидев Дмитрия, сидящего за столом, с порога на него накинулась:
– Ах, ты паскудник! Ах, ты кобель! – она подскочила к парню и принялась лупить пухлой широкой ладонью по его спине.
Дмитрий в замешательстве сначала замер, втянув голову в плечи. Но долго не позволил себя бить, выскочил из-за стола и с удивительным проворством увернулся от очередного удара.
– Нина Тимофеевна, какой бес в вас вселился! – с хохотом проговорил он, снося на своём пути табуреты.

Выскользнув из кухни в зал, он продолжил уворачиваться от ударов разъярённой женщины, при этом весёлость и недоумение уступили место раздражению.
– Погодь, Тимофеевна! – поспешил за нежданной гостьей Матвей Егорыч, силясь перекричать её писклявый голосок. – Чего это ты в моём дому принялась сына моего лупасить?!

Разъярённая и порядком запыхавшаяся женщина остановилась, перевела на старика тяжёлый испепеляющий взгляд и, грозно сжав кулачки, приблизилась к главе семейства:
– Если ты не можешь воспитать сына, так дай я его вразумлю!
– Так не пойдёт, Тимофеевна! – ровным голосом сказала Екатерина Алексеевна. – Сядь за стол и всё расскажи толком. За что сердишься на сына? Что он натворил?
– «Натворил»! – возмущённо передразнивала она Екатерина Алексеевну. – Ты у дочери моей спроси, что твой сын натворил!  – и тут же шагнула к Дмитрию, грозя кулаками: – Ты пошто девку спортил? А? Кобилина ты проклятый!
Дмитрий бросил небрежный взгляд на Глашку. та жалась у двери и помалкивала, лицо её выражало страдание и стыд.
– Когда это я её спортил? – опешил парень, недоумённо оглядываясь на братьев, словно ища поддержку.

Те растерянно и робко посматривали на брата, но ни слова не вымолвили. Ольга от ужаса прикрыла рот ладошкой, в её глазах читалось замешательство.
– А он уже и не помнит! – не унимала гнев Тимофеевна.
– Так на свадьбе Гордея, – вклинилась Глашка, – к речке отвёл и надругался!
– Не было такого! – растерянно упорствовал Дмитрий.
В надежде сын посмотрел на отца. Матвей Егорыч помрачнел, сдвинул седые брови к переносью и взглянул на сына, ожидая вразумительного ответа.
– Как это не было? У меня пузо на лоб скоро полезет, а он твердит, что не было! – в негодовании вопила Глашка и размахивала руками. – Если бы не пил тогда, то вспомнил бы!
– Но я не помню подобного! Да и не водится за мной такого, чтоб я… это… как его…
Девушка резко обернулась и выпалила со злостью:
– Так что же, получается, я вру, так? Ребёнка своего не хочешь признавать?!
Дмитрий растерянно молчал. Нина Тимофеевна, немного успокоившись, пригрозила пальцем:
– Ты гляди, Матвеич, дочь свою в обиду не дам. Раз снасильничал, то пойду в милицию и заявление подам. А то сколько можно девок обижать?! Не может остепениться – пусть в тюрьме сидит! Там его быстренько вразумят!

С этими словами женщина развернулась, и направилась к выходу, за ней, гордо подняв голову, неторопливо пошагала Глашка, уже забывая о своём недавнем стыде.

Всё семейство Самохиных погрузилось в немое оцепенение. Дмитрий вынул пачку папирос, дрожащими руками вложил одну в рот и толкнул неловко плечом дверь, споткнулся об порог, громко выругался, в сенях саданулся лбом о низкий дверной проём, и, что-то бурча себе под нос, вышел на улицу. Гришка и Захарка решили не мозолить брату глаза и не докучать глупыми расспросами – видели, как опьяневший брат ушёл со свадьбы в сопровождении Глашки, и невольно сами поверили девушке и её матери, тут Димку не оправдаешь. В глубине души каждый из них понимал досаду брата, но заступаться за него не торопились…
Дмитрий долго стоял на крыльце и курил, потом сбежал по скрипучим рассохшимся ступеням и бесцельно пошёл по улице. Мысли его путались, в груди всё клокотало и кипело, он вообще не понимал, откуда Глашка взяла эту несуразицу, ведь не водился он с ней. Попытался припомнить тот далёкий вечер на свадьбе Гордея. Вспомнил, что Татьяна его злила и всё время с Мишкой заигрывала; вспомнил Серафиму в её голубом платьице и как танцевал с ней; вспомнил, что Глашка рядом крутилась, но не мог вспомнить, что куда-то с ней тайком уходил…

Он был в замешательстве и теперь даже представить себе не мог, как всё это расскажет Серафиме. Какими глазами она на него посмотрит?.. Так и Танька может последовать примеру подруги, и тоже заявление написать, и тоже его обвинить в «преступлении». От сбивчивых мыслей в голове стало тяжело и туманно.  В какой капкан угодил, не выберешься!

В темноте безлунной ночи ухала сова, где-то в траве громко стрекотали сверчки, звонко лаяли собаки, то тут, то там слышались негромкие людские голоса. В какой-то момент он захотел зайти в дом Агафьи, на в её окнах не было света. Он долго стоял возле калитки и думал, но всё же не решался постучать и разбудить Серафиму. Долго плутал по улицам, порывался зайти к Нетопырихе, но слушать её расспросы было противно до тошноты. Направился обратно. Дома ещё не ложились спать, во всех окнах горел свет. Приостановился и подумал: «Может, подождать, пока улягутся? Опять разговор начнут...» А говорить о Глашке ему совсем не хотелось: нелепо это, быть такого не могло! Но как правоту свою доказать? Ведь лицом словно в навозную кучу угодил.

