Стокгольмский синдром в центре Одессы Глава 39

39.  С новыми комплексами на свободу!



Путь в тюрьму вышел недолгим, что, в общем-то, не удивительно. Хотя весьма утомительным. Передышки, на которую мы рассчитывали, завалившись на мягкие тюки, не вышло. Старый ГАЗик рычал и нервно трясся, натужно трогаясь с перекрестков. Прохудившаяся выхлопная труба, не скупясь, душила нас отработанными газами. Но все это отходило на второй план от предчувствия того, что едем в место печальное, хоть и не столь отдаленное.

                *   *   *

Как не крути, но придется о нём поподробней. При всей своей неказистости, местечко действительно было примечательным. По обе стороны основной транспортной артерии, соединявший центр со спальными районами, располагались два не самых веселых заведения, в которые никто из горожан добровольно попадать не стремился. А именно: тюрьма да кладбище. Среди наблюдательных и острых на язык одесситов бытовала загадка: справа сидят, слева лежат, а посерединке висят. Имелся ввиду именно описываемый участок дороги: с сидящими по одну сторону заключенными, лежащими с другого бока покойниками и висящими по середине в набитом общественном транспорте, относительно здравствующими и в связи с этим спешащими на службу гражданами. Такая вот метаморфоза здешнего градостроительства или Гоголевщина в чистом виде.

                *   *   *

За двойными воротами и тщательными досмотрами мы оказались в огромном дворе производственного комбината ИТК-2. Водитель развернул фургон, уперев его заднюю дверь в ворота приземистого склада. К нам был представлен невысокого росточка часовой с автоматом и дородная женщина - сержант внутренней службы, в наглаженном кителе с высоко задранным бюстом. Немолодое ее лицо излучало ответственность с элементами усталости. Из-под форменного берета выбивалась гуталинового цвета челка, жидкий хвостик аналогичной масти свисал позади. Ей предстояло принять товар по описи, не допустив посторонних лиц к запыленному транспортному средству.

                *   *   *

Выпрыгнув из будки, мы огляделись. Романыч тут же оживился. Выяснилось, что данная часть тюрьмы - женская. Завершалась рабочая смена и готовилось построение. Дамы в одинаковых косынках и стеганных безрукавках незамедлительно проявили к нам неподдельный интерес. Нас отделяла дистанция метров в сорок и высоченная металлическая ограда с колючей проволокой поверху.

Угнетённый мрачностью здешнего ландшафта, я старался не глядеть по сторонам. Романыч же словно не замечал его. Потом он признается, что его активность была своего рода протестом увиденному, психозом высшего порядка. А пока он раздухарился, всем естеством устремляясь к загомонившей толпе. Мне показалась, что наша контролёрша даже слегка обиделась, машинально прикрикнув на женщин за забором.

Если на базе роль шута раздражала и нервировала Романыча, то здесь он упивался ею сполна. Видимо, дорогой сюда успел осознать и раскусить сей незамысловатый, на первый взгляд, образ. Теперь стоило ждать от него того самого балагана. Цирка-шапито. Ведь чего только не совершишь ради восхищений. По заверениям того же стармеха: «Когда публика ждет, тут и штаны с себя снимешь».

Однако разгрузку никто не отменял, и мы принялись за дело. Носить тюки приходилось через площадку на соседний склад. Картинно взваливая их на плечи, Романыч глубоко приседал, словно под непосильной ношей. Затем гусиным шагом, кряхтя и картинно смахивая пот, волочил к открытым настежь дверям хранилища. Спотыкался, пару раз падал, хватался за поясницу. Одним словом, делал всё то, чем забавляет клоун щедрую на смех малышню. Женщина-контролёр предосудительно покачивала головой. Григорий Семеныч, задрав очки на лоб, разводил руками. Часовой исподтишка хихикал.

