Брошьеность

 Рассказ из сборника "Весна в драгоценных историях", который доступен на Литрес и других книжных площадках (в том числе и на Проза.ру в соответствующем сборнике)


  Актер в первую очередь должен уметь управляться с эмоциями: не только показывать несуществующие, но и существующих даже мельчайший след, если они неуместны, скрывать. Смеяться когда тебе тошно, счастливейше улыбаться когда разреветься навзрыд хочется, и плакать так искренне, чтобы зритель поверил, тогда, когда хочется просто парить и смеяться от счастья. Ещё очень важно уметь очень тонко ловить настроение партнера по сцене - его тон, подачу, посыл - уметь подстроиться к нему или подстроить его к себе так органично и гармонично, чтоб плавать вдвоем на волнах одного настроения и создавать для любимого зрителя достоверную и живую картинку. У Димы актерского образования нет. Но он все эти вещи прекрасно и так понимает. Он чувствовал себя актером ещё с малых лет - а это ведь главное. Не важно: имеешь ты сотню бумажек об образованиях или совсем ни одной - но то, чувствуешь ты свою профессию или не чувствуешь, идет ли она у тебя изнутри, или только является наносной, напыленной сверху, выученной и зазубренной - определяет то, будешь ли ты хорош в своем деле. И Дима поистине, на самом деле, актер. Без образования - но с чувством. Не знает он даже: откуда в нем это. Но с детства он загорался всегда ярче самой блистательной бриллиантовой звезды на большом небосклоне и горел всем нутром так от мысли даже одной об актерской игре. И конечно теперь - во взрослом возрасте он своего увлечения делом актерским совсем не оставил. Точнее сейчас именно - можно сказать что оставил, но только в каком-то лишь смысле - не насовсем, ненадолго. Скорее оно его даже оставило, а не наоборот. Актерское дело - оно ведь такое: сегодня есть роли у него для тебя, а завтра нет. Для человека же, что без всякой бумажки - частенько нет и сегодня и завтра. Одни эпизоды с массовками. Хотя, вот, и внешность у Димки вполне себе даже чудесная для актера, и способности не подкачивают... но вот агента нет. А ведь в актере для кинопродакшена часто самым главным качеством является именно что его хороший агент. И в агента пока ты сам деньги не вложишь, агенту пока сам работу не дашь - так к тебе и к самому не придет ни работа почти никогда, ни зарплата.  Но... вот сейчас на агента никак денег нет - хоть бы хватило ему как-то только на жизнь себе, Маше и Димочке младшему, да на лекарства жене у которой чего-то уж слишком дела обстоят весной этой, сырой и холодной, неважно со слабыми легкими. Вот и выходит простой теперь временный в его съемочной и сценической деятельности. Работает Дима пока что на разных работах и в них применить хоть пытается как-то всегда внутри живущее актерское свое дарование. Вот зазывалой пошел в ресторан на денек - так актерствует он на всю улицу, с выражением приглашая всех, ненакормленых доселе, прохожих в "свое" (на сегодня) прекрасное заведение. Как будто бы оду, читает речевку об акциях и вечерних скидках. Вот взяли его подработать на Дне рождения помощником аниматора - так сам аниматор был в шоке - что за артист с ним работает классный: потом звать ещё обещал если будут заказы. И даже совсем не на творческих подработках - он умудряется с пользой для дела любимого время свое проводить. Вот например грузит шкаф с остальными работниками, а сам представляет себе, репетирует: как бы мог он  получше так отыграть в эпизоде каком-нибудь фильма (с собой в главной роли) ту сцену, где грузит герой тоже шкаф например, а сам думает о судьбе своей главногеройской, и какие эмоции у него от того на лице. Может быть она будет ещё в его кинокарьере - такая же сильная сцена, как,  вот, эта сцена из жизни - когда руки вечно срываются, в спине ломит, в мозгах недосып - но герой не сдается и держится ради любимых людей. И отыграть эту сцену конечно же нужно достойно. Что в фильме, что в жизни.Чтоб шкаф, тяжеленным каким бы он ни был, не сбил с понталыку и не помешал ему кинематографичный достаточно взгляд, назло шкафу, изобразить на лице в случае будущем, и не потерять свою надежду на лучшее в случае нынешнем. Если где выдавалась ему подработка скучнее и проще - где больше стоишь просто, ждешь, чем чего-нибудь делаешь - так взгляд самый разный, для разных сцен и характеров нужный, ещё и в пространство всё время кидать можно было для практики - тренироваться. Допустим стоишь как охранник у входа в отель - и прожектором взгляда на улицу светишь весеннюю, влажную - прожигаешь буквально асфальт взглядом тем, что на премию тянет. То чуть-чуть ироничным, то ласковым, то испуганным, то счастливым, то жестким - по-разному. Только неловко иногда получается, когда ты со взгляда этого переключиться не успеваешь, вот, на обычный, а людям каким-то случайным в лицо уже им поглядишь. И то мужчина какой-нибудь от тебя с непонимающим выражением сразу шарахнется, то девушка какая-нибудь оробеет и засмущается - а Дима всего-то не вышел из образа, да и делов-то. А где говорить много нужно - там голос и дикцию тренирует: ведь можно не просто так например, вот, речевку, листовки прохожим раздаривая, говорить - а то густым бархатным тембром её изрекать, прорабатывая свой нижний регистр - то потом наоборот: верхний чуток разминать. Можно стараться говорить например всё быстрее и быстрее - и делу от этого польза, ведь люди несутся здесь, возле метро, с преогромнейшей скоростью, а услышать не успевают рекламу - и самому тебе практика. А можно добавить какую-нибудь интонацию, что не особо всегда у тебя получается (реклама пиццерии - она ведь всё стерпит) и отрабатывать тоже её за одно. Работаешь официантом?.. Так развивай в себе грацию, пластику и баланс при ходьбе, вежливость, обходительность, учтивость в обращении с людьми, да и осанку в конце концов - пригодится ведь для ролей офицеров какой-нибудь царской армии старых добрых Пушкинских времен или героев интеллигентных, возвышенных, тонких. Вот