Дмитрий с силой саданул ладошкой в ворота, получилось гулко, и потревоженные собаки яростно залаяли. Несколько подумав, решительно направился в мастерскую – уж лучше там заночевать, пока родные не успокоились, да и видеть никого не хотелось, на душе было мерзко. Дёрнул дверь, та не поддалась. Дёрнул ещё раз, что-то звякнуло. В темноте ощупал дверь и с изумлением понял, что мастерская закрыта на амбарный замок.

«Что это я, как паскудный кобель, поджав хвост, шкерюсь от бати? Чего мне стыдиться? За собой никакого греха не знаю. Чего мне бояться?» – и в глубокой уверенности в своей правоте парень вбежал по ступеням в дом, но не успел и порога перешагнуть, как отец принялся его нагайкой охаживать, да ругать на чём свет стоит:
– Ах ты, поганец! Чего натворил! Ну-ка, подь сюды! Взяли моду девок по сараям таскать и брюхатить! (Мать стояла в углу кухни и беззвучно плакала, прикрывая рот концом платка). Ты что сотворил с Глашкой? Куды нам теперь от сраму этого деваться? Вырос кобель на мою голову!

На сыпавшиеся удары Дмитрий ничего не отвечал, лишь прикрыл руками голову и стоял, как вкопанный. Хотя вмиг мог выхватить из отеческих рук нагайку, но не посмел: как-никак отец прав, за ним и сила.
Матвей Егорыч брался за нагайку только в самых крайних случаях, и этот случай был не просто крайний, а из ряда вон выходящий! Ярости старика не было предела – ведь предупреждал! Ведь просил, окаянного, остепениться, образумиться!

Закончив с экзекуцией, он мотнул под ноги плётку, в бессилии бухнулся на табурет, утёр мокрое потное лицо рукавом и уже сдавленно произнёс:
– Насильничал?
Дмитрий взглянул на родителя исподлобья и уверенно ответствовал:
– Когда это я насильничал? Всегда полюбовно…
Отец зыркнул:
– Цыц! – И усмехнулся в седые усы: – Всегда у него полюбовно, – и протянул уже с неким удовольствием: – Ко-бель.
Дмитрий чесал спину, угадывая те места, на которые попал тяжёлый шлепок нагайки, кряхтел от боли.
– Люба тебе девка? – стараясь как можно суровее, продолжал он.
Парень хмыкнул:
– Так я, бать, другую люблю.
– Любит он! Много у тебя любовей этих, а мне только раздор и склоки! Нас зачем позоришь? Сначала с Лидкой миловался, потом с Танькой, Серафимка тут ещё. Жили, горя не знали. А он вона что удумал! Теперь ещё и с Глашкой успел напроказить! Вот и женись теперь на ней!
Дмитрий выпрямился и резко рубанул:
– Я женюсь только на Серафиме. Не нужно мне сватать ни Глашку, ни Таньку. Сам, чай, разберусь.
Матвей Егорыч даже крякнул с досады, встал и выхватив из-под себя старый табурет, швырнул его в сердцах об пол, тот разлетелся в щепки, мать испуганно ахнула и отпрянула к стене, отец тяжело поднялся, не принимая от сыновей помощи.
– Сам? – выкрикнул он фальцетом. – Чай разобрался уж!
В воздухе между отцом и сыном, словно искрили молнии. Дмитрий ушёл, хлопнув дверью.
– Они заявление ходили подавать, – тихо проговорила Ольга.
Матвей Егорыч удивлённо посмотрел на дочь, посмевшей вдруг подать голос и зло ответил:
– Значит, не будет ихней свадьбы! – шагнул из кухни, но обернулся и с издёвкой бросил через плечо: – Или тоже брюхатая, а?!

                *     *     *

Ночевал Дмитрий у Гордея, но толком ничего не рассказывал, улёгся на топчан в углу избы, всю ночь провозился в постели, а рано утром встал и, ни слова не сказав, ушёл. Сразу пошёл к Агафье, но дом был заперт на замок. «Наверно, в Павловск с Серафимой уехали», – сонно подумал парень и отправился на работу, но на сердце было неспокойно.

На ферме на него все бабы странно стали коситься, перешёптывались, кто-то даже едко язвил. Глашка ходила королевой, высоко задрав подбородок: загодя праздновала свою победу.
«Уже и здесь растрепалась, – хмуро подумал Дмитрий, ощущая ту неловкость, которую теперь следовала за ним, как привязанная. – И не портил я её! Что за бред?!»

Он несколько раз обошёл коровник, где работала Серафима, расспросил женщин о ней, но все робко пожимали плечами. В полной растерянности, Дмитрий направился в правление, но позади послышался женский оклик. Матрёна махала ему рукой и неслась со всех ног: «Самохин, погодь маленько!» Дмитрий растерянно остановился и озадаченно почесал затылок:
– Ты чего, Матрёна, такая заполошная? Испужал кто?
Приблизившись, запыхавшаяся женщина немного перевела дух и прерывисто заговорила:
– Пока тебя не было… тут много чего случилось… Тебе не сказали, что ль? 

Она была ненамного старше Самохина, но производила впечатление взрослой и пожившей женщины. Ей шёл двадцать шестой год, растила сына в одиночку, хотя замужем никогда не была. Были смельчаки, которые посмеивались над Матрёной, но старались делать это тайно. Даже матёрые, повидавшие виды, мужики побаивались её из-за упрямого и прямолинейного нрава. За глаза ей придумывали обидные прозвища, потому что однажды она забеременела неизвестно от кого. Всем миром посчитали её блудливой и вскоре заклеймили «бобылкой», «перестаркой» и «нерядихой». Крепче всего прилипло прозвище «бобылка». Но Самохины досужие сплетни не слушали, не клеймили молодую мать, а наоборот, когда она схоронила старых родителей и осталась совершенно одна, без родни, всячески поддерживали её и помогали по-соседски.

