Рассказ о селе Староюрьево

Там, где кончается привычная земля и начинается тоскливое, бескрайнее поле, над которым ветер поёт свою однообразную, жутковатую песню, — там, в самой глубине этого простора, есть место, которое называется Староюрьево. Но когда подходишь к нему, сначала не видишь ни изб, ни крестов. Сначала видишь лес. Юрьев лес. Он стоит чёрной, насупленной стеной, будто бы не лес вовсе, а кто-то огромный и древний, кто помнит ещё татарскую саблю и звон копыт. И стоял старый, корявый дуб на краю Юрьева леса. Он — свидетель всего.
И кажется: не человек поселился подле него, а сам лес впустил человека на короткую, милостивую передышку. В год 1643-й от Рождества Христова, когда на Москве ещё не отзвенели медные колокола в честь государя Михаила Фёдоровича, пришли сюда служилые люди. Пришли не от хорошей жизни — от великой нужды и великого страха. Ибо с юга, из Дикого поля, ползла тьма: ногайцы, крымчаки, а то и сам шайтан-султан. И велели им поставить Козловскую черту — вал, ров, надолбы, а при них — сторожу. Так родилось селение, названное по лесу — Юрьевым. Ни топора, ни сохи поначалу не слышно было; слышен был только натянутый лук да скрип седла.
А лес шумел. Шумел глухо, угрюмо, как человек, который знает нечто такое, чего знать не следует. И казалось первому поселенцу, что в этом шуме — голоса всех, кто придёт после, все стоны и все радости, все пожары и все ярмарки. Ибо лес был живой. Он помнил, как в 1812 году от этого места отделились выселки — ушли люди на новую землю, а старую назвали Старым Юрьевом. Имя приросло, как мозоль к руке пахаря. И уже не смыть.

Век девятнадцатый. О, это уже не воинский стан, не дымная землянка! Здесь, в Староюрьеве, забилось торговое сердце. Еженедельные базары! Четыре ярмарки в год! Представьте себе: снег ли, грязь ли — а на площади гомон, лошадиное ржанье, бабы с калачами, мужики в армяках, хитрый купец в картузе. Звон медяков, смех, матюги, слеза. Всё смешалось — и великое, и ничтожное. А главное — хлеб. Русский хлеб, который растили на чёрной, жирной, как деготь, земле. В 1901 году только со станции Староюрьево отгрузили 593 тысячи пудов. Тысячи пудов! Это не просто цифра — это горы зерна, это пот, мозоли, бессонные ночи. И кирпич здесь жгли — красный, звонкий, такой, что из него можно было строить и церкви, и амбары. Казалось, сама земля горит под ногами — кирпичным жаром, хлебным паром.
Земская больница, школа, почта, телеграф, кредитное товарищество, ветеринарный пункт, частная аптека — чего только не было в этом, казалось бы, глухом селе! И люди жили сытнее иного уездного города. Но... есть всегда это «но». Тёмная вода под яркой пеной. Кто-то богател, кто-то пропивал последнюю лошадь. У церкви Михаила Архангела, каменной, пятиглавой (построена в 1893-м, на деньги прихожан), всегда толпились нищие. Они тянули руки к тем, кто выходил из лавок с покупками. И колокол звонил — басом, утробно, будто вздыхал над всей этой суетой. И лес, старый Юрьев лес, теперь стоял уже не стеною, а опушкой — поредел, уступил место полям. Но корни его уходили в такую глубину, где ещё спали кости первых сторожей.

А потом пришло время, когда слова теряют смысл. Потому что слово «пожар» — это одно, когда горит овин. А другое — когда горит душа народа. В 1935 году загорелся храм Михаила Архангела. Говорят, не сам загорелся — кто-то помог. Красный петух пропел на колокольне, и полетели искры в ночное небо, как пьяные, безумные звёзды. Два года ещё стояли обгоревшие стены — чёрные, страшные, с пустыми глазницами окон. А в 1937-м их разобрали до основания. На том месте потом был пустырь. И люди ходили стороной, крестились украдкой, в кулак. Что осталось? Пепел. Но не только пепел. Уцелела усадьба Фёдора Никифоровича Плевако — того самого, «московского златоуста», адвоката, перед которым дрожали и прокуроры, и сенаторы. Он здесь родился? Нет, но имение его было здесь. И теперь стоят руины — стены с провалившимися окнами, крапива в человеческий рост, и ветер гудит в трубе, как голос самого Плевако, произносящий речь перед невидимым судом. «Господа присяжные заседатели!» — шепчет ветер. И тишина.
Но русский человек не может жить без молитвы. В 1997 году начали собирать деньги на новый храм. Копейками, рублями, пенсиями. Строили долго, с надрывом, как строят только у нас — всем миром. И в 2011 году поднялись белые стены, и засияли кресты. Храм Михаила Архангела — снова на том же месте? Нет, чуть рядом. Но душа его — та же. Входишь туда и чувствуешь: здесь плакали, здесь надеялись, здесь забывали о боли. И старый лес, он тоже молится — своими ветвями, как свечами.

Есть такие люди, которые не умирают. Они остаются в воздухе, в запахе полыни, в скрипе половиц. Староюрьевская земля родила их — и они осветили её на всю Россию.
Алексей Николаевич Верстовский. Композитор. Тот самый, что написал «Аскольдову могилу» и романсы, от которых замирает сердце. Его имение — «Растов сад» — находилось здесь. И когда ночью зацветают яблони, кажется, что кто-то невидимый водит смычком по струнам. Это он, Алексей Николаевич, вспоминает свою жизнь. А может быть, это просто ветер.
Фёдор Никифорович Плевако. О нём мы уже говорили. Но стоит добавить: в его усадьбе теперь музей? Нет, не музей — руины. Но руины иногда говорят больше, чем парадные залы. Присядьте на замшелый камень, закройте глаза — и услышите: «Ваш подзащитный не виноват, ибо виновата сама жизнь». И вы поверите.
Александр Иванович Новиков. Писатель, просветитель. Он открывал школы для крестьян — тогда, когда это казалось диковинкой. Вам смешно? А он ездил по грязным дорогам, уговаривал мужиков: «Отдайте сына в ученье, он вам хлебом отплатит». И отдавали. И выросли люди, которые потом читали самого Новикова и плакали над его книгами.
Ф.В. Юдаков — полный Георгиевский кавалер. Т.Ф. Куделина — Герой Социалистического Труда. В.И. Шульчев — поэт. Все они — голоса одного хора. Хора, который поёт песню о земле, о селе, о том, как трудно и сладко жить на этой грешной, прекрасной, вечно страдающей и вечно воскресающей русской земле.

Помните старый дуб на краю Юрьева леса? Он всё ещё стоит. Его корни ушли глубоко, в самую толщу времени — в 1643 год, в 1812-й, в 1935-й, в 1997-й. Его ветви тянутся в небо, как чьи-то руки. И если приложить ухо к шершавой коре, можно услышать. Шумят базары. Звенят монеты. Плачет младенец в зыбке. Гремит орган в храме. Скрипит перо Плевако над бумагой. Верстовский наигрывает мелодию на фортепиано, которое давно рассыпалось в прах. И над всем этим — звон колокола нового храма. Того самого, что построили на пепле.
А старый дуб — стоит молча. Он видел всё. Он помнит даже то, что люди забыли. И когда вы уйдёте, он будет стоять. И шуметь. И ждать. Ибо нет конца у истории села Староюрьева. Она — как степная дорога: уходит за горизонт, а там — новая боль, новая радость, новый день.