Со стороны это выглядело как ответный визит представителей психушки к принудительно исправляемым подшефным. По ту сторону арены реагировали живо, разве что не свистели и не хлопали, видимо, опасаясь наказания. «А вы напрасно радуетесь! Они вам такую работенку подкинули, глаза повылазят!» - попыталась охладить их фривольный настрой надзирательница. Судя по всему, швеям-заключенным предстояло отпарывать все элементы псевдо украшательства, возвращая нелепым пижамам некое подобие тюремных роб.

Романыч тем временем перешел на пантомиму «Пылкий Дон Жуан!» Публика отвечала бурно, но неоднозначно. За их реакцией крылась напускная бравада, бунтарство толпы, минутная победа над гнетущей повседневностью. Не уверен, что стармех решился бы сейчас оказаться на их половине еще и без охраны. Хотя хорохорился и виду не подавал.

Моя же неуравновешенная психика выбрала иную форму защиты - я старался не смотреть им в глаза, бесхитростно полагая, что подобная «страусиная» тактика убережет меня от их участи в дальнейшем. Уж больно атмосфера была гнетущей. Казалось, ограничение свобод коснулись всего вокруг, не исключая даже неба. Дышалось тяжело, как на высокогорье.

Разгрузка между тем шла своим чередом, и вскоре будка опустела. Товаровед с учетчицей скрылись в конторке, сверяя накладные. Опершись на фургон, Романыч закурил. Я присел на ступеньку.

Махнув в подсобке на пару с контролершей по стопарю, Григорий Семенович заметно повеселел, обрадовав, что назад порожняком не поедем. За соседней дверью нас ожидали стеллажи с картонными коробками.

- Странно, чем тюрьма может поделиться с приличными людьми? – высказал удивление Романыч, - Неужто кандалами?
- Не балагурь! Футболки повезем. И поменьше вопросов, - закусывая потреблённый магарыч раздавленной в ладони сушкой, охладил его любознательный пыл раскрасневшийся Семеныч.

                *   *   *

Самое время вернуться к нашему делу, проясняя суть очередного этапа аферы.
Если неискушенному гражданину кажется, что в бизнесе важна расчетливость и способность рискнуть, то бывалый делец твердо заверит, что самое главное - все же вовремя остановиться. Именно этого умения с чутьем категорически не хватало завпроизводством бытового комбината ИТК-2 капитану конвойной службы Ерошкину Борису Матвеевичу.

Поставив на поток пошив нижнего мужского белья, а именно трикотажных маек и сатиновых трусов, он вскоре позабыл, что руководимое им предприятие обязано обеспечивать полный ассортимент одежды отбывающего на исправлении контингента. На память повлияла всё та же пресловутая выгода.

Оказалось, что при «правильном» крое и толковых швеях-мотористках можно из сэкономленного сырья варганить вполне приличные футболки. Вещь практичная и нужная. Мужчина в майке – типичный семьянин с поводом для насмешек. Тот же субъект, но уже в футболке – самостоятельная подтянутая особь с претензией на уважение. А с освоением воротничка, подпёртого тремя пуговицами на планке, продукция и вовсе приобрела все атрибуты респектабельности, получив основания именоваться в узких кругах людей, регулярно перелистывающих заграничные журналы мод, как - поло. Вот только подводила ткань. Выгадывать доводилось из того, что отпускали для осужденных. А для них высший сорт был не по заслугам.

Не берусь судить, коим образом реализовывался сей товар и какой имелся в этом интерес, только ударились они в их производство передовыми темпами, без оглядки на поставленные задачи. И всё шло как нельзя лучше. Если бы…

Что для тюремного начальства может быть страшнее бунта или побега? Разумеется, ревизия. По счастью, на этот раз она не была внезапной. Ехали из главка проверять выполнение плана, в котором на фоне нижнего белья значилась еще и «форма летняя, повседневная». Перед глазами капитана замаячило увольнение с дальнейшим переодеванием все в ту же злосчастную тюремную робу.