Ожидая услышать сплетню о Глашке, Дмитрий долго настороженно смотрел на женщину, потом неспеша закурил и, выпуская облако дыма, пробурчал:
– Что не сказали?
– Избили её вместе с твоей сестрой, Марьей. Вскорости Серафима собралась и уехала.
Дмитрий на миг потерял дар речи, не ожидая таких новостей, которые должны были сразу по приезде ему поведать его родные, но почему-то не поведали. Всё волчком закружилось вокруг него, словно вот-вот почва из-под ног уйдёт, и он рухнет на землю, как подкошенный. Судорожно сглотнув, он хрипло переспросил:
– Марью и Серафиму избили? Кто?
– Это ты у сестры спрашивай, мне ничего неизвестно, – пожала плечами Матрёна, и, спохватившись, добавила: – Девчонки в тот вечер были сильно напуганы, словно смерть своими глазами увидели!
Дмитрий, ничего не сказав Матрёне, повернулся, уронив недокуренную папиросу под ноги, и сам не свой направился домой. По пути натолкнулся на друга Гордея и не своим голосом коротко приказал:
– Рассказывай, что случилось!
Гордей сразу понял, чего ждёт от него старый друг, и, тщательно подбирая слова, заговорил:
– Да что говорить-то… Так это произошло в день твоего отъезда. На речке её и твою сестру кто-то избил. Серафима про то никому ничего не рассказала.
– Кто избил, знаешь? – сдавлено произнёс Дмитрий.
Гордей мотнул кудрявой головой, но тут же спохватился:
– Сам я не знаю, так оно или нет, но от Глашки слышал, будто Серафиму вместе с Игорем на острове видели… Мол, на свидании. Ну, сам понимаешь. Может, и он…
– От Глашки? – резко прервал Дмитрий и рванул вон за ворота колхоза.
– Самохин! Куда опять лыжи навострил? А ну вернись! – кричал ему вдогонку председатель, вышедший на крыльцо конторы покурить, но парень даже не обернулся.

… Марья всполошилась сразу же, как вошёл брат: по лицу поняла, что по её душу пришёл. Дмитрий внимательно посмотрел на сестру, увидел ссадины на руках и ногах, которые она тщилась спрятать, неловко натягивая халат. Под тяжёлым взглядом брата было невыносимо находиться, Марья хотела выйти из-за стола, но не успела: брат одним движением усадил сестру на лавку и приказал:
– Ну, рассказывай!
Никого в доме не было, даже спесивых братьев, и защиту ждать было тоже не откуда. Девушка виновато опустила глаза, но молчала.
– Я жду, – нетерпеливо и зло процедил сквозь зубы брат, что ещё больше напугало девчонку.
– Мне сказали ничего тебе не говорить. Я не могу… – виновато пролепетала Марья и опустила большие зелёные глаза.
– Я жду, – более напористо сказал Дмитрий, взгляд его метал искры.
Было ясно: он из последних сил сдерживает нахлынувший на него гнев, и стоит лишь вымолвить неосторожное слово, как эта ярость хлынет наружу, и не дай бог попасться под его горячую руку…

Марья боялась брата в гневе и нехотя пересказала всё то, что ей пришлось пережить на пляже. После всего услышанного Дмитрий не помнил, как быстро преодолел расстояние от своего до Агафьиного дома. Когда впереди показался знакомые дом, сердце больно защемило. К счастью, старушка была дома, крутилась в палисаднике. Парень подошёл ближе и взволнованно окликнул:
– Здравствуй, бабушка! Поговорить бы нам!
Агафья разогнула больную спину, отряхнула от земли руки, посмотрела на парня с сожалением, покачала седой головой и грустно протянула, отворяя калитку:
– Ох, Дмитрий, Дмитрий… Ты зайди ко мне, нужно кое-что тебе передать…
Дмитрий стоял перед старушкой растерянный и не понимал, что она держит в руках. Она бережно переложила в его ладонь деньги, завёрнутые в василькового цвета платок, его подарок Серафиме:
– Сима просила передать тебе за помощь твою. Жаль, говорит, не пришлось пожить в своём домике.
Дмитрий как-то не осмысленно посмотрел на деньги, потом нахмурился, смял их и с остервенением бросил под ноги. Старушка с тревогой смотрела на него. Он перевёл суровый взгляд на Агафью, внимательно посмотрел в старушечье морщинистое лицо, словно выискивая тени лжи и хитрости, и подавлено спросил:
– Сама-то она где?
– Так нет её, уехала, родимая. В город подалась, – бабушка взяла пустое ведро и рассудительно и шёпотом докончила: – Вот что тебе скажу, парень. Многого она тебе сказать не могла, знала, что защищать будешь, но всё, что говорят – неправда, не верь. Но тот секрет не мой, значит, и говорить его не мне… Больше сказать ничего не могу, даже не выспрашивай.
Дмитрий изменился в лице, даже скулы побелели, желваки заходили ходуном. Рванулся к выходу, но старушка испуганно схватила его за руку и шёпотом торопливо заговорила:
– Она и мне ничего толком не рассказала. Одно скажу – заклевали её тут, сплетни с каждого угла летели. Смекнула я, что бедой пахнет, вот учиться и снарядила её… Обожди маленько, авось, образуется всё. Поутихнет.
Дмитрий вырвал свою руку из её слабых пальцев и ушёл, грозно громыхая подковками сапог. Агафья вдогонку только и выкрикнула:
– Глупостей не наделай! Если она не сказала, значит, и тебе не надо крови искать!

