Зап-ки Сл-ля. Кн3. Горьк хдеб сл-ля. Хабаровск 6

«Отрезвление» по возвращении из санатория было тяжёлым. Хоть и ожидал что-то подобное, в душе всё же надеялся на лучшее.
В моё отсутствие Косыгин С.В. тоже не работал. Отдыхал. Сергей Фёдорович Родичев мне потом рассказал, что конец декабря и начало января Сергей Васильевич прогулял, а затем «от Вашего имени попросил меня расписаться декабрём» и говорит мне: «Сергей Фёдорович! Будем джентльменами. Не говорите Завгороднему… Косыгин – джентльмен удачи… Хотя сам пожаловался на меня Субочеву, будто я затягиваю время!»
Но это не все новости, которые мне предстояло узнать от Родичева С.Ф. Оказалось, за моей спиной Косыгин С.В. творил непотребное. Приезжала мать Родичева С.Ф. и через Косыгина С.В. передавала что-то в камеру сыну.
Так Родичев интересовался: «Появился ли Косыгин. У него где-то электробритва моя, которую привезла мать, щётка и крем сапожный…». Эту бритву Косыгин С.В. Родичеву С.Ф. так и не вернул. Присвоил. Поднимать шум мне было не с руки. Обвинили бы во всём руководителя группы, то есть меня, хотя я знать об этом ничего не знал. Так и сказал Родичеву: без меня (минуя меня) договаривались - я за собой каких-либо обязательств не чувствую.
Наверное, он мне до конца не верил:
- Анатолий Иванович, а красной икрой в баночках он с Вами не делился?
Я признался, что, когда болел мой сын, я покупал у Косыгина пару банок икры. Он как раз приехал из Уссурийска. Сказал, что купил там.
- Анатолий Иванович! Эту икру мне привезла мать. Косыгин должен был передать её мне в камеру, а он её присвоил. Теперь вижу, что даже продавал её Вам. Наглость неописуемая!

Наглость, действительно, была неописуемая. Проверив его работу за время моего отсутствия, я в сердцах написал на папке с представленными документами: «Типичная работа батрака. Причём батрака-подёнщика, который не заинтересован в конечном результате, и думает только о том, как бы прокантоваться по времени». Под каждым словом готов подписаться и сейчас.
Этот же негодяй не постеснялся ниже написать свои сентенции: «Типичные заметки мудака, который думает, на кого бы перевалить работу и подставить вместо себя».
Моему терпению пришёл конец. С Косыгиным пришлось расстаться (так же как и с майором Булычевым). Всё одно от них обоих толку для дела не было. Гляди, натворили бы ещё чего. Люди-то без совести.
Дали мне в помощь старшего лейтенанта Олега Дуна. Он, хоть дела не знал и должным опытом следственной работы не располагал, но был порядочным.
 
Теперь и у руководства ВПО не осталось иллюзий, что в продлённый срок дело никак не может быть закончено. Выпускать обвиняемых из-под стражи тоже было нельзя. Это было равносильно развалу дела. Оставалось только просить о продлении срока стражи на 10-15-й месяцы в Президиуме Верховного Совета СССР. Я должен был убедить в этом и ГВП, и Президиум Верховного Совета СССР, поэтому срочно подготовил соответствующее ходатайство и вылетел в Москву. Один. Никто из руководства со мной ехать не пожелал.
Но в ГВП ко мне отнеслись очень доброжелательно. Здесь были настоящие профессионалы. Они сразу увидели масштаб дела и объём проделанной мной работы. Одних экспертиз (криминалистических, почерковедческих, товароведческих, судебно-психиатрических, судебно-бухгалтерских) было проведено 139. Более 1500 допросов, 200 очных ставок, ста выемок, 35 обысков, 10 следственных экспериментов, 15 осмотров.
Не возникло вопроса, нужно ли продлевать срок стражи.
И в Президиуме Верховного Совета СССР претензий и каких-либо вопросов ко мне не возникло.

