Куренёвы

Мне было лет десять, когда на нашей улице появился новый дом с новой судьбой.
До этого там жили немцы — тихие, аккуратные, с ровными грядками и белыми занавесками. А потом вдруг ставни закрылись, двор опустел, и дом какое-то время стоял настороженно, будто ждал, кто в нём снова зажжёт свет.
И однажды утром к воротам подъехал грузовик.
В степном городке это всегда событие.
Любой шум — уже новость.
Я ещё только собиралась выйти во двор, как из-за угла, как всегда вихрем, вылетела Иринка.
— Люда! Ты слышала?! Ты видела?! У нас новые соседи!
И, не дожидаясь ответа, схватила меня за руку и потащила.
Во дворе стояли узлы, баулы, чемоданы, какие-то табуретки вверх ножками, перевязанные верёвкой. Пахло пылью, соляркой и свежесрубленными досками. Дом будто вывернули наизнанку.
А в палисаднике уже крутились дети — такие же любопытные, как и мы.
Так мы и познакомились.
Старшая — Валентина, серьёзная, аккуратная, с косой.
Потом Татьяна — смешливая, с ямочками на щеках.
И младший — Виктор, вихрастый, с вечно сбитыми коленками.
Они смотрели на нас так же внимательно, как мы на них.
Минуты две молчали.
Потом Валя достала из кармана горсть сушёной черёмухи.
— Хотите?
Мы, конечно, хотели.
Я до сих пор помню этот вкус — терпкий, сладковатый, с лёгкой горчинкой. Нам казалось, что это какое-то невероятное лакомство, лучше любых конфет.
Естественно, на этом наше знакомство не закончилось.
Любопытство повело нас дальше — прямо в дом.
А там — хаос.
Вещи в узлах, подушки без наволочек, кастрюли в тазах, одеяла на полу. Всё не на месте, всё временно.
Но для нас это был настоящий клад.
Мы открывали ящики, заглядывали в сумки, трогали всё подряд, совали носы куда только можно.
— Ой, дивіться, дівчатка, не лазьте скрізь! — раздался мягкий, но строгий голос.
Это была хозяйка дома — тётя Стеша.
Тогда она нам показалась грозной. Прикрикнула — и мы сразу притихли.
Но очень быстро выяснилось, что сердиться она просто не умела.
Она была удивительно тёплая.
Такие люди будто светятся изнутри.
Высокая, худенькая, в платочке, с вечно занятыми руками. То тесто месит, то бельё полощет, то грядки поливает. И всё — с какой-то особенной заботой, будто гладит мир.
Она разговаривала с лёгким украинским акцентом.
— Та йдіть, дітки, зараз пиріжків дам…
— Не біжи, впадеш…
— Ой, мої ж ви хороші…
Эти слова звучали как песня.
Она всех жалела, всех кормила, всех укутывала.
На детей смотрела так, будто каждый — самое большое сокровище на свете. Поправит воротник, пригладит волосы, лишний раз спросит:
— Ти не змерз? Їсти хочеш?
И дом у неё был живой.
Чистый, пахнущий хлебом, жареным луком, молоком. Даже занавески казались мягче.
Казалось, стены дышат теплом.
Дядя Саша был её полной противоположностью.
Громкий, широкий, с раскатистым голосом.
Он всё время покрикивал:
— Эй, вы там! Потише!
Если мы по вечерам сидели на брёвнах под окнами и хохотали, форточка резко распахивалась:
— А ну-ка быстро по домам! Спать не даёте!
Мы разлетались, как воробьи.
Но стоило ему оказаться в хорошем настроении — добрее человека было не найти.
Он шутил, рассказывал байки, изображал кого-нибудь из соседей так смешно, что мы катались по траве от смеха.
А главное — у него был мотоцикл с люлькой.
Настоящее сокровище.
Он сажал нас по очереди и вёз к реке — к нашей степной реке Жабай.
Дорога туда шла через пыльную степь, ковыль трепал по ногам, ветер свистел в ушах, а мы визжали от счастья.
Вода в Жабае была прохладная, тёмная, с глинистым дном. Именно там я впервые по-настоящему поплыла — неловко, по-собачьи, но сама.
Дядя Саша стоял по пояс в воде и кричал:
— Давай, Людка! Не бойся! Вода держит!
И правда — держала.
А потом мы возвращались домой уставшие, загорелые, с песком в волосах.
И тётя Стеша уже ждала.
На столе — миска вареников, горячие пирожки, молоко, огурцы.
— Сідайте, дітки, їжте…
И кормила так, будто мы все её собственные.
Никогда не спрашивала, чьи мы. Просто — дети.
Сейчас, вспоминая их дом, я понимаю: там жила настоящая семейная идиллия.
Без громких слов.
Без показного счастья.
Просто любовь — в мелочах.
В том, как мама поправляет сыну шапку.
Как отец ворчит, но всё равно везёт нас на речку.
Как пахнет свежим хлебом вечером.
Как светится окно в сумерках.
Эта семья оставила во мне тёплый, тихий след.
Как будто кусочек их дома я до сих пор ношу где-то внутри — вместе с запахом пирожков, пылью степной дороги и детским смехом под форточкой.
Наверное, именно поэтому я так тонко чувствовала разницу между домами. У каждого — свой запах, свой голос, своё тепло. И самым особенным для меня всегда оставался бабушкин дом — далеко, в Украине.