                *     *     *

Вечером к Самохиным явился участковый Леонид Максимович Ядринцев. Это был высокий крепкий мужчина, лет тридцати, с правильными чертами лица и хмурыми серыми глазами. Постучавшись несколько раз, он вошёл в избу, низко наклонившись в дверном проёме.

Вся семья собралась ужинать, но появление участкового не смутило и не обеспокоило главу семейства.
– Проходи, Максимыч, садись вечерять, – добродушно пригласил к столу Матвей Егорыч.
Мать принялась раскладывать на столе приборы, поставила тарелку супа, но нежданный гость остановил её одним лишь движением руки:
– Я пришёл вашу дочь подробнее опросить. Кое-что мне стало непонятно…
Марья испуганно вскинула глаза на отца. Тот, утерев усы и бороду от крошек и еды, степенно проговорил:
–  Опрашивай, коли требуется. Всё расскажет, как было.
За столом все присмирели, Марья покраснела до ушей и сидела, уткнувшись в тарелку, кусая до крови нижнюю губу.
– Нет, давайте сделаем так. Вы ужинайте, а я пойду покурю. Минут через пятнадцать и начнём. 
Леонид Максимович вышел на крыльцо. И не успела глухо хлопнуть дверь, как Дмитрий, не отрывая глаз от отца, сдержанно спросил:
– Может, объяснишь, что происходит? Мне ты сразу не удосужился рассказать! А это и меня касается тоже!
Отец, словно ждал этого вопроса, он кашлянул в кулак, обвёл всех сидящих властным взглядом, посмотрел холодно и несколько колюче на сына и вымолвил:
– Тут и говорить нечего. Невестушка твоя связалась с уголовником. Из-за неё этот мерзавец чуть сестру твою не убил.  Еле живая пришла тогда! Вот сейчас и разбираемся, что там у них произошло.
– А почему сразу мне всё не рассказали? К чему эти тайны? – сердился Дмитрий, резко встал из-за стола, чтобы уйти, но, подумав, всё-таки сдержал свой порыв.
– Никто от тебя и не таился. Но ты начал бы искать этого Игоря и спугнул бы его. Пусть милиция его разыскивает и обратно в тюрьму посадит, где ему и место, подлецу.
Дмитрий исподлобья посмотрел на отца, потом на Захарку и Ольгу, которые и полслова ему не сказали о произошедшем, те виновато опустили глаза, бросил колючий взгляд на мать, вздохнул, сел, пересиливая негодование, облокотился на столешницу и задумался.

Напряжённую тишину прервал скрип входной двери. Мать подскочила собирать со стола, Ольга принялась ей помогать. Участковый достал из планшетки бумагу и ручку, степенно уселся.
– Мария, ты указала, что явился некто Абрамов Игорь и кинулся на тебя драться?
– Да, – неуверенно кивнула девушка, бросив испуганный взгляд на отца, словно ища поддержку.
– Скажи мне, почему это вдруг он начал тебя бить? Ты что-то ему сказала? Или, может, до этого у вас потасовка была?
Девушка быстро заморгала, смущённо теребя рукав кофты, в глазах появились слёзы.
– Не надо бояться, расскажи всё по порядку. Так ты поможешь следствию… – по-доброму упрашивал её участковый.
Марья глубоко вздохнула, утёрла выступившие слёзы, вновь закусила губу и посмотрела на отца. Матвей Егорыч был невозмутим и даже не взглянул на дочь. Мать с тревогой замерла в углу кухни с полотенцем и кастрюлей в руках.
– Мы пошли на пляж…
– Мы? – громко переспросил участковый.
– Да, я и Серафима Найдёнова.
– Так, хорошо, – участковый что-то быстро записал на листе бумаги.
– День был жаркий, и мы пошли искупнуться. Мы всегда там купались, на песках. Спустя примерно полчаса на остров пришёл Игорь. Он мне велел идти прочь, а сам хотел о чём-то поговорить с Симой. Я отказалась. Почему-то напугалась за неё. Тогда Игорь стал гнать меня с острова и толкнул. Я ударилась головой. Когда очнулась, то нигде Серафимы не было. Я одна пришла домой.
Участковый, не перебивая девушку, записывал её показания, а, закончив писать, вновь спросил:
– То есть ты утверждаешь, что Игорь тебя не избивал, а лишь толкнул, отчего ты случайно ударилась?
Девушка кивнула и вновь опустила глаза. Леонид Максимович некоторое время думал, вертя карандаш в руке, пристально посмотрел на Дмитрия. Тот был внешне сдержан, но холодное спокойствие скрывало за собой глубокое негодование.
– Что стало с Серафимой, ты знаешь? – так же мягко спросил участковый.
Марья кивнула головой и хрипло проговорила:
– Уехала в город, кажется, поступать учиться…
– Нет, ты меня не поняла. Что случилось с девушкой в тот вечер, ты знаешь? – немного с раздражением проговорил он.
Марья вновь сделала над собой усилие и тихо ответила:
– Она вернулась домой избитая и напуганная, но ничего не рассказывала о случившемся. Только кричала… – девушка внезапно замолкла.
– Что кричала? – настороженно переспросил Леонид Максимович, заинтересовавшись внезапным испугом девушки.
Марья с тревогой посмотрела на брата. Он пристально, с прищуром не мигая смотрел на неё и ни одним движением мускулов лица не выдал своей злости:
– Кричала, что если мы в милицию пойдём, то… – судорожно сглотнула, – он Диму убьёт.
Дмитрий в этот момент тяжело вздохнул и откинулся спиной на стену, Марья вздрогнула и вновь покосилась на брата.
Участковый долго записывал слова Марьи и, не отрываясь от листа бумаги, невзначай спросил:
– Значит, Игорь только припугнул девушку, так? Никаких насильственных действий с ней не было?
При этих словах Дмитрий вздрогнул. Марья непонимающе посмотрела на Леонида Максимовича и неуверенно пожала плечами, а участковый продолжил:
– Так… Тогда я уточню в больнице про Серафиму Найдёнову… – и, уложив все бумаги в планшетку, обратился к главе семейства: – Это хорошо, что вы не замолчали этот инцидент. Игорь Абрамов, действительно, вор и опасный социальный элемент. Сейчас он в розыске. К сожалению, Найдёнова не написала заявление по поводу насилия… (При этих словах Дмитрий порывисто привстал, но, поймав на себе рассудительный взгляд участкового, тут же уселся на место). Во всяком случае, будем искать этого Абрамова.
Распрощавшись, Леонид Максимович быстро удалился, оставив после себя множество вопросов.
Дмитрий теперь уже не сдерживал своих порывов, он резко встал, кинул на родителей осуждающий взгляд и вызывающе бросил:
– Игорь её изнасиловал?
Отец хмуро взглянул на сына и покачал головой:
– Про то никто не знает. Она смолчала.
– Агафья знает? – чуть не вскричал от негодования парень.
– Вряд ли, она бы сказала… – тихо проговорила Екатерина Алексеевна, утирая платком катившиеся слёзы, Серафиму она жалела, как свою родную дочь.
Дмитрий кинулся к двери, обулся и выскочил прочь.