Время нахождения в ГВП я использовал для ознакомления с расследуемыми следователями ГВП делами. Запомнилось одно дело в отношении директора одной из школ Ставрополья. В виду особой важности дела его передали для расследования в ГВП. В возглавляемой негодяем школе стали пропадать подростки. Долго не могли найти виновного, а потом электрик школы в какой-то неиспользуемой ёмкости под электрощит обнаружил несколько видеокассет, на которых были сняты сцены убийства детей (эти кассеты мне посмотреть не дали, и, слава Богу). Сам негодяй при осмотре видеотеки заявил следователям, что «это смотреть нельзя». Он выбирал жертву, устанавливал с ней психологический контакт, потом предлагал сняться в фильме о пионерах-героях. Ребёнок считал, что всё понарошку, и соглашался. А нелюдь жёг детей на костре, вешал, резал и всё это снимал на плёнку, чтобы потом просматривать.
В детстве он стал свидетелем одного такого убийства. Какой-то немец изуверски умертвил его брата. Он наблюдал за всем из-под кровати, куда спрятался. Перед лицом его сверкали начищенные до блеска сапоги палача.
Когда он (учитель) потом умертвлял детей, он тоже следил за тем, чтобы обувь у жертв была тщательно начищена, и фиксировал этот момент при съёмке сцены убийства. По понятной причине информация об этом деле была тщательно засекречена. Нигде в прессе о деле ничего не сообщалось.

Моё письмо в Развильное (17.01.86 г., г. Москва):
Здравствуйте, мама, папа, Лариса и Саша! Я в Москве. Как я уже писал, пока я был в санатории, дело практически не делалось. Изучив по приезде материалы, я понял, что к 5 февраля закончить дело невозможно. Чтобы не выпускать моих подопечных из-под стражи, срочно было возбуждено ходатайство перед Президиумом Верховного Совета СССР о продлении срока содержания их под стражей, и я выехал сюда поддерживать это ходатайство, а вернее – доказывать необходимость продления срока. 21 января возвращаюсь в Хабаровск. Когда закончу дело, не знаю. Мои жулики саботируют, затягивают следствие. Прокурор ещё раз подтвердил, что я свои оставшиеся три недели отпуска отгуляю после окончания дела, поэтому буду стараться скорей его закончить. Пока у меня всё. Дома по-прежнему, без особых изменений. Всего вам хорошего. До свидания. Толик

 

 




Моё письмо в Развильное (12.02.86 г.):
Здравствуйте, мама, папа, Лара, Саша!
У нас, в общем, всё по-прежнему: я долбусь с делом, Денис всё так же мучит нас своей учёбой, Наташка время от времени сопливит.
Таня вывихнула ногу, трудно ходить, сидит дома.
Сказать, когда смогу быть дома, не могу. Домой могу поехать после окончания дела, а когда это будет, трудно сказать. Одного человека из группы уже забрали, вернее выгнал сам. Всё равно не работал. Только свои дела пытался устроить за моей спиной. Другой уходит на днях и тоже, в принципе, не жалко – два года я с ним мучусь, бездельник, каких ещё поискать. Остаётся у меня один человек, молодой следователь, с ним мне и придётся завершать дело. Одним словом, как в той поговорке: «Сам, сам, потом – один», не за кого спрятаться, основную тяжесть придётся брать на себя.
Что-то плохо я от вас получаю письма.
Ещё после приезда из санатория 5-6 января я выслал вам и Люде нашу фотографию из Шмаковки. До сих пор о получении этой фотографии от вас сообщений нет.
К твоему дню рождения Таня выслала бандероль, я – телеграмму. И опять нет сообщения о получении.
Неделю назад направил бандероль папе к 23 февраля (заблаговременно).
Неужели почта до сих пор не вручила вам вышеназванного?!
От Люды вообще письма идут очень редко, раз в три месяца. Что с ней?
Да, с папиной бандеролью я вам выслал фотографию Наташки.
Погода у нас солнечная, морозная, но чувствуется, что скоро весна.
Пока у меня всё.
Всего вам хорошего.
До свидания.
Толик

 

 


По возвращении из Москвы я, «засучив рукава», принялся доводить дело до ума. Срок «стражи» мне продлили на полгода. Надеяться на новое продление не приходилось. Установил сам для себя вехи, когда должен быть завершён тот или иной этап. Причём, один месяц определил, как НЗ, то есть рассчитал всю работу завершить к 5 июля 1986 года. Конечно, это не получилось, но всё же в срок дело было закончено и направлено в трибунал.
В своём письмо родным от 01.03.86 г. я признавался, что «устал я так, как никогда не уставал».

