Поезд в детство

В детстве бабушка часто забирала нас летом из пыльного степного городка в цветущую садами Украину. Мы с братом и с бабушкой трое суток ехали в трясущемся вагоне, и всё нам нравилось.
За окном медленно плыли степи — выжженные солнцем, бескрайние, с редкими посадками тополей, которые стояли как солдаты вдоль путей. Иногда мелькали крошечные станции с облупленными названиями, деревянные домики с огородами и одинокими коровами. Вечером закат разливался алым морем по горизонту, и стекло вагона отражало наши лица — сонные, счастливые, перепачканные крошками.
Старый плацкартный вагон жил своей особенной жизнью. Металлические подстаканники звенели о столики, пахло чаем, варёными яйцами, колбасой и чем-то железнодорожным — смесью пыли, металла и дорожного ветра. Двери хлопали, кто-то шептался, кто-то играл в карты. Проводница шуршала бельём и строго напоминала не высовываться из окна.
Мы с братом постоянно дрались за место на второй полке, но он всегда побеждал — он был старше меня на три года и сильнее на целую вечность. Я обиженно залезала на нижнюю, но всё равно тайком любовалась видом с его высоты.
Особенно помнится бабушкина запечённая в духовке домашняя курочка. Это были не «ножки Буша» и не безвкусное мясо бройлера. Это было произведение искусства. Кожица — румяная, с золотистыми пузырьками, чуть хрустящая. Под ней — нежное, сочное мясо, пропитанное чесноком, перцем и каким-то особым бабушкиным теплом. Когда бабушка разворачивала пергамент, аромат наполнял весь отсек, и даже строгая проводница заглядывала с одобрением.
Двое суток пролетали незаметно. Но на третий день, когда поезд медленно въезжал на длинный мост через Волгу, происходило самое интересное. Вода внизу казалась бесконечной, тёмно-синей, с серебристыми бликами. Колёса грохотали особенно громко, вагон слегка покачивался, и в груди что-то замирало — как будто мы пересекали границу между обычной жизнью и чудом.
После моста начиналось нетерпение. Хотелось скорее приехать, выйти из вагона, вдохнуть другой воздух.
Поезд «Барнаул — Днепропетровск» прибывал ночью. За час до остановки проводница будила нас, и мы сидели сонные, но возбуждённые, прижавшись к окну. Мимо проплывали редкие фонари, тёмные силуэты домов.
— Красноград! — звучало наконец.
Перрон был тихим, с жёлтыми лампами под козырьком вокзала. Ночной воздух — густой, сладковатый, совсем не степной. Вдалеке шуршали листья, а над платформой нависали огромные ивы. Их длинные ветви опускались почти до земли, будто они накрывали город мягким зелёным одеялом.
Нам приходилось полночи сидеть на вокзале. Чемоданы служили нам креслами, бабушка укутывала нас платками. И только с рассветом начинали ходить автобусы и редкие такси, и мы ехали почти на другой конец города.
Дом у бабушки был небольшой, тогда ещё «под соломенной стрехой», с глиняным полом в верандочке. Но что там дом! Главное — сад.
Огромный, цветущий, живой. Малинник тянулся вдоль забора, густой, колючий, с тёплыми ягодами, которые мы ели прямо с куста. Яблони — антоновка с терпким запахом, белый налив — прозрачный, почти светящийся на солнце. Сливы — фиолетовые, с матовым налётом. Груши — медовые, тяжёлые. И самое главное — черешня. Красная — сладкая, как варенье, и жёлтая — нежная, почти янтарная. Это был целый мир, в котором можно было заблудиться и не хотеть возвращаться.
В начале сада, возле дома, стояла раскидистая яблоня белый налив. Под ней мы устроили летнюю кухню на воздухе. Самодельный рукомойник с холодной водой, старенький стол и лавки. По утрам здесь шипела сковорода.
Яичница была простая — яйца от своих кур, густые, с ярко-оранжевыми желтками. К ним — свежий хлеб, молоко в стеклянной бутылке и соль в маленькой щербатой солонке. Запах жареного лука и яиц разносился по всему саду. Слетались воробьи, важничали скворцы, где-то в листве перекликались горлицы. Пчёлы гудели над цветами, и казалось, что весь мир просыпается вместе с нами.
Тогда в доме ещё не была проведена вода, и я всегда бегала за прабабушкой Ксенией на колонку. Это был особый ритуал. Колонка находилась в конце улицы. Прабабушка брала большое ведро, а я — маленький железный бидончик. Она шла вперёд неторопливо, прямо, а я семенила следом, стараясь не отстать.
Назад мы шли медленно. Вода плескалась, ведро тяжело покачивалось в её руке, а мой бидончик казался мне почти таким же важным. Соседи улыбались:
— Растёт помощница!
И я шла гордая, счастливая, чувствуя себя нужной.
Наверное, именно там, среди ив, яблонь и утренней яичницы под белым наливом, я впервые поняла, что счастье — это не что-то большое и далёкое. Оно пахнет черешней, горячим хлебом и холодной водой из колонки.
Но лето заканчивалось. Поезд увозил нас обратно в степь. И тогда начиналось ожидание — тихое, терпеливое. Потому что связь с тем садом не обрывалась. Она приезжала к нам в фанерных коробках.