27. СПОРТИЛ ДЕВКУ – ЖЕНИСЬ

Глашка нарадоваться не могла такой прекрасной вести – соперницу враз извела и Дмитрия к себе намертво привязала. Но страх, что жених за блаженной увяжется, червяком точил её сердце. Вечером направилась просить помощи к бабушке Прасковье.
В селе её за глаза прозывали ведьмой, и неспроста. Жила она недалеко от старого элеватора, на месте которого ещё на заре советской власти располагалось старое кладбище. Прасковья Ефимовна жила одна с тех пор, как схоронила мужа ещё в войну, более никого не привечала, хотя даже в зрелости была столь же привлекательна, как и в молодости.

В свои семьдесят она была осаниста, держала голову гордо, ходила степенно. Лишь серебро прибавилось в косе, да морщинки пролегли по её некогда красивому лицу.

На краю её огорода пышно цвели яблони, те яблоньки давали плоды крупные, да сладкие. Прасковья частенько угощала уличных ребятишек этими яблочками. Да и вообще, вокруг её дома всегда всё цвело и росло, даже в засушливое лето. Но ходила в селе молва, ежели нерадивая хозяйка пустит Прасковью на участок да даст сорвать пёрышки луковые или яблочко наливное – не жди более приплода с того дерева или с той грядочки. Всё высохнет и выродится. Потому как слово она заветное знала. Этого люди и боялись, поэтому стороной обходили её дом, а если увидят её на улице, то старались быстрее пройти мимо неё.
Грохнув в сенцах дверьми, в избу внеслась запыхавшаяся и раскрасневшаяся Глашка. Прасковья сидела за столом и смотрела на улицу, перед ней стояла зажжённая свеча и блюдо с водой и хлебом.

– Чего неслась-то? – сердито спросила её Прасковья, потушив свечу морщинистой рукой.
– Мне помощь твоя нужна! – тяжело дыша, с порога проговорила внучка.
Бабка Прасковья встала из-за стола, взяла чашку с водой, скомкала кусок хлеба, прошла в сени, долго там что-то делала, гремела старыми чугунками, наконец вернулась и сердито ответила:
– Ты непраздна – ворожить нельзя. Обряд дитё покалечить может.
– Так ты же обряд тот сделаешь, а не я. Что здесь такого? А если он за блаженной увяжется? Если из деревни уедет вслед за ней? – последние слова выдались сдавленными, девушка не удержалась и всхлипнула.
– Не этим нужно парня держать, – глядя внучке в глаза, медленно проговорила Прасковья, сделав акцент на втором слове.
Глашка часто заморгала, обижено хмыкнула:
– А чем же тогда?
Старушка подошла к образам, трижды перекрестилась, повернулась к внучке и улыбнулась ровным рядком белых зубов:
– Так любовью.
Красавица сникла и медленно осела на лавку, понимая, что не видать ей бабкиной помощи, как своих ушей, а вместе с этим и Дмитрия не видать. Но безысходность сменилась надеждой:
– А когда рож;, поможешь? – голос звучал тихо и неуверенно.
– Там видно будет, – так же ровно, без тени эмоции, ответила Прасковья.

Обратно девушка плелась на ватных ногах. Проходя мимо двора Самохиных, с любопытством заглянула внутрь. Посреди двора стояла телега, конь топтался под навесом у люльки с душистым сеном, Дмитрий скидывал с телеги мешки с зерном на землю. Глашка тихонько подошла к дому, замерла у крыльца, невольно засмотревшись на жениха.  Пригожий был жених, красив и хорошо сложен. При каждом надсадном рывке мышцы под старой синей рубахой набухали, ходили волнами, растягивали ткань, казалось, чуть-чуть поведи он плечами и затрещит рубаха на спине. Вспомнилось ей, как в полупьяном бреду он обнимал её в рощице этими ручищами, так и млела она в горячих объятиях. «Ох, полежать бы ещё так с ним на холодной траве под стрекот сверчков», – мечтательно она закатила глаза и улыбнулась своей мысли.