Моё письмо в Развильное (01.03.86 г.):
Здравствуйте, мама, папа, Лариса, Саша!
У меня всё по-прежнему. В отпуск пойду, как закончу дело, а когда закончу, не знаю. Я уж писал, какие у меня помощники. Да, и начальство спрашивает всё только с меня, я же всё охватить не могу – барахтаюсь, как лягушка, попавшая в молоко: авось собьёт масло и выйдет на волю. Субботы у нас все рабочие, а в обычные дни, если уйдёшь в 19 часов, то прокурор указывает, что очень рано. Безобразие, а молчишь. У меня к концу дня глаза сильно болят (да, собственно, они и с утра, как у рака, опухшие), голова и шея (весь день приходится печатать документы).
Дома тоже не отдохнёшь. Квартирка маленькая, Денис с Наташкой устраивают скачки. Приготовление им уроков – это каторга какая-то. Татьяна все нервы с ним потеряла. Тупой – дальше некуда и ленивый. Думать не хочет, сам за уроки никогда не возьмётся. Приготовление уроков у нас начинается поздно вечером, когда я с Татьяной приходим с работы. Допоздна продолжается нервотрёпка, хуже, чем на работе. И так каждый день.
Убрать в комнате, со стола, даже свои учебники или форму не может. Несколько раз приходится напоминать об этом, кричать, чтобы сделал.
Одним словом, устал я так, как никогда не уставал, да и Татьяна тоже. Если б было кому оставить детей, хотя бы на воскресенье, чтобы побродить по городу, куда-то сходить, одним словом – побыть без забот. Да, и в отпуск хотелось бы съездить без них. Я уже писал, что в Шмаковке у нас не санаторий был, а какой-то кошмар. Наташка хоть маленькая, но Денис-то здоровенный. Я себя уже в этом возрасте помню. Уж должен жалеть родителей. Пытался ему объяснять, что если он не уберёт в комнате, то это надо будет делать матери, а она и так устаёт… Ничего не действует. Просишь не шуметь, когда придёшь уставшим – тоже без толку, он своё – гы-гы, да гы-гы. Всё бы игрался. Очень уж эгоистичный. Заставишь убирать разбросанные игрушки, начинает орать на Наталью: «Давай тоже убирай!». Та орёт. Одним словом – дурдом.
Ну, ладно об этом.
Мам, я ещё в начале января высылал вам с Людой по цветной фотографии из Шмаковки. Люда уже получила. А от вас сообщения об этом нет. Я её высылал в папиной книге «Хризантемы у тюремной стены». Напишите, получили или нет.
Поздравляю вас с Ларисой с праздником. Желаю всего самого хорошего.
Как хотелось бы побыть дома, вскопать полисадники, поковыряться в земле.
Заканчиваю. До свидания.
Толик


 

 

 
Ударно трудиться «подталкивали» ещё два обстоятельства.

24 марта истекал срок на присвоение мне очередного воинского звания «подполковник юстиции». Понятно, что хотелось его получить без задержки. И, надо отдать должное, Иван Фёдорович не стал «выдавливать» из меня последнее. Видел, что работаю на пределе возможного. Заблаговременно (12 февраля) он подписал представление на присвоение мне звания. В этот же день отвёз представление на визирование в политуправление округа, а затем представление было направлено в ГВП, и 4 марта его завизировал Врио Главного военного прокурора генерал-майор юстиции Парфёнов. Лишнюю неделю представление «провалялось» только в ГлавПУре (работникам военной юстиции звание присваивал Начальник Главного политического управления ВС СССР). Звание мне присвоили 31.03.86 г.
Мама отреагировала на это так: «Поздравляю, сыночек. Ты эту звездочку законно заслужил. Она тебе очень трудно досталась» (письмо мамы от 05.05.86 г.).
 