сидят за столом люди и даже не знают что это приносит еду им не просто мальчишка - а какой-нибудь граф или герцог из фильма - как сам он себя сейчас чувствует. Ну или морской офицер (особенно если рыбные блюда, вот, подает). Вот орет он речевку на улице - а не знают те, кто берут у него флаера или мимо проходят за неимением времени и настроения прислушаться - что ведь это не Дима орет, а какой-нибудь яркий киношный делец-авантюрист, с горящими безуминкой глазами и жадной до величия и денег натурой, толкает сейчас речь перед толпами рабочих своих пчел. Вот едет в автобусе у окошечка Дима где-нибудь рядом с Вами, прилипнув к стеклу и вглядываясь в дождевые капельки, что стекают вниз так разноцветно на фоне вечерних улиц города - а Вы и не думаете что это сейчас репетирует рядом с Вами великий будущий драматический актер то, как будет однажды в такой же вот сцене с огромным психологизмом передавать у окна внутренние переживания героя. Каких только образов не прожил сам в себе Димка за подработки свои, что к искусству актерскому отношения совсем не имели. Даже путь на работу или с работы домой - давал много простора для отработки полезнейших навыков: начиная с того даже что если идешь спешным шагом до метро поутру - так представь вокруг музыку как из фильма: и чувствуй будто шагает сейчас это, к примеру, какой-нибудь ловкий авантюрист из комедии криминальной на дело - всё ускоряется, вместе и с темпо-ритмом монтажным, и с нарастанием драйвовой такой кино-атмосферы какой-нибудь динамичнейшей блестящей сцены. А если бежишь на автобус на всех парах, потому что сейчас опоздаешь, вот, а потом тебя больше работать в кондитерской мойщиком посуды не возьмут - так и вообще золотая тебе выдается возможность: представь себе что Джеймс Бонд или кто-нибудь в этом же роде, бежит мир спасать - и тренируй себе вдоволь пробежечку. Только без каскадерских, вот, трюков желательно - а то было уж как-то у Димы так, что о бордюрчик споткнулся и... А вообще - он так с детства работал: как выдавалась свободная в жизни минутка - так он и брался всегда отрабатывать навыки свои как-нибудь - про себя ли, когда близко люди, вслух ли, когда в одиночку останется где-то и сможет пространству стихи почитать из любимой своей хрестоматии для внеклассного чтения - но постоянно и вдохновенно. Всегда Дима славной актерской профессии своей находил в жизни место. Всегда играл - внутренне хоть, понемножечку, потихонечку - но хоть как-нибудь, чтоб не терять свою форму. Только дома - табу. Только здесь Димка наш не старался играть, а старался, напротив, быть настоящим. Ведь, во-первых, жена тоже, всё же, актриса - ещё и с дипломом, не то что, вот, некоторые - и всё равно фальшь ведь раскусит, а во-вторых - он и сам играть дома не хочет. Зачем?.. Если что-нибудь лучшее сообщаешь ты зрителю, притворившись другим человеком для роли - то что же ты лучшее сообщишь человеку, который всего больше любит тебя за тебя и тебя в тебе больше всего ожидает увидеть?.. Да и папа иначе учил... Но об этом - чуть позже. Только дома он не играл, одним словом, совсем никогда. Только если случалось им с Димкою младшим устраивать мини спектакли - сынок шел уже по стопам двух родителей, что конечно же радовало но и чуть-чуть удручало: опять будет маяться ведь в этой сложной профессии. Или сыграть ещё мог если они с Машей просто шутили, да изображали друг с другом чего-нибудь так - для прикола - но гипертрофированно обязательно и чрезмерно: чтоб сразу понятно уж было - что это игра, а не что-то взаправду. Вот так посмеются немного, вдвоем что-нибудь друг для друга изобразив, и не будут играть дома больше. И это - огромное счастье хоть для актера, хоть для обычного человека: иметь рядом тех, с кем не нужно тебе играть кого-то, кем ты не являешься. Это огромная роскошь. Возможность такая - жить с тем, кто не просит играть постоянно (не просит своей недооценкой, иронией, принижением, нелюбовью) - сама по себе драгоценна. Но... её, вот, в ломбард, когда нужно, не сдашь. Да и не захотелось бы. Димка, вот, ни за что бы не сдал и тогда, когда можно было бы. Разве что только сегодня... Сегодня - хоть что угодно сдал бы: лишь бы лекарства купить. Врач Машу смотрел, сказал нужно будет пропить поскорее - не слишком тянуть, ведь дела очень... врач дальше выразил мысль лишь жестами полу понятными, и неизвестно насколько критичное положение имел он ввиду - но в голове Димы стало оно очень даже критичным тотчас же. Ведь время уже восемь вечера, денег нет - только был на работе (в ларьке рыбном рыночном на подхвате), но всё заработанное ушло, по дороге домой, на продукты - и где взять ещё этим вечером: неизвестно. Уже подработок не сыщешь. Уже что-то надо придумывать самому. И за тем Дима в город весенний теперь и нырнул с головою - искать как-то выход. А выход понятный в кармане лежит, вообще-то - всегда с ним в коробочке от монпансье - но ведь он аварийный: да такой что откроешь один раз, и уж больше воспользоваться им не сумеешь. Очень жалко ему трогать выход этот, который на крайний лишь случай им припасен... Но разве это - не крайний, вот, случай?.. Не самый ли жизненно необходимый?.. Не дороже ли Маша, которая есть... пока ещё есть, к счастью... здесь, в настоящем - чем все чудо-образы прошлого-будущего, что ещё неизвестно и вообще - совпадут ли когда-нибудь с настоящим?.. Да, Маша точно дороже... Но может быть есть и ещё хоть какой-нибудь выход?.. Дима остановился, запыхавшись, у ломбарда и вытащил брошь. Поглядел на нее в свете мутного покосившегося фонаря и подумал с минутку. Брошка красным светила огнем, словно задние фары машин, что пыхтят перед ним сейчас на широкой и шумной дороге, пока светофор не пускает их дальше - разъехаться. Брошка, как видно, теперь говорит ему: "Стоп!" - брошка, видимо, призывает остановиться и не совершать сейчас непоправимого. Ведь как он потом найдет в мире такую же?.. Как он найдет потом близкого человека, что и главное, без нее?..