Сейчас Глашка чувствовала себя победительницей: в неравном бою она всё же отвоевала парня, в которого была влюблена ещё со школы. Тогда каждый раз он старательно не замечал её намёков, каждый раз безразлично отводил от неё глаза или снисходительно улыбался её девичьим капризам, проказам и слезам. Она долго и упорно ждала его возвращения со службы, и никто не ведает, сколько было пролито слёз, когда он начал проявлять знаки внимания Наталье. Со злости Глашка даже отомстила девушке, толкнув её под копыта коня. (Не понимала, глупая, что за парней не воевать нужно). Дмитрий сильно ругался, а Глашка тайно радовалась своей победе над соперницей.

Тёплые воспоминания потревожил грохот дверей. Из сеней показался Матвей Егорыч. Утирая губы от кваса, он зычно окликнул сына:
– Ещё сенцо бы стаскал.
– Сделаю, – не оборачиваясь, хмуро пробасил в ответ парень.
Матвей Егорыч не придал значения тону Дмитрия, довольно крякнул и нырнул обратно в дом. Дмитрий обернулся в поисках вил и удивился, заприметив невесту:
– Ты что тут делаешь?
Глашка опешила, но нашлась быстро, что ответить:
– Соскучилась, – подплыла к ему павой, в глаза заглянула, улыбаясь. – А то ты всё не заходишь к нам…
– Некогда, – обрубил Дмитрий, – дел по горло. – Девушка недовольно скособочилась, хотела было обидеться, но парень грустно добавил: – Да и тебе, поди, некогда, ведь к свадьбе готовиться надо.
На радостях она подскочила к жениху, поцеловала в его щетинистую щёку и почувствовала, как он легонько скользнул рукой по спине, нежно придержал стан, довольно хмыкнул:
– Да я же весь грязный.
– Грязный – не калечный! – сверкнула зелёными глазищами и выбежала за ворота, махнув подолом цветастого платья.

В душе девушки таилась надежда, что парень выкинет эту жалостливую дурь из головы и забудет об убогой Серафиме, а немного погодя женится на ней, на руках её станет носить, ножки о землю не даст измарать, наряды будет ей покупать, домашней работой не обременит – хватит и того, что она с утра до ночи спину гнёт в колхозе. Стерпится-слюбится, как говорится, и он привыкнет к ней. А как подруги ей завидовать будут, ведь в богатом доме примостилась, завидного жениха окрутила! И будет он ей заступой от всех бед! И этот короткий поводок она будет держать крепко, из маленьких ручек никогда не выпустит.


                *     *     *

Недели понеслись друг за дружкой вприпрыжку. Дмитрий не оставлял мысли найти Серафиму. Однажды собрался в город по работе, пришёл к Агафье, чтобы выпытать адрес девушки, но старушка держала глухую оборону:
– Нет у меня ейного адреса. Чего пристал?
– А бабы говорят, что в институт она поступила. Это правда?
– Откель я знаю? Вот у баб своих и выспрашивай! Чего ко мне пришёл?
– Агафья, Христом богом прошу! Ну чего ты?! Мне перед тобой на колени, что ль, бухнуться?!
– Всуе имя бога не поминай! Грешно то! – буркнула старушка.
– Пойми, нам нужно поговорить. Не могу я всё так оставить! Она думает, что я её бросил, но это не так!
– Мне наказ был адреса её не говорить! Обижайся-не обижайся, не могу сказать! К тому же невеста у тебя на сносях, поговаривают. Да и жениться ты намерен.

Парень злился и на себя, и на отца, который вклинился со своим допотопным уставом в его жизнь, и на Глашку. Внешне он был холоден, а внутри всё бурлило от гнева.

Больше всего он ненавидел каждой своей клеточкой нелюдя, что сломал жизнь Серафиме. Всем стало ясно: у Дмитрия с Чернявым наметились особые счёты. Братья опасались, что он найдёт пакостника, тогда жди беды – голова у него горячая, может натворить страшных дел. Пару недель он не мог успокоиться, всё искал паскудника. Но вскоре понял, что Игорь уехал из села, и в каком направлении – никто сказать не мог, даже его былые дружки.

Надоедливо крутилась рядом Глаша, частенько заглядывала к нему, разговаривала о разных глупостях или просто сидела в мастерской и наблюдала, как подолгу до глубокой ночи он работает. и парень сам не понял, как стал помаленьку успокаиваться. Когда красавица его ласково уводила за собой на гулянья с молодёжью, он понемногу начинал забываться.
Однако Дмитрий с недоверием посматривал на её прыткость: не зря в селе поговаривали, что за ней толпы женихов крутились, как драчливые петухи, не уступая друг другу и устраивая потасовки. Мало ли кому она что пообещала, мало ли с кем в рощице любилась. Это отталкивало его от девушки, да и Серафима никак не забывалась. Он многое передумал, но всё же искал Серафиму, все справочные бюро и институты в городе обошёл, но безрезультатно. В конце концов согласился на свадьбу, хотя самому от себя было тошно: лгал себе и понимал это.

Отец с матерью стали готовиться к свадьбе сына, но хлопоты эти были безрадостными. Матвей Егорыч без конца наставлениями сыпал, мать недовольно молчала, против мужа слово боялась сказать. Вообще, в доме была тяжёлая и напряжённая атмосфера.
День ото дня Дмитрий становился всё смурнее и смурнее. Мать поначалу вздыхала, не зная, как подступиться к сыну с разговором, и однажды, уличив момент, тихонько подошла и приободрила:
– Ты не горюй. Найдётся она!