 
Моё письмо в Развильное (23.04.86 г.): Здравствуйте, мама, папа, Лариса, Саша, ещё раз Саша, Володя! Спешу поделиться с вами приятной вестью.
Вчера мне торжественно вручили подполковничьи погоны и сообщили, что приказом начальника Главного политического управления СА и ВМФ от 31 марта 1986 года мне присвоено очередное воинское звание подполковник юстиции. Столько долго – 22 дня – шла выписка из приказа к нам в Хабаровск.
Вчера по этому поводу у нас дома был праздничный ужин, Татьяна пришивала погоны, Денис вертелся в отцовском кителе с подполковничьими погонами. Одна Наташка не понимала причины торжества и просто лезла к отцу на руки.
Принимаю поздравления от вас, и, в свою очередь, поздравляю вас, так как знаю, что это известие порадует вас, и особенно, папу.
На работе всё по-прежнему, верчусь, как белка в колесе. Конца дела пока не видно, а следовательно – и отпуска. Очень соскучился и устал.
Очень огорчила меня, мам, твоя болезнь. Странно, что работаешь в огороде, когда дома есть два крепких парня. Неужели им непонятно, что, если не уберегут мать, то не к кому будет убегать от своих жён. И ещё, я, например, мечтаю о возможности покопаться в огороде, в саду. Так мечтал к апрелю закончить дело, приехать домой, вскопать сады, палисадники, повозиться в огороде. И не моя вина, что у меня ничего с этим не получилось.
Погода у нас неустойчивая. В воскресенье, т.е. 20 апреля, шёл сильный снег.
Потихоньку обживаемся в новой квартире, приводим её в надлежащий вид.
Наташка заболела ветрянкой, и сейчас Татьяна с ней сидит дома. Да и сама Татьяна вывихнула сустав на ноге и ходит с трудом.
Ну, вот пока и всё. До свидания. Толик

 



 

 


 
Мои «подполковничьи» фотографии в личное дело офицера и на пропуск в штаб ДВО
Второе важное обстоятельство – это новая, трёхкомнатная, квартира в нашем же дворе в доме напротив. Она уже однажды «прошла» мимо меня. После отъезда год назад в Камень-Рыболов Николая Шевчука, его квартира должна была достаться мне. Но приехал новый первый заместитель военного прокурора округа полковник юстиции Носов. Он заявил, что «пока поживёт» в этой квартире, пока для него не освободится квартира в «генеральском» доме. Теперь Носов квартиру освобождал (правда, в таком жалком состоянии он её передал, не заплатив за ремонт; за этот ремонт домоуправление пыталось вытянуть деньги у меня). Важно было, чтобы кто-либо другой (так же «на время» или насовсем) не перехватил её. Всё зависело от усмотрения Субочева И.Ф. И он не разочаровал меня. Квартира была выделена мне. Уж как я благодарил его! А он деланно отмахивался: «Да, ладно! Государство дало!» Но, чувствовалось, что ему были приятны слова благодарности.
Оба отмеченных выше приятных «приобретений» поднимали настроение, давали новые силы. А как радовались мои родные!

Моё письмо в Развильное (14.04.86 г.): Здравствуйте. мама, папа, Лара, Саша!
Пишу на работе. У нас новость – нам дали 3-х комнатную квартиру в девятиэтажном доме на 8 этаже. Все комнаты раздельные. Теперь у детей есть своя комната. В доме мусоропровод. Телефон мы перевели из старой квартиры. Квартира хорошая, но в очень плохом состоянии, загажена, требует ремонта.
Наш новый адрес указан на конверте.
На работе всё по-старому.
Мам, ты не написала, получила ли на 8-е марта мою бандероль. И ещё – получили ли фотографию Натальи в нашей бандероли к 23 февраля?
Всего вам хорошего. До свидания. Толик
 
Моё письмо в Развильное (05.05.86 г.):
Здравствуйте, мама, папа, братья, сёстры, племянники и племянницы!
Фотографировался на новый пропуск в штаб округа и решил выслать одну фотографию вам, чтобы вы увидели меня в новом звании.
Служба у меня идёт по-прежнему, да и, вообще, всё по-прежнему.
Деня также учится, вернее – также не учится. Четвёрка для нас большая радость. Двойка, и даже кол - привычное явление.
У Наташки не проходит диатез. Ручки у бедной, как у старушки. Так что в отпуск мне не идти, а бежать надо, и, если не еду – значит никак нельзя. Приеду, как закончу дело, и дай бог, чтоб это было, хотя бы в августе.
Сильно больна тёща, из больницы не выходит. Ей дали 1 группу инвалидности, обнаружили в крови сахар, т.е. нашли сахарный диабет. Василя из армии досрочно не увольняют, требуют, чтобы Татьяна ехала смотреть (ничего, дескать, с мужем не случится, поживёт и один), а мне тяжко одному здесь будет, по Наташке я за несколько часов успеваю соскучиваться.
Бабке плохо, просит Татьяну приехать в Баку.
Да, и сама Татьяна подвернула ногу и еле ходит.
Одним словом – везде проблемы.
На праздники долбались с квартирой, да выходили с детьми гулять на Амур.
У нас уже сильная духота – до 30 градусов тепла, а ещё отопление не отключили. Ночью тяжко, а тут ещё комары.
Пожелайте мне скорейшего окончания дела.
Всего вам доброго.
До свидания.
Толик