Тут-то и припомнилась эта забавная история с партией авангардных пижам, отвергнутых притязательным заказчиком. Первая же встреча не на шутку озабоченного хозяйственника с терявшим было надежду Славентием ознаменовалась полным взаимопониманием с проблесками спасения. «Эти дурацкие ленточки отпорем. На карман шильдик с фамилией заключенного пришпандорим и сгодится! Во всяком случае, лучше служебное несоответствие, чем смена места службы на место отбывания!» таким дальновидно-выстраданным выводом завершил бизнесмен-надзиратель осмотр уставшего от насмешек манекена.

Поскольку живыми деньгами капитан-бытовик не располагал или попросту скрывал их, сговорились за многострадальные пижамы рассчитаться футболками, которые мы, собственно говоря, теперь и грузим.

               *   *   *

В помещении склада было сыро и душно. Пахло деревом струганных стеллажей и мешковиной. Погрузка велась из двери в дверь, на глаза осужденных не попадая. Я таскал по две коробки сразу, упрощая контроль настырной даме. Романыч укладывал их внутри фургона, то и дело поглядывая в окно, не разошлась ли публика. Процесс выходил максимально незатейливым и вскоре был завершен.

- У тебя посудина найдется? – обратился к шоферу Романыч, отряхивая руки.
- Стакан имеешь ввиду? – уточнил тот, тюкая носком ботинка задний баллон грузовика.

- Чего-нибудь пообъемней. Пивка хотелось бы рвануть.
- Резиновое ведро сгодится? - без тени издевательства предложил водила.

- Да ты в него, небось, бензин льешь? – вытирая пот с лица, возмутился стармех.
- Ни боже мой! - оправдывался водитель, - Чаще квасок для аварийной бригады таскаю.

- Что за бригада такая? Язвенники, что ли? – задрав брови, изобразил искреннее удивление Романыч.
- Зачем язвенники? – подернул плечами мужик, - Квасок для запивки. Работники горводоканала на пивко не размениваются. Им чего покрепче наливай.

- Ясно. Толковые, видать, ребята.
- Не то слово!

- Гони тогда свою резиновую тару. Сколько в нее лезет то? – одобрительно хлопнул шофера по плечу Романыч.
- Семь литров, - развел руками тот.

- Годится! – просиял стармех, - сразу перед кладбищем в переулок сверни и у пивнухи тормозни, будь другом.
- Сделаем! – согласился водила, доставая из-за спинки сидения черное плоское ведро.

               *   *   *

- Девоньки, бабоньки, женщины! Как же мне не хочется с вами расставаться! - кричал Романыч с подножки фургона, щедро расточая воздушные поцелуи на строившихся в колонны заключенных.
- А ты явку с повинной оформи, глядишь, и свидимся, - ответствовали ему из толпы, - Тогда уж залюбим до смерти. Только держись!
- Именно о такой кончине я и мечтаю! – не унимался стармех, прикрывая дверь.

Я с недоумением глядел на него. Буйная гусарская удаль казалась мне неуместной. Ведь за напускной грубостью и бравадой этих женщин скрывалась неизмеримо глубокая тоска по самой жизни, которую далеко не всем удастся начать заново. Она отчетливо читалась по их тусклым глазам и обмякшим осанкам. Не знаю, отчего Романыч не хотел замечать этого.

 - Страшная картина бытия, - посерьезнел он, когда после тщательных проверок тронулся ГАЗон, - лишь за ворота выехали - и совсем другая жизнь. Иные запросы, мечты и радости. А там все общее, не исключая надежд. Зачем нас Славентий сюда макнул, не знаешь? Да и я, как дурак, разгулялся,  – он охватил голову руками и зажмурил глаза.

Впервые за этот суматошный день настроением и чувствами я был солидарен с ним. Нас пару раз качнуло, и фургон выбрался из переулка.

- Просто вынужден был себя так вести, - оправдываясь, бурчал стармех, - иначе меня бы стошнило. Я свой организм знаю.

- Духота жуткая. Может, переоденемся, - предложил я, желая избавиться от тягостного облачения и прервать возникшую неловкость.

- Нам еще разгружаться. Погоди, я сейчас пивка организую. Надо загасить гадкое послевкусие, - отряхивая ведро, оживился стармех.