 Эта брошка для Димы - не просто красивая дорогая штуковина. Эта брошка - о папе бесценная память. От папы бесценная весточка. Для папы бесценный знак, который всегда он надеялся ему передать когда-нибудь при встрече, и сообщить этим самым: "Я сын! Здравствуй, папа!"
 Папа сам ему так и сказал в ту короткую, единственную встречу, что у них с ним случилась, оставляя ребенку красивую красную брошку на память и наклонившись так ласково к тогда ещё крошке совсем, трех-четырех летнему Диме: "Эта брошка тебе от меня, сынок... Держи - пускай будет на память. Она очень ценная. Видишь - камень на ней какой красивый и блестящий?.. Драгоценный! Как в сказке про Алладина - сокровище! Конечно же - ты достоин и большего. Но... Это всё, что теперь я могу тебе дать, сынок. Если когда-нибудь вырастешь и захочешь найти меня - покажи мне её и я сразу пойму: ты мой сын. Мой милый, родной и любимый ребенок. Пускай это будет наш знак. Видишь ли... Я сейчас не могу тебя взять с собой и воспитывать... нет у меня, сынок, к сожалению, этой возможности... жизнь так жестока!.. прости. Но я буду любить тебя и всегда о тебе вспоминать. А ты - если захочешь найти когда-нибудь своего никудышного горе-отца - то пусть будет тебе эта брошь путеводной звездой. Прощай, Дим, и помни о папе..."
 И Дима всегда с тех пор помнил. Ещё как уж помнил. Хотя и обрезало воспоминания время до минимума, хотя и был сам малыш Дима тогда ещё совсем крохотным, а значит не мог все запомнить отчетливо и хорошенько, хотя и длилась их встреча не более трех-четырех часов в целом, на которые пришлись ещё и другие, куда более мощные по силе производимого впечатления события, хотя и не знал Дима даже фамилии или имени хоть своего папы - но воспоминания его были тем драгоценным, что всегда хранилось в душе, и не только хранилось - а постоянно приходило на ум. Пока был наш Дима ещё совсем крохотным - мысли о папе его занимали почти круглосуточно: немудрено - ведь остался единственным тот человеком на свете, которого было назвать можно Диме родным. И этого родного, за неимением других, любил малыш со всей силой своей юной нежной души, наделяя в мечтах своих столь же чудесными качествами, столь же большими добродетелями, столь же нежнейшими чувствами, насколько и судьбу его - обилием тяжелых, безвыходных обстоятельств. Диме представлялось что его папа был так невозможно несчастен на свете, как только и можно представить, так благороден и честен с людьми, как только и можно вообразить, так прекрасен, красив - просто дивен - что внешне, что внутренне - насколько лишь только возможно. Дима всё время прокручивал в голове ту волшебную сказку-легенду о папе, что создана была, по большей части, им же самим, занимающим все строчки в титрах чудесного этого фильма, и лишь в двух уступающим место отцу - там, где значится автор идеи и исполнитель главной роли. Идею подал ему папа - задал только тон повествованию во время их встречи - а уж Дима развил её в нечто большее своими силами. Согласно легенде - был папа Димин конечно же болен серьезно - почти так, как мама - и слаб, очень слаб... Но немыслимо сильным и стойким он был, не смотря ни на что, человеком. Был папа его очень беден... Но и богат одновременно - внутренне. Был папа несчастен в своей очень сложной судьбе... Но приди он с судьбою своею в судьбу сына Димы - так сразу немыслимым стал бы он счастьем. Но он приходить пока вовсе не мог. Ведь жестокие не пускали его обстоятельства. Был папа связан, конечно же, ими весь - по рукам и ногам (да и по всем даже пальцам, наверное уж) - а иначе бы сразу же прибежал к своему сыну, обнял бы, закружил в воздухе, и сказал бы что никогда-никогда больше в жизни уже не уйдет никуда и всегда будет рядом, да и пошел бы так с Димою вместе за ручку по миру. Ведь папа так ласково говорил с ним при встрече!.. Так искренне уверял что ребенка он любит и хочет быть, правда, отцом ему, но не может. Ведь папа погладил его по головке. Ведь папа ему подарил драгоценную брошь. Ведь папа... Ведь даже и мама зачем-то так долго искала его и нашла уж в последний момент - значит знала что будет он Диме хорошим отцом. Ведь... в конце концов мальчик и сам его очень любил с тех пор, как увидел, хотя теперь уж почти и не помнит - а значит не мог папа быть не хорошим, не самым на свете замечательным, лучшим папой. Папа, в воображении мальчика, так любил, так мечтал, так пылал, так боролся, так страдал и вообще так жил, как герой самой-самой красивой баллады о рыцаре или бесстрашном морском путешественнике (а Дима в том возрасте юном как раз увлекался особенно именно такого рода произведениями). Не знал Димка, правда - кто жил этой, папиной, жизнью больше - папа ли, или он сам, в своем детском воображении. Но то что, в любом случае - с ним ли вместе, или один, сам по себе - Дима проживал эту жизнь сто тысяч раз - прокручивая в голове каждый раз новые или заново старые её (самые любимые из выдуманных) эпизоды - так это уж точно. Любил малыш представлять перед сном, не засыпая часами в общей спальне детского дома, как папа работает, например, на какой-нибудь шахте или иной очень-очень тяжелой работе - в пыли и в грязи, да на холоде - чтоб только суметь обеспечить достойное будущее для любимого сына, которого так он мечтает забрать к себе, но не может... как папа болезненно кашляет, созерцая на фоне тех угольных рудников, где работает, милый образ ушедшей жены - мамы Димы - и драгоценного Димы-сыночка... как на глазах его блестят горько-сладкие слезы при воспоминании о близких... как даже становится плохо ему и он чуть не теряет сознание (или теряет - когда как), но дальше работает, придя в чувства - всегда стойко держится и