 



 
 
Получив прекрасную квартиру (большую, все комнаты изолированные, туалет и ванная – раздельные, большой коридор, балкон с прекрасным видом на город и Амур), я испытал прилив сил и стал обустраивать новое жильё. Была отдельная комната у детей, у нас – спальная, большой зал с выходом на балкон. Мебели было маловато для этой квартиры, и та, что была, старенькая. Но этого старались не замечать. Я заказал стойки из труб и одну из стен спальни превратил в прекрасный стеллаж. Наконец, все мои книги, журналы, фотоальбомы, слайды можно было достать из ящиков. Усевшись на кровати для чтения и прислонившись спиной к одной из стен, я любовался своим «богатством». Жаль, что не сфотографировал своё «произведение». Мне кажется, вышло у меня хорошо.
А в коридоре я устроил спортивный уголок. У дверей на кухню пристроил к стене шведскую стенку. Рядом с ней расположил гимнастические палки, гантели, экспандеры, диски для вращения – короче, все спортивные снаряды, какие у меня были. «Через» коридор установил мощный металлический штырь. Это у меня был турник. К нему крепились канат и верёвочная лестница, чтобы дети тренировались лазать.
Наташка тогда значительную часть времени проводила у меня на руках. Проходя с ней на кухню, из кухни, в зал и на балкон и обратно, я «цеплял» её на турник и требовал «держись», а потом и «подтягивайся». Она покорно всё исполняла, а я подстраховывал её. Ей нравились наши занятия гимнастикой. У нас с ней был коронный трюк: я ставил её на ладонь вытянутой правой руки, и она, как солдатик, стояла на ней. Даже фотография была такая.

У этой истории было продолжение. На Уссурийском бульваре неподалеку от нашего дома располагался Хабаровский институт физической культуры. Как-то, прогуливаясь с Наташкой по бульвару, Татьяна решила заглянуть туда, чтобы узнать перспективу устройства Наташки в какую-нибудь спортивную секцию.
Молодые девчонки в зале не восприняли Татьяну с Наташкой всерьёз. «А что может ваша дочь?», - поинтересовались они, явно не рассчитывая на что-то значительное. Но когда трёхлетний «клоп» стал подтягиваться на турнике и выдал это шесть или семь раз (Денис тогда этого не мог), они «остолбенели».
- Я ещё на верёвке могу! – Заявила Наташка, чувствуя, что «тётеньки» удивлены её способностями. «Верёвкой» она называла канат.
Жаль, что по ряду причин мы эти спортивные успехи Наташки так и не развили. Из Хабаровска вскоре уехали, в Ростове-на-Дону и Махачкале была борьба за выживание. А в Москве было уже поздно.

«Насладиться» в полной мере новой квартирой нам не было суждено. В двадцатых числах мая грянул гром: в аварию попала тёща, Татьяна с детьми срочно собралась и тут же выехала туда. Я в такой тяжёлый и напряжённый момент остался один. Более двух месяцев я без какой-либо подпитки со стороны (если не считать Татьяниных писем) должен был завершить дело. Чтобы не было времени на раздумья и жалость к себе, я до предела загрузил своё личное время. Утром рано поднимался, бежал на стадион и там изводил себя физически. То же самое делал после работы, если были ещё какие-то силы. Выходных у меня не было.
Татьяне тоже было трудно. И она с этими трудностями осталась тоже одна, без моей поддержки.
Перед отлётом она пожелала сделать в ателье семейную фотографию. На ней все мы «в миноре». Даже маленькая Наташка.

 
- Мам, а почему на плите так грязно?
- Папа яичницу жарил.
- Что, без сковородки?