Парень, до того лежавший в оцепенении и уставившийся в потолок, перевёл на мать настороженный взгляд и упрекнул:
– Вы меня уже на Глашке жените…
– Сынок, мы переживаем за тебя. Дурными поступками не нужно своего имени пачкать!
– А кто сказал, что всё, что Глашка говорила – правда? Вы, что ж, свечку держали?
Мать покачала головой и проговорила с укором:
– Нам не нужно свечки держать. Ты сам должен за свои поступки отвечать. Не маленький уже!
– Однако всё за меня решили!
– Неспроста такое решение пришло, сам знаешь. Милицией не зря Тимофеевна грозила, – вздохнула она. – Сынок, отец не верит Серафиме: она наотрез отказалась рассказывать, что произошло на реке. А молодёжь видела её тем вечером в одном лишь купальнике. И что ж ты скажешь, увидев такое?
Дмитрий зыркнул на мать и резко бросил:
– Она не такая!
– Тут правды не доищешься. Никто не хочет её рассказывать! – осторожно уговаривала мать, и вдруг, понизив голос, проговорила: – В тот вечер она была у нас и на ней живого места не было. Такое случается, когда силой девку берут…
– Ты предлагаешь отказаться от неё? Даже если силой взяли… Она защиты искала, а её стали осуждать и смеяться над ней!
– Я ничего не предлагаю. Нужно узнать… Пусть милиция её расспросит.
– Значит, сам всё узнаю! – упорствовал сын.
Догадавшись, о чём подумал сын, Екатерина Алексеевна всплеснула руками и испуганно проговорила:
– Не ищи ты этого негодяя! Не нужно!
 Дмитрий отвернулся к стене, теперь было бесполезно взывать к его разуму – он всё решил.

                *     *     *

Настал октябрь, и Глаша, ласкаясь к жениху, мечтательно говорила о предстоящей свадьбе и как бы невзначай обронила:
– В марте прибавления ждём!
Он покачал головой и уставился в пол, уперев руки на колени:
– А если не люблю я тебя, как тогда быть?! Какая это тогда у нас семья получится?

Девушка опешила и, обиженная словами парня, выскочила из дома.
Конечно, на следующий день прибежала мать Глаши. Вновь на весь двор устроила громкую ругань, называла Дмитрия «кобелём паскудным», грозила милицией и тюрьмой, жаловалась Матвею Егорычу, что сын его обесчестил девку, обрюхатил и бросил. Матвей и сам был не рад, что сын его связался с Глашкой Некрасовой. Вот с какой-нибудь другой бы лучше, но только бы не с ней. Все знали, что Некрасовы душу умели вынуть и об пол растереть и всегда своего добивались. Однако, памятуя дедов наказ детей своих не бросать и быть добрым отцом своему потомству, всё же решил приструнить парня, говорил по-мужски, без обиняков:
– Раз спортил девку, так женись! Дитё не позволю бросить!
– Так в том-то и дело, не помню я, чтоб было у меня с ней что-то! – упирался парень и не сдавал своих позиций.
– Коль не веришь, то ищи свидетелей, чтоб они поведали, с кем любовалась и когда. Не надуло же ей ребёнка! А люди языкастые, всегда кто-то да обмолвится, с кем её да где видели. А не сможешь найти – так уж дело верное, значит, твой.
Парень негодовал:
– Ну и как же я свидетелей искать буду? Всех гостей со свадьбы опрашивать, что ли? Так на смех всё село подымит: «Самохин закобелился, уже сам не помнит, с кем миловался!»
– Ты не серчай на отца, – тихо подсела к сыну мать и нежно провела тёплой рукой по его русым кудрям. – Есть верный способ узнать, твоего ли ребёночка Глашка носит или нет. – Дмитрий в надежде посмотрел на мать, а она вкрадчиво продолжила: – У всех Самохиных на темени при рождении есть родимое пятно с пятак величиной. Его ни с чем не спутаешь. И у тебя есть, и у братьев твоих, и у сестёр. По семейной легенде после того, как местная ведунья Акулина сняла порчу с прабабки Павлинки, такая отметина, как оберег, стала появляться на темени каждого Самохина.

Дмитрий выслушал мать, немного успокоился, вскоре смирился с решением отца, но понимал, что это перемирие ненадолго: минет срок, и правда всплывёт, стоит лишь взглянуть на ребёнка. Оставалось набраться терпения и ждать…

28. ВЕРНУТЬ ДОЛЖОК

В начале декабря окончательно встал лёд. Вновь за реку потянулись длинной вереницей машины.  Самохины тоже направились за сеном.

Солнце низко висело над горизонтом, обещая вот-вот закатиться за грань мёрзлой сибирской земли. К тому времени Дмитрий с Гришкой делали уже последний рейс, возвращаясь к инским покосам на неутомимом стареньком колхозном газике.
На середине пути им встретилась знакомая фигура, шедшая навстречу. Дмитрий притормозил, пригляделся. Приблизившись, даже в сумерках уходящего дня не трудно было узнать намертво врезавшееся в память мерзкое слащавое лицо.

Гришка дёрнул брата за рукав и с тревогой в голосе проговорил:
– Слышь, не вздумай!
Дмитрий стряхнул его руку и спокойно ответил:
– Сиди пока здесь, я быстро.