не сдается, а сам при том - чистенький и красивенький на воображаемой этой картинке - такой, словно только что из светской хроники века какого-нибудь восемнадцатого - с красивыми длинными белыми манжетами на рукавах, которые примешались в голове мальчика к образу папы и вообще неизвестно откуда - то ли из книжки про композиторов средневековых, то ли с картины где изображался какой-то поэт очень грустный с пером, то ли из фильма про дворян, отрывок которого он когда-то видел, то ли ещё невесть откуда - да красиво причесанный такой всегда папа и в безупречно выглаженном блестящем фраке, в рубашке с ажурным воротничком, и с приколотой к воротнику этому брошью (почему-то всё той же, красной, что отдал он Диме). В общем - образ отца в голове его был ни чем не хуже, чем те образы возвышенных чудных романтиков, что встречал он на книжных страницах. Всё самое благородное, возвышенное и красивое, что попадало в сознание совсем ещё маленького тогда Димы из разнообразных источников - книг, фильмов, песен, картин, сказок, или документальных передач - тотчас же им папе приписывалось, и Дима в очередной раз сочинял про себя сценарий всё новых, прекраснейших эпизодов его чудной сложной жизни. В его сознании папа был самым любимым актером, которому роли придумывал Дима с отчаянным рвением, пылом и нежностью, а потом пересматривал раз за разом получившиеся киноленты с восторгом, любовью и упоением - ориентируясь на кумира души своей абсолютно во всём, и желая всегда ему подражать, быть во всём на него, сколь это только возможно, похожим, и восхищаясь его дивным образом, который сам же, по правде, и создал. Был папа примером прекрасным - такой благородный, возвышенный, смелый, отважный, красивый и любящий, сильный и стойкий, ранимый и чуткий. Сто тысяч слезинок наверное проронил малыш Дима, ворочаясь перед сном в своей грубой постельке, за папу - воображая как плачет он где-то там без него и без мамы, и как ещё раньше наверное плакал: пока была мама жива на земле. Его отсутствие в жизни их с мамой он объяснял тоже сотнями самых красивых и трогательных чудо-историй. Вот например - почему не мог папа прийти и жить в их семье раньше?.. Конечно же потому что он очень любил Димы маму. Конечно - а как же ещё может быть?.. Должно быть только, очевидно, какое-то объяснение тому - почему так случилось что любящий муж и отец никогда не был рядом с любимой семьей. И Дима его себе выдумал. Вернее что выдумал только канву - а детали всё время менял и всё более делал красивыми, душераздирающими и трогательными. Нет - папа не скрывался от мамы и Димы совсем никогда: папа знал что болеет любимая очень тяжелой болезнью, а потому он отправился в дальние страны - работать на жарких плантациях и в холодных арктических льдах (одновременно) - управляя то ледоколом, то страшной машиной для сбора бананов - чтобы добыть ей лекарство, ну или хоть средства на покупку лекарства, а потом, добыв - понесся скорее домой: то мчась на санях в собачьей упряжке по бескрайней заснеженной тундре, то медленно по пескам пробираясь на вялом верблюде - лишь бы вот только успеть. И успел... Вот почти уже... вот совсем почти вовремя папа успел... но немного лишь подвел его вымотанный жарою корабль пустыни, из-за которого буквально совсем на чуть-чуть опоздал он к своей прекрасной принцессе, и нашел её уже на смертном одре. А ведь как он отстреливался за нее в перестрелках с врагами в пустыне, которые встать на пути у их счастья хотели!.. Как бился в схватках на копьях с противными злыми рыцарями, коих и рыцарями-то назвать стыдно, в отличие от папы... Как изнемогал от жажды, заблудившись в песках, и как барахтался, захлебываясь, в волнах бушующего океана, потерпев кораблекрушение!.. Это уж не говоря про чахотки, туберкулезы и тропические лихорадки, коих его папа в фантазии сына понахватал столько за время отважного своего путешествия - что город бы целый наверное вымер - но только не папа, который к любимой спешил. Дима думал опять и опять обо всех этих чудных историях, представляя -  как сильно страдать должен папа теперь-то (опять) из-за того что вот так не успел, хотя очень старался - и юное сердце впотьмах каждый раз кровью вновь обливалось, а по щекам текли на подушку соленые тоненькие ручейки. Волноваться за папу наверное было чуть легче, чем переживать из-за горестей своей собственной жизни, в которой совсем ничего уж такого великого и красивого не происходило, но тоже волнений хватало. А папа... Папа был очень-очень хорошим. Ужасно хорошим. И с ужасом думал растущий со временем Дима о том, что у папы такого невероятного - такой абсолютно обычный, ничем не выдающийся, не примечательный сын. Дима рос, и со временем льды да верблюды сменились в сознании чем-то попроще и более близким к реальности: таким как простая работа в большом шумном городе. Простая болезнь заняла место тех очень странных, диковинных, какими раньше страдал его папа, пока Дима не разбирался ещё совсем в медицине, и только коллекционировал для своего кумира горы красивых и страшных названий недугов, что где-нибудь в книгах ему нет-нет, да и встречались. На смену всегдашним экзальтированным обморокам и сердечным приступам папиным из-за мыслей о сыне и дорогой своей ненаглядной жене - пришли простые его внутренние переживания за семью и из-за невозможности быть рядом с родными, любимыми самыми в мире людьми. Все истории в голове Димы стали чуть проще, чуть реалистичнее, чуть ближе к жизни и менее душераздирающими в целом. Но ощущение такое осталось: что папа - прекрасный, возвышенный, всех самых лучших на свете душевных качеств, человек, на которого стоит равняться, и до которого Диме самому ещё далеко.