Чем питался тогда, не помню. Жил духовной жизнью, в первую очередь Татьяниными письмами. Их было много, и они были «тёплые». Эти письма грели меня тогда. Греют и сейчас.
Вот выдержки из них:
…Спать не могу, так жутко. Как хочется, чтобы ты был рядом…
…Мне так тебя здесь не хватает. Вечера боюсь. В комнате так пусто…
…Как мне без тебя трудно!…
…Без тебя так тоскливо…
…Как я по тебе соскучилась!…
…Очень и очень скучаю. Так хочется, хоть глазком, тебя увидеть…
…Ты мне каждую ночь снишься. Я тебе постоянно с работы встречаю…
…Пиши нам чаще. Я очень жду…
…Как мы по тебе соскучились, ты мне снишься каждый день…
…Нам очень без тебя трудно…
…Как бы хотела, чтобы мы проснулись – и ты приехал…
…Как я хочу к тебе, ты не представляешь!…
…Как трудно без тебя!…
…Ты у нас самый хороший…
…Мне так хочется поцеловать тебя, сесть к тебе на колени, вообще быть рядом…
…Хотелось с тобой поговорить, услышать твой голос…
…Как я соскучилась! Если б могла, я сейчас бы собралась за полсекунды и поехала к тебе…
…Когда уже наступит день, когда мы будем вместе…
…Твои фотографии расставлены в шкафу. Мы почти каждый день перебираем их…
…Я так по тебе соскучилась! Ложусь спать и так хочется, чтобы ты приснился. Если приснишься, настроение чудо…
…Как хочу, чтобы ты позвонил, услышать твой голос…
…Если бы я была около тебя, я тебя полечила бы…

Сколько в этих письмах было приятных мелочей, воспоминаний:

25.05.86 г. «…Денис её всё учил бросать камни, как ты бросаешь. Они закручиваются. Но ему, конечно, до тебя далеко…»
05.06.86 г. : «…Очень рада, что ты ходишь в бассейн, бегаешь. Умничка!... Вчера ездила в аптеку. Проезжаю мимо «Комсомольца» (кинотеатра). Вспомнила, как мы бежали, прятались от дождя…»
14.06.86 г.: «…Толичка! По радио передают время. Я тут же перевожу на дальневосточное. Сразу представляю, что моя пчёлка делает…»

В то время была очень популярна песня «Лаванда» в исполнении Яака Йолы и Софии Ротару «Лаванда».
Говоря словами этой песни, задумываюсь:

«Но куда ушло всё это,
не было и нет ответа,
и теперь, как две планеты,
мы с тобой далеки».

И далее «сколько лет прошло, но помним я и ты».

Не знаю, как Татьяна, а я всё до сих пор помню. Помню добром.
Так не хочется от этого времени уходить «дальше».

К началу августа я завершил работу по делу и все 70 томов дела принёс в кабинет прокурора округа. Сменивший полковника Крята А.А. полковник Меренков И.Я. не пожелал принимать дело: «Несите прокурору округа!» Он вообще всячески старался дистанцироваться и от дела, и от меня. Собственно, как и назначенный государственным обвинителем подполковник Чешулько. Тот, заранее «подстилая себе соломку», всячески хаял дело: и то ему не так, и это.
Он закончил ознакомление с делом лишь в мае, когда исполнить его рекомендации было уже некогда, истекал продлённый Президиумом Верховного Совета СССР срок содержания обвиняемых под стражей.
И писать-то рекомендации уже не было смысла. Но он писал, чтобы потом сказать: «Мои рекомендации исполнены не были!».
Обвинительное заключение было на 447 листах. Плюс справки ещё на нескольких десятках листов: список лиц, подлежащих вызову в судебное заседание на 33 листах, справка о движении дела на 2-х листах, справка о документах на 2-х листах, справка о вещественных доказательствах на 3-х листах, справка о возмещённом ущербе на 4-х листах, справка об имуществе, на которое наложен арест, на 3-х листах, справка о судебных издержках, о месте нахождения постановлений о предъявлении обвинения в окончательной редакции и протоколов допросов по ним обвиняемых, справка о месте нахождения актов ревизий и заключений экспертиз, справка о вменённых обвиняемым суммах, и, наконец, схема вменённых обвиняемым сумм по всем эпизодам на восьми развёрнутых листах. Короче, я сделал всё, чтобы максимально облегчить суду знакомство с делом и последующее рассмотрение его. Томов-то было ого-го! Только описательная часть совершённых преступлений занимала 45 листов.
Иван Фёдорович работу мою оценил: «Вы такой труд завершили, Анатолий Иванович!». Он, может единственный, кто не пытался (на всякий случай) меня хаять. И кто знает, если бы он не уехал к новому месту службы до завершения процесса по делу, и результат был бы другой. Но через год его сменил Гуринович, который дело своим не считал. И, по существу, равнодушно относился к тому, как в трибунале «гробили» дело. За дело он не боролся.