ДвоюРодные. Глава пятая. Кетчупные цыгане

Глава пятая. Кетчупные цыгане

В июле 2000 года в деревне стояла плотная жара. В доме бабушки Мани наступило то самое редкое время, когда взрослых не было дома.

За три года «почти что родства» Петя и Соня научились не просто терпеть друг друга. Прошлое лето с его «театром» Кати не прошло даром. Они, к всеобщему удивлению, нашли общий язык. Не дружеский, пожалуй, но нейтрально-деловой. Они могли вместе гонять мяч во дворе, молча копаться в одной песочнице. Петя показывал ей стрекоз, а она, преодолевая страх, смотрела. Она, в свою очередь, научила его двум хитрым способам складывания бумажного самолётика. Они были как два солдата после перемирия: ещё не товарищи, но уже и не враги, осторожно изучающие демаркационную линию.

Но эта линия была зыбкой. И в такие вот душные, пустые от взрослых дни, когда делать было решительно нечего, Петю начинало разбирать. Скука для него была хуже наказания. А Соня хотя и чувствовала себя здесь уже почти своей, в тишине старого дома всё равно немного побаивалась. Дом жил своей жизнью: скрипел половицами, постанывал балками. И вот сегодня, наблюдая, как она, раскрашивая принцессу у окна, вздрагивает при очередном скрипе, Петя почувствовал знакомый, почти забытый за год зуд. Не злости даже, а азарта. Ему вдруг дико захотелось пошалить. Не вместе поиграть, а именно пошалить. Нарушить этот слишком уж спокойный, скучный порядок. Вернуть себе на миг то острое чувство власти, когда она смотрела на него круглыми от страха глазами.

Он, устроившись на широкой кровати, с наслаждением наблюдал за ней. Он знал, что простые страшилки про бабайку уже не работали. Но «цыгане». Это было гениально и проверено.

— Они приходят тихо-тихо, — говорил он, будто открывая страшную тайну, — Никто не услышит, пока не станет поздно.

Соня каждый раз мысленно дорисовывала картину: цыгане уводят её, страшная злая женщина крепко держит её за руку и тащит куда-то в темноту. Петя, сам того не ведая, бил точно в цель: он угрожал не только её свободе, но и хрупкому, только что обретённому чувству безопасности.

Это срабатывало. Но сегодня, глядя на её побледневшие костяшки пальцев, сжимающих фломастер, Петя почувствовал не триумф, а ту же скуку. Одно и то же. Что-то внутри ёкнуло от досады: только-только научились нормально общаться, а он опять за своё. Но остановиться уже не мог — маховик дразнилки был запущен.

— Слышишь? — сказал он вдруг, не отрываясь от вида за окном. Голос у него был ровный, почти будничный, но с привычной, натренированной зловещей ноткой. — Это цыгане. Стучатся. Сейчас придут и заберут тебя.

Соня замерла с фломастером в руке. Старые страхи ожили в одно мгновение. Ей действительно почудился стук. Не явный, а приглушённый, будто кто-то царапается в толстые дубовые доски снаружи.

— Нет! — звонко, уже с дрожью в голосе, выкрикнула она. — Ты всё врёшь!
Но ноги сами собой поджались под табуретку. Разум понимал, что дверь на крюк заперта, но воображение уже рисовало тёмные лица за стеклом.

Петя, удовлетворившись реакцией, выдержал паузу. Но ожидаемого удовольствия не последовало — только пустота и стыдливый осадок. Картинка завершилась, и стало скучно.

— Ладно, — махнул он рукой, внезапно соскучившись по более простым, человеческим удовольствиям. — Никого там нет. Успокойся. Пойдём поедим, что ли.

С облегчением, граничащим со слабостью, Соня сползла с табуретки и поплелась за ним на кухню, плотно притворив за собой дверь в горенку. Петя уже хозяйски копошился у печки.

— Что тут у нас? — провозгласил он. — Ага, макароны. Остывшие. Будешь?
— Буду, — торопливо согласилась Соня, готовая есть хоть сырую картошку, лишь бы он перестал.

Петя наложил макарон в две жестяные миски.

— Безвкусно, — констатировал он. — Пойдём кетчуп возьмём.

Какие макароны без кетчупа? А вот кетчуп, густой и кисло-сладкий, хранился не тут. Баночка стояла в шкафу на «мосту» — так в этом доме испокон веков называли длинный, тёмный, неотапливаемый коридор, соединявший избу с клетью. Летом там было прохладно, а зимой — морозно, как на улице.

Они вышли на мост. Единственное маленькое оконце почти не пропускало свет, и от сыроватого, древесного запаха старого сруба снова стало не по себе. Петя, стараясь не показывать вида, быстро отыскал на полке шкафа заветную стеклянную банку с красным содержимым. Он взял её в руки.

И в тот же миг раздался звук.

БАХ-БАХ!

Громкий, резкий, безусловно живой. Не скрип, не шорох, а именно двойной удар — будто кто-то могучий и нетерпеливый ломится в дверь.

Мысли Пети пронеслись вихрем, холодным и ясным: «Цыгане. Настоящие. Я их выдумал, и они пришли». Его детская фантазия обернулась против него. Ужас был абсолютным, потому что он впервые почувствовал тяжесть настоящей, хоть и вымышленной, ответственности.

— ААААА! — раздался вопль не Сони, а Пети. Его бравада испарилась без следа. Он рванул с места, банка с кетчупом всё ещё в руке, и помчался обратно в избу, к спасительной двери в горенку.