  Это ощущение с ним ещё и по сей день живет: вот уже взрослый парень, своя есть семья, растет свой малыш - тоже Димка - и тоже болеет жена - А Дима старший, не смотря на то что теперь живет жизнью почти что такой, какую нафантазировал папе однажды - всё думает что недостоин отца и с замиранием, с трепетом ожидает с ним встречи - столь желанной, но столь и ужасной из-за того что откроет она всю огромную разницу между ним и отцом - это уж наверняка. Всё же Дима - детдомовец, сирота, оборванец, который лишь ищет путь в жизни, старается быть человеком... А папа - красивейшая и достойнейшая полноценная личность, прекрасная человеческая единица - так Диме при встрече однажды уже показалось - и вряд ли теперь разуверится он в этом первом своем впечатлении - по крайней мере пока и не разуверяет его ничто вовсе. От папы тогда, при коротеньком их разговоре, пахло очень хорошим и крепким парфюмом - он помнит прекраснейше это, хотя и не помнит лица - ногти были с красивым мужским маникюром, одежда добротная - всё это смутно в сознании отпечаталось, и осталось от папы то впечатление - что он человек наикрасивейший, наиэлегантнейший, наиинтеллигентнейший, наи... как это, однако, всё вяжется с бедностью, тяжким трудом и болезнями - Дима особенно никогда не задумывался. В его душе и сознании абсолютно прекрасно всегда уживались как все элегантные, высокосветские черты драгоценного папы, так и тяжелый тот путь, что проделал он в жизни, должно быть. Казалось - что всё абсолютно логично: как в фильме, где за каких-нибудь двадцать минут экранного времени может актер сменить пыльную рваную старую одежду на новенький чистенький модный сюртук, и щеголять в нем уже по фамильной своей резиденции, вместо плантаций или тюремных застенок, где зритель его созерцал ещё только что.
 Да... Эта брошка, пожалуй, ему подарила себя самого - а не только отца. Смотрит Дима на красный блистающий камень и видит в нем всю свою жизнь: а внутри той - всю папину, что он придумал. Сдавать эту брошку в ломбард было жалко как будто себя самого. Она была рядом всегда вместо папы - она за него обучила его сына Диму всему, чему должен отец: любить семью, заботиться, опекать, растить, не бросать ни смотря ни на что и ни в каких обстоятельствах, делать всё, что в твоих силах и вне их - лишь только бы близкие, что слабее, были счастливы. А ещё - работать над собой: развивать в себе лучшие качества и черты, становиться возвышеннее, мудрее, сильнее, смелее с каждым днем... может даже, хоть в меру сил - и красивее. Ведь на папу - красавца, должно быть, такого, какого ещё поискать - быть похожим хотелось. Главное же, чему научила его, Диму, брошь за отца - это некой открытости, искренности с близкими - той, что всегда он приписывал папе. Папа сам задал тон своей, той, одной только, давней беседой с ребенком, которая позабыта уже во многом, но всегда в памяти - внушил Диме редкую ту сентиментальность, что слышалась тогда в голосе ласковом, чувственном папы, и с тех пор - Димка редкий на этом свете теперь экземпляр: человек что способен, хоть с близкими, но быть собой - проявлять откровенно эмоции, и даже самые личные, сокровенные чувства являть близким людям открыто и смело. Он, может быть, сам и боялся бы и отгораживался ото всех стеной гордости, проявляя всегда только силу - ни капельки слабости - как это обычно бывает с людьми молодыми и гордыми. Тем более - если брать во внимание те обстоятельства и то окружение, в которых он рос. Почти совсем не было шансов у Димы остаться открытым хоть с кем-либо в тех условиях, в которых провел он свои ранние годы - если бы только ни папа, и ни его брошка, которая напоминала всегда о заветной той полузабытой встрече. Ведь папа его научил тогда своим личным примером тому, что открытым быть не зазорно - напротив: прекрасно. И Дима урок этот выучил. Много чему научил его папа, не зная того сам. А брошь: красная как живое красивое сердце, обрамленная кружевом из серебряных завитков, напоминающих тот изысканный, элегантный образ, который запомнился Диме после встречи с папой - всегда она напоминала тихонечко об уроках, данных отцом. Как отдавать её можно в ломбард?.. Между тем чтобы предать память об уроках отца, отдав брошь, и тем чтобы предать её, опять же, забыв главный урок - любить семью и помогать что бы ни было - должен был как-то найтись компромисс. Но какой?.. Других вариантов сейчас просто нет, вроде бы - если брошь не сдать в ломбард - то придется как минимум ждать до завтра. А значит - не любит он вовсе жену, для которой лекарства так важно найти поскорее. А значит - зачем и к чему ему брошь?.. Что значит она сама по себе, без её основополагающего смысла?.. А если сдать брошь - то скорее всего уже больше её не вернешь. А значит и папу он вряд ли когда-нибудь сможет найти. Хотя... и будь у него брошь, как и сейчас есть - так разве же это поможет, на самом-то деле?.. Разве знает он где и как отыскать ему папу чтобы предъявить затем ему эту драгоценную вещь в качестве документального свидетельства родства? Есть всего один шанс - если нянечка Лариса Викторовна из Диминого детского дома найдет, как всегда ему обещала, в толщах архивов хоть одну бумагу, подписанную его папой после смерти матери, в качестве случайного очевидца - ведь, возможно, там будет зацепка какая-то? Хоть малейшая?.. Но неизвестно и вообще - произойдет ли такое когда-либо, и существует ли вовсе на свете такая бумага? Возможно что нет. Так зачем беречь брошь, в которой одна только надежда на обретение близкого человека - в то время как лучше беречь человека близкого того, что и так у тебя уже есть? Маша - бесценное сокровище: дороже любой в мире броши, даже самой пресамой красивой и драгоценной. И для того чтобы ей стало лучше - всего-то и нужно рублей хоть семьсот для начала. Да - сумма копеечная. Но какой же огромной она тогда кажется, когда вовсе не знаешь - откуда её тебе взять... В голове Димы сто тысяч самых различных бредовых идей закружилось сейчас о том, как и откуда можно было бы взять ему деньги, не заходя в этот страшный ломбард. А вокруг точно так же как мысли