Спрыгнув с подножки, он подождал, пока человек поравняется с ним. Человек шёл, не поднимая глаз, пряча лицо от мороза в высокий ворот полушубка. Почуяв звериным нутром неладное, испуганно поднял глаза: перед ним стоял Самохин, смотрел недобро, выжидающе, щурясь от искристого снега. В машине сидел его брат – недобрый знак, если двое на одного вздумают кинуться. Игорь подумал было уйти обратно, но сообразил, что по дороге бесполезно бежать – тут же догонят, дело нехитрое, а то и раскатают его забубённую жизнь по снежной инской дорожке. Броситься в чащу, пробираться по сугробам… Но куда? В округе леса и болота, сгинешь и глазом не успеешь моргнуть. По всему было видно, что Самохин не собирался с ним разговаривать.
–  Чего тебе? – надменно бросил Чернявый.
– Должок надо тебе вернуть! – недобро и угрожающе оскалился Дмитрий.
Лицо Игоря вдруг стало холодным и презрительным, улыбка вновь придала этому надменному выражению слащавость:
– А-а! Ты про девку свою?! Ну извини, не удержался. Так… ей понравилось, разве не рассказывала тебе? Она так извива…

Но не успел Игорь договорить, как увесистый кулак сшиб его с ног. Он растянулся на дороге и безжизненно замер. Казачок не шёл добивать лежачего, ждал, когда сам себя на ноги поднимет. Подранок приподнялся, встряхнул смоляными кудрями, запорошенными снегом, перевалился на бок, отплевываясь от крови, встал, пошатываясь, и стряхнув снежную пыль с чёрного полушубка, оскалил окровавленный рот в издевательской усмешке:
– Жалко, больше не видел её.
Дмитрий шагнул к нему ещё раз ударить, но тут же охнул, поздно спохватившись. По наитию слегка крутнувшись на пятках, почувствовал, как скользнула рука с ножом, лезвие по касательной задело грудь, чиркнуло, распоров кофту и оставив кровавую борозду. Секунды… и рубаха заметно набрякла, удар пришёлся чуть пониже сердца, но из раны бешено выталкивалась жизнь. Серая, связанная материнскими руками кофта быстро пропитывалась тёмно-алой кровью.

Второго удара не последовало: парень коротким движением выбил нож, который улетел далеко в рыхлый сугроб. Затем он шагнул к обидчику и с ходу ударил кулаком в грудь чуть ниже рёбер. Игорь охнул, скорчился и закашлялся. От второго удара в челюсть он завалился навзничь и затих. Дмитрий не хотел его убивать, но решил хорошенько проучить, чтобы тот больше не причинял людям зла.
 
Из машины выскочил встревоженный Гришка – брат не велел, но ужас гнал его к нему на помощь.
Пока Игорь лежал на снежной дороге, безжизненно вытянутый, словно в мёртвом оцепенении, Дмитрий стоял над ним и ждал: отпускать противника он не хотел. На краткий миг парень отвлёкся и не заметил, как недобиток ловким движением вынул из голенища сапога ещё один нож, гораздо длиннее и опаснее предыдущего скл;дника. Он кувыркнулся в сторону, взметнулся на ноги, перехватил нож обратным хватом, присел и приготовился к нападению. Былая уверенность и наглый оскал слетели с окровавленного лица Чернявого; появилось напряжённое выжидание и злость. Отчаянным звериным движением он кинулся на Дмитрия, целясь в основание шеи. Движимый страхом, он решил убить противника.

Но удар скользнул по руке и, вывернув из кисти оружие, Дмитрий приблизился вплотную. В следующий миг последовал удар в грудь. Игорь не успел шагнуть назад и устоять, рухнул как подкошенный. В следующий миг Игорь вскочил на ноги и бросился к нему, чтобы сбить с ног, но не рассчитал сил. Дмитрий ловко увернулся и завалил на снег варнака, тот взметнул ногами искристый снег, послышался хруст костей. Чернявый взвыл от боли и потерял сознание.
Дмитрий, чувствуя, что в глазах его меркнет свет и гаснет сознание, интуитивно нашарил рукой рану, она отозвалась болью, стиснув до скрежета зубы, он шагнул к брату.

Он устало и виновато взглянул на Гришку, хотел было подобрать рядом валявшийся нож, но тяжело охнул и завалился на колено. Гришка не дал ему упасть, без натуги взвалил на себя старшего, испуганно озираясь на окровавленное пятно на его груди.
– Оставить его тут, и дело с концом! – зло выпалил он.
– Давай его в кузов! И… возвращаемся домой… – выдохнул сипло Дмитрий и послушно поплёлся, ведомый братом.
… Весь обратный путь Гришка с тревогой поглядывал на брата, придерживающего у раны набрякшую от крови тряпку.
– Прижечь надо было, – с досадой бормотал младший. – Вернее бы остановили кровь.
Дмитрий смотрел вдаль и ничего не говорил – что сделано, то сделано, обратно не вернёшь.
– Вот попадёт же от бати! – сокрушался Гришка. – Ведь упрекнёт, что не уберёг, что не вмешался, позволил схлестнуться с этим!
Дмитрий повернулся и улыбнулся, чуть обнажив зубы:
– Ещё не хватало тебе лезть. То моя печаль, не твоя.
– Ты только не спи! Я быстро! Я сейчас! Скоро уже!

В душе Дмитрий был рад, что эта долгожданная встреча произошла. Теперь он чувствовал глубокий покой и был уверен, что Чернявый больше никогда никого не сможет обидеть. Перед глазами всё плыло, он прикрыл устало веки и запрокинул голову, а Гришка выжимал из машины всю мощь, взлетая на кочках, напирал грудью на руль, ловко объезжая высокие торосы на реке. До деревни оставалось пару километров…