Но дверь была закрыта. Та самая дверь, которую Соня, выходя, заботливо притворила. Петя, не останавливаясь и не соображая, врезался в неё всем весом. Раздался глухой удар, звон разбитого стекла и звук чего-то мягкого и хлюпающего.
Соня окаменела на месте, в полумраке моста. В голове пронеслись все Петькины страшилки. Её сердце колотилось где-то в горле.

— Это я! Бабушка! Откройте, ребятишки! — донёсся снаружи знакомый, слегка раздражённый голос. Это был не разбойный свист, а обыденный оклик бабушки Мани. Она, видимо, вернулась с огорода и стучала в сенях калошами, отряхивая землю.

Волна такого сильного, такого сладкого облегчения нахлынула на Соню, что ноги стали ватными. Она спустилась по ступенькам в сени и, с трудом сдвинув железный крюк, отворила дверь.

Бабушка Маня вошла, стряхивая с передника пыльцу. Её взгляд скользнул по сеням, поднялся по лестнице на мост... и застыл. Лицо её отразило целую палитру: шок от алого апокалипсиса, мгновенное понимание, глубокое облегчение («слава Богу, не кровь») и, наконец, прорезавшаяся сквозь всё это усталая, почти нежная усмешка.
Соня повернулась, следуя за её взглядом.

На самом верху лестницы стоял Петя. В густом, ярко-красном кетчупе. Львиная доля содержимого разбитой банки украшала его руки и футболку. Алый поток стекал по зеленым шортам, щедрыми брызгами лежал на половике. В руке он всё ещё сжимал горлышко банки. Вид у него был одновременно потрясённый и нелепо-виноватый.

Сначала Соню охватил страх за последствия. А потом, глядя на это красное, растерянное привидение, она не смогла сдержаться. Тихий смешок вырвался у неё, потом другой, и вот она уже хохотала, прислонившись к стене, давясь и плача от смеха.

Пете, увидевшему бабушку, тоже стало не до страхов. Он фыркнул, глянув на свои перемазанные руки, и неуверенно ухмыльнулся.

Бабушка вздохнула, все возможные нотации утонули в усмешке:

— Ох, художники... И что это за цыгане такие кетчупные объявились?

Попало, конечно, обоим. Строгий запрет на купание в речке до конца недели. И беспощадное обязательство: Соне — отмыть все испачканные половики, Пете — дверь, косяк и стену. Работали они молча, оба воняющие кетчупом и несчастные.

Петя, скрипя тряпкой, вдруг фыркнул:
— Зато теперь я как индеец. Боевая раскраска.
Соня неожиданно отозвалась:
— Не индеец, а помидор.
— Сама ты помидор, — беззлобно буркнул Петя, но углы его губ дёрнулись.
Он помолчал, скребя одно и то же место.
— Глупости я про цыган говорил, — пробормотал он в пол. — Их тут нет.
Соня замерла, а потом тихо, но чётко сказала:
— Я знаю.

Они переглянулись — он, весь в разводах, она — с покрасневшими от усердия руками — и оба одновременно сдержанно хмыкнули. Сонины руки болели, но в этой боли была странная ясность. Вот он, страх — алый, липкий, кислый. Его не нужно бояться — его нужно скрести и отжимать. Петя чувствовал, как с каждой красной полосой на дереве сходит не только кетчуп, но и часть того напряжённого, злого образа, который он годами выстраивал перед ней. Быть покрытым кетчупом — это глупо. Но быть глупыми вместе — уже не так стыдно.

На следующее утро, за завтраком, Петя, ковыряя кашу и не глядя на Соню, сказал:

— Я на речку иду. Удочки проверять. Хочешь — иди.

Предложение было брошено небрежно, будто ему было всё равно. Но Соня, подумав секунду, кивнула:

— Ладно.

Их совместная рыбалка не была весёлой авантюрой. Они мало разговаривали. Петя возился со снастями, Соня сидела на берегу и мочила ноги. Но это молчание было мирным.

Петя поймал маленького пескаря. Он посмотрел на серебристую рыбёшку, потом на Соню. Её глаза были широко раскрыты — от любопытства. Раньше он бы стал дразнить. Сейчас же ему просто не хотелось. Он показал ей пескаря.

— И что теперь мы будем с ним делать? — спросила она.
— Он маленький, — пожал плечами Петя.

Он аккуратно снял пескаря с крючка и опустил ладонь в воду. Рыбёшка замерла на секунду, а затем метнулась в глубину.

Соня смотрела на это. Она впервые видела его сосредоточенным и серьёзным не для того, чтобы что-то сломать, а просто делающим что-то. И ей это вдруг показалось правильным. Хорошим. Ему же страшно захотелось, чтобы она увидела в нём не того, кто только берёт и пугает, а того, кто может и отпустить. Не для того, чтобы понравиться. А просто потому, что сейчас, после вчерашнего позора, это казалось единственно правильным. Это был его первый настоящий подарок ей. Не шишка, не лягушка, не спектакль. Тишина и право маленькой рыбки на жизнь.

Они вернулись домой к обеду, не наловив ничего. И хотя они снова разошлись по своим углам, что-то невидимое изменилось. Стена между ними не рухнула, но в ней появилась первая, крошечная брешь. Брешь, через которую теперь мог пробиться луч не вражды, а простого совместного существования.