кружится, начавшийся только вот, снег - быстро-быстро, одичало несутся снежинки яростным вихрем вокруг человека и его бесценной броши и липко тают на влажном асфальте, на Димкином пальто, на драгоценном прозрачно-красном камне. Идеи так же - лишь только коснувшись сознания, тают при температуре реальной картины мира, и оказываются несостоятельными, лишь только покинут воздушный мечтательный вихрь. Много идей так растаяло и раньше уже в жизни Димы - чуть только сталкивались они с жестокой реальностью. Но даже и их все сейчас Дима перебирает судорожно в голове: вдруг, все-таки, что-нибудь да и попадется стоящее?.. Снег так резко повалил - густой, быстрый, влажный - что сейчас же укрыться скорее куда-нибудь хочется. Пожалуй что так в ломбард его снег загоняет?.. Здесь больше-то некуда. Только подземный ещё переход в паре метров отсюда. Да... переход. Дима взглянул на расписание работы ломбарда и, оценив ситуацию, направился пока что подумать в подземке - открыто до десяти: значит есть ещё время немножечко хоть поразмыслить. И неуверенно, скорым шагом, Дима направился к переходу, под мокрым липнущим снегом становясь похожим на мочалку в мыльной пене. Да... погодка, конечно же, этой весной - та ещё. А обещали, вообще-то, что будет тепло в эти дни. Опять наврали. Да ведь и было уже на днях потепление - уже, вот, в прихожей стоит у всех троих членов Димкиной семьи по две пары обуви - и зимняя и демисезонка - и куртки на вешалке перемешаны теплые с легенькими - ведь пришлось доставать им из шкафа коллекцию осень-весна пару дней тому назад, когда тепло было уж окончательно, вроде бы, воцарилось в веснеющем городе. Но даже и к лучшему - что холода пришли снова. Дома топят нормально - от них Маше точно не хуже. Зато, вот, и Диме полегче. А то бы опять она стала его уговаривать выбрать себе хоть какую-то новую обувь на этот сезон - ведь старая сильно течет, а весна - это время такое, когда лужи в городе просто буквально охотятся на прохожих. Теперь же спокойненько ходит он дальше в своих зимних теплых ботинках, а уж весенняя его потрепанная обувка стоит мирненько в уголочке прихожей - дремлет, вдыхая всеми своими дырками-жабрами ароматы приятнейшей Машиной стряпни, что доносятся с кухни. Сейчас денег нет на какую-то новую обувь для Димы. А Маша считает - что есть. Считает что и без лекарств обойдется и всё это несерьезно с её легкими вообще - скоро просто пройдет - гораздо важнее чтобы и он не схватил что-нибудь нехорошее благодаря туфлям своим этим наивным, что душу всем лужам свободно так открывают. Нет, хорошо что пришли холода - невозможно всё время по этому поводу спорить. Маша слишком закашливается когда волнуется...
 Подземный переход сменил темно-желтым пространством пространство темно-синее, разбавленное белой разбрызганной краской, и мысли задвигались здесь чуть спокойнее. Среди них вспомнилась та одна, детская - которой Дима невольно сам усмехнулся: настолько наивной она была и оторванной от реальности, как ему сейчас уже кажется. Когда-то он думал - когда лет ещё в восемь хотел сбежать из детского дома - что станет читать в переходах подземных стихи (с выражением - ясное дело) и люди ему начнут класть в коробочку деньги, как уличному музыканту - но только вот за актерские его способности, а не за красивую музыку. Тогда это казалось ему абсолютно реалистичным и здоровским планом, и главная, пожалуй что, проблема состояла лишь в том, что попытку сбежать он предпринял так неожиданно сам для себя наконец (не смотря на долгие приготовления в мыслях) что совсем позабыл прихватить с собой хоть какую-то емкость приличную - и вопрос где взять подходящую для работы коробочку стоял для него, по итогу, острее всех прочих. Даже подумал он сделать какой-то кулечек из книжных страничек, что вырвал бы из любимой своей хрестоматии, где стихов было много, разученных для выступлений и вообще - для себя - и которую, в отличии от всего остального он с собой прихватить не забыл. Да... Смешно... Но... А что если правда?.. Дима и сам удивился себе и этой безумной, в наивности своей, детской мысли. Но вот - опять нет ведь выхода у него никакого другого - и, может быть, всё же настал час попробовать воплотить этот свой, детский, наивнейший план, в жизнь?.. Во всяком случае - что он потеряет? Да ничего. Только стыдно... и страшно... Но, что же - выходит что он восьмилетний смелее был, чем сейчас - в двадцать три?  Опять, правда, та же загвоздка с отсутствием нужной для дела емкости... Дима грустно улыбнулся этому факту и, подумав, достал крохотную коробочку с брошкой, убрал её пленницу в карман, и решил попробовать для начала извлечь средства пока что лишь из футлярчика, а не из самой своей драгоценности. Была ни была - надо пробовать. Не дали тогда, в детстве - так хоть теперь уж закрыть гештальт. Стихи теперь только в его голове живут вовсе другие - не та красивая, изящная поэзия, что старым языком ещё писалась - а современные - ломанные, жесткие, болезненные рифмы, которые у новых поэтов он так любил. Это, кстати, ещё одно Димкино хобби - разыскивать на просторах сети жемчужины творчества неизвестных поэтов, и воздавать ему дань заучиванием наизусть. На кастингах где-нибудь всё равно ведь стихи пригодятся. Да и нравятся они ему очень. Всех классиков он давно уже или перечитал, или вскользь поинтересовавшись иными понял что не его. Теперь очень хотелось в основном свежего, современного, нового. Да и, сам будучи неизвестным талантом - совсем никому незаметным, но от того ведь не менее блестящим - он чувствовал некую солидарность с безвестными деятелями искусства, что публикуют творения свои на бесчисленных сайтах и форумах для новичков и непрофессионалов, а их там никто толком, кажется, и не читает, кроме таких же непрофессиональных безвестных новичков. Да - в этих дебрях, среди бесчисленных текстов, трудно сразу отрыть выдающиеся какие-нибудь стихи - но для актера и в графомании тоже найдется полезное: она, по крайней мере, показывает ему новые видения мира, которые передать попытались в стихах своих их создатели, новые характеры людские, отраженные