Беспокойный и ранимый Верлен

Я удивляюсь людям, даже почти восхищаюсь теми, кто помнит и знает: у какого замечательного поэта или писателя сегодня день рождения.
Вот и я сегодня неожиданно узнал из сети, что сегодня день рождения у одного из моих любимых французских поэтов.

У Поля Верлена.

Мощный, но ранимый.
Чудовищно одарённый и до отвращения порочный.
Вершина французского символизма!
Его «Романсы без слов», его «Мудрость»… Да много чего.

«Пусть сердце ранено, пусть кровью обольется
Незримая мишень завистливых друзей, —
Ты сердца, что любовью к людям бьется,
Им не показывай и терпеливо жди:
Пусть смерть одна прочтет его в груди,
И белым ангелом в лазурь оно взовьется».

Есть в людях, которые помнят  все эти даты, нечто почти трогательное.
 Словно они ведут личный календарь встреч с теми, кого давно нет, но кто остался навсегда.

Стихи, которые я  процитировал, — это сам Верлен в его главной, самой болезненной и самой высокой ноте.
 Здесь и рана, которую нельзя показывать, и любовь к людям, оборачивающаяся болью, и та незримая мишень, в которую целятся те, кого он называет «завистливыми друзьями».
Но последние строки всё преображают: смерть оказывается не концом, а единственным, кто способен прочесть сердце до конца, — и тогда оно взлетает в лазурь белым ангелом.

Верлен вообще умел это: соединять грязь и небо, падение и молитву, музыку кабацкую и музыку небесную.
 Его «Романсы без слов» — это не просто стихи, это попытка говорить напевая, стереть границу между звуком и смыслом. А «Мудрость» родилась из тюрьмы, из тишины, из того самого терпеливого ожидания, о котором он пишет.
Ни с кем не сравнимую верленовскую способность к метаморфозе: превращать грязь в небо не путём отрицания грязи, а через её переживание до дна.
 Ведь даже в «Мудрости», написанной после тюремного обращения к Богу, он не стал «чистым» поэтом.
Он остался тем, кто в соседнем стихотворении мог канонизировать «великую усердную свинью» и тут же вознестись к ангелам.

Этот контраст делает его, пожалуй, самым человечным из символистов.
 Малларме строил идеальные, кристаллические формы; Рембо взрывал литературу и замолчал навсегда.
А Верлен остался здесь — в кабаках, больницах, с вечно дрожащими руками, но при этом именно он стал тем, кто научил французскую поэзию дышать.
 Его знаменитый совет «За музыкой прежде всего» («De la musique avant toute chose») был не просто эстетической программой, а способом выживания: когда реальность невыносима, остаётся её напев
  Те, кто говорит: чтобы писать так, как Верлен, нужно было прожить — и пропить, и проплакать, и промучиться.
А мы, читатели, остаёмся с этим странным и светлым чувством: когда в день его рождения вспоминаешь эти строки — кажется, что белый ангел на мгновение всё-таки касается лазури.