в их творениях, новые голоса, которые слышатся в слоге посредственных может быть для мира литературы поэтов - но всё же живых, интересных, уникальных по-своему и по-своему ценных людей. Дима, умеющий пользу извлечь из любого почти дела в жизни для главного своего дела - умел и из этих полудрагоценных произведений сделать внутри себя выводы, что казались поистине бриллиантовыми. А уж когда попадались творения истинно драгоценные на страницах любительских форумов - так Дима разучивал их наизусть... или они заставляли его запоминать себя тем что прокручивались постоянно в мозгу их ярчайшие строчки?.. Неизвестно. Но Дима учил стихи эти с невиданным упоением - не так даже только, как в детстве каких-нибудь всем известных творцов - Гумилева, Есенина, Пушкина - что преподавались ему по программе, и в речи которых, оставленной на страницах веков, находить он пытался те строки, и ритмы, и смыслы, что были особенно как-то близки - но теперь и самих даже авторов он отыскивал сам в пучине безвестности и отыскивал только лишь самое близкое, самое сильное, самое гармонирующее с его собственной натурой и видением. Много, много стихов он отсеивал как чужие, черпая, правда, из них для себя что-то новое, неизвестное - но в конце концов находил те, что казались своими - чей ритм бился в такт с его сердцем, а образы казались пришедшими из его собственной памяти, опыта, драгоценных глубин души. Сейчас зачитать что ли что-нибудь из такого?.. А какой, собственно, выход - когда все стихи школьных классиков он давно уже позабыл или помнит урывками?.. Единственное... не сочтут ли стихи эти за его собственные? Не хорошо было бы выдавать за свое то, что хотя и кажется почти своим, личным - но всё же принадлежит другим. Да и... в этом есть, правда, проблема ещё одна: хотя они и чужие - все эти стихи, что он выучил за последние месяцы наизусть - но они слишком, слишком уж личные. Дима умеет общаться открыто вот с Машей - но Маша своя. А те люди, что по переходу пройдут - они, всё же, чужие. Есть в этом проблемка... Он тоже ведь, хоть и редкостно откровенный с родными людьми человек - но ужасно застенчивый с внешними. Мало того что застенчивый - просто закрытый. Да - он актер. Да - он должен уметь выражать так открыто и смело эмоции, как того требует роль или художественное произведение, которое читает. Но... он и умеет, конечно же. Но только не перед людьми. Понимаете ли - когда в детстве учил он стихи и читал их вслух - так ведь только когда был один. Тогда - да: он мастерски отражал то что чувствует в чтении. Но когда вырос и стал на кастинги первые приходить - так понял что люди, которые смотрят, лишают искусство его чистой сути - незамутненной оглядкой на чье-либо мнение - перед ними становится стыдно, неловко, слишком гордо чтобы открыто сентиментальничать. Со временем то ли Дима чуть-чуть пообвыкся и, поработав сам над собой, стал уверенней отрываться от ставящего в ступор ощущения зрительского присутствия, то ли кастинги стали чуть человечнее - на них не просили уже ни стихов, ни каких-то особенно чувственных текстов для проб - то ли и вообще просто кастингов стало так мало - что, в целом, проблема как бы ушла с его внутренней актерской повестки. Но вот... читать просто так, перед людьми незнакомыми, неизвестными, насупленными, хмурыми, усталыми после долгого дня - такими что даже на акции, что пекарня или какая-нибудь пиццерия его голосом предлагать будет - и то не все откликнутся или, откликнувшись, проворчат что-нибудь лишь в ответ - уж конечно же... боязно. Нет - урок папы Диминого не забыт. Урок выучен накрепко и ему Дима верность хранит как ценнейшему принципу: слабость, открытость, откровенность - не порок, а показатель внутренней красоты. Только страшно ещё красоту эту внешним показывать. Очень... Но может быть и пришел как раз день - перейти в откровенности сердца на новый этап?.. Может быть брошь сегодня преподает ему новый бесценный урок, расширяя его понимание прежнего?.. Может быть в первом классе прошел он сложение и вычитание, а теперь - во втором - их научится применять в сложных формулах?.. Может быть. Нужно пробовать. Во всяком случае - хоть откровенным быть с миром порою и больно - но это не боль ведь физическая: не ангина, не кашель кровавый, не воспаленные бронхи - не всё, с чем столкнуться пришлось его Маше всего за пол месяца? Так и что ему стоит чуть-чуть, поборов свою гордость, действительно искренне почитать?.. Поставив неуверенно на пол жестяную легенькую крохотную коробочку из-под монпансье, которая запрыгала с одного уголка на другой и задребезжала негромко, немножечко пластиково - Дима с сомнением распрямился и огляделся по сторонам. Какие-то мамы с колясками уходили по лесенке справа из перехода в весенний заснеженный мир, а слева серьезный невзрачный мужчина спустился сюда только что, подбородок зарыв в воротник, а в карманы пальто руки спрятав, и строгим, четким неслышным шагом движется прямо по переходу. Пока что его Дима, пожалуй, пропустит - пускай пройдет... Да и мамы с колясками долго ведь подниматься вверх будут наверное - ещё разбудит детей своим чтением чего доброго... Пусть... не к спеху. Дима немножечко стал прохаживаться рядом с микрокоробочкой, сделав вид что с ней и вообще не знаком. Ведь мало ли что под ногами валяется?.. Он тут при чем?.. Стр-рр-рашно... и холодно. Весна очень уж зябкая что-то... ну очень... аж в дрожь бросает. После мужчины - какие-то парни веселые ввалились гурьбой в переход - идут, разговаривают очень громко, смеются, а эхо гуляет по тускло-желтому тоннелю. Нет... их он тоже перекрикивать не будет. Пусть пройдут. Пропустил и ещё нескольких "неподходящих" прохожих, в том числе и ооо-ооочень долго проходившую здесь старушку, которой наверное тоже неловко будет ведь слушать его чтение, и слишком громко может быть... ходил всё, ходил, переминался у коробочки, прогоняя в мозгу строки стихов и проверяя - точно ли помнит?.. В какой-то момент кто-то даже коробочку подфутболил случайно и она загремела по переходу негромко, но со внушительным эхо. Дима, дождавшись пока уйдут люди из виду, вернул её на место и дальше стал пропускать каких-то родителей с маленькой девочкой, которым конечно же его поэзия тоже никак не нужна. Минут через четырнадцать пропускания, Дима остался, наконец-таки, в переходе один. Совершенно. Наверное теперь пора. Теперь уж чего же мешает начать читать?.. То что нет зрителей?.. Ну и что - если все они, всё равно, не подходят ему вероятно из-за того что он им, вероятно, не подойдет?.. Да ладно уж - просто сейчас развлечется сам чуточку, почитает сам для себя - и пойдет в ломбард, пока не закрылся, а потом в круглосуточную аптеку. И Дима, испуганно озираясь, начал читать сразу самое близкое ему стихотворение - пока всё равно никого нет. Сначала тихонечко, потом поймал эхо, вскочил на него словно всадник на лошадь, и понесся. Людей вокруг всё не было и не было (к счастью или к несчастью?) и Дима дочитал уже до середины, так разоткровенничавшись теперь с гулким эхо и смутным своим отражением в противоположной, выложенной блестящей плиткой, стене, что казалось - беседует левый желудочек с правым, а не артист со своим вероятным, ещё не появившимся, но в любой момент появиться способным зрителем - как вдруг заметил как раз-таки зрителя этого. В отражении на стене он увидел как молодой человек, неизвестный конечно же Диме, да и неразличимый из-за мутности картинки, потихонечку слева спустился с лестницы и стоял в том конце перехода, прислушиваясь, и глядя на Диму. А артист не нашел ничего лучше, от неловкости, чем сделать вид что не замечает его и совсем. Так и продолжил читать абсолютно в другую сторону, только лишь в отражении поглядывая на человека, что понемножечку приближался к нему по тоннелю, но очень медленно, вслушиваясь - явно не просто так мимо путешествуя. Дима постарался не только ему, незнакомому этому зрителю, внушить что его сейчас вовсе не видит, не замечает - но и себе самому. Так он смог бы получше суметь дочитать до конца это длинное очень и сильное произведение, какого-то малоизвестного автора из сети, что выбрал первым для сегодняшней программы. Так не слишком бы удалось перенервничать и не совсем завалить эту вещь от смущения. Дима почувствовал что сдает первый самый свой небольшой экзамен по этому сложному, но очень важному для актера и человека вообще предмету - открытости. Нужно было вытягивать хоть на четверочку. И Дима изо всех сил постарался, да кое-как дочитал - закрыв наконец и совсем даже глаза, чтобы не видеть реальность вокруг, не пугаться её, не смущаться ею, не опасаться её. Пусть и исчез один важный аспект актерской игры - игра взглядом - но хоть остались зато остальные не вовсе потерянными от смущения. И на том уже ладно... Дочитав эту, первую, вещь как можно более чувственно, Дима паузу сделал совсем небольшую, да так и не открывал глаза в течение её - пока ещё страшно было. Открыл уже только тогда, когда услышал недалеко от себя осторожные, культурные, но очень даже громкие апплодисменты. Это, конечно, тот молодой человек, что всё приближался и слушал. Теперь он стоял совсем близко и аплодировал. Дима неловкое, быстрое, смешанное сказал "Спасибо большое...", и сразу подумал опять о том что нехорошо если решат что стихи его. А ведь решат же наверное - мало кто просто чужие читает стихи в переходах.

- Я... Это только стихи не мои, если что. - улыбаясь неловко, извинился Дима, - Я только читаю вот...

- Я знаю. - ответил очень хриплым негромким голосом молодой человек слушатель и шагнул ближе - чтобы было его Диме слышно. - Это мои... Спасибо Вам большое за то что прочитали. Это... очень здорово. У Вас невероятно хорошо получается, правда. И... Вы сейчас сделали маленькое чудо, на самом деле... Вы понимаете - я сам уличным музыкантом работал долгое время - ну, не читал, а пел... читать свое только думал попробовать как-нибудь... но всё, как-то, ну... не решался. Хотя и хотел очень услышать - как прозвучит мое что-нибудь вот так вот - громко в пространстве. Но не успел пока - всё про себя стихи слушал свои, а вслух - никогда. Потом с горлом проблемы, вот, начались, и уже не могу сам попробовать. Ещё может быть когда-нибудь и сумею, но... пока даже не знаю. Уж думал что может быть так никогда и не услышу свое вслух - громко прочтенным. А Вы, вот - взяли и подарили мне эту возможность. Да ещё так... так здорово! Я бы сам так, наверное, не прочитал. Спасибо Вам большое. Вам куда можно будет перевести?

 Чуть-чуть ещё поговорили. Дима объяснил как нашел стихи эти в сети и как запомнились вначале они ему, а потом уж и он их запомнил получше, да то объяснил что сам первый раз в жизни читает стихи так вот - громко на улице - и поэт как раз первый его самый слушатель, смущенно продиктовал номер для перевода, сначала попытавшись отказаться и заверить юношу в том что стихи его - и так для Димы самый лучший дар - но наконец сдавшись уговорам и объяснив что сейчас ему, просто, действительно срочно нужно - поэтому он согласится, и правда, но потом вернет может быть при первой возможности - принял пожертвование. Молодой человек же ему объяснил что сейчас переводит как раз разным-разным артистам уличным крупные суммы - чисто потому что решил: так сейчас нужно - и Дима просто не исключение - ничего страшного. А тем более что ещё и поэту (его Вадей, кстати, зовут - познакомились) Дима смог подарить чудо - так за него и тем более хочется чем-нибудь отплатить. Ещё узнал Вадик - можно ли будет по этому же номеру с Димой связаться если что? И Дима ответил что да - но у него, вообще-то, два номера: этот и ещё один. Продиктовал оба и записал номер Вадика. Тот рассказал об идее, которая ему сейчас только пришла, и о том что в последние дни пишет он новый длинный рассказик в стихах по мотивам последних произошедших в его жизни событий, и что возможно его очень здорово было бы в качестве мини пьесы читать какому-нибудь актеру - такому как Дима, на пару с какой-нибудь девушкой актрисой. Поэтому может быть, когда он закончит свое это новое произведение - так выслал Диме бы почитать и подумать: не хочет ли он поучаствовать. Нет - каких-нибудь залов хороших не сможет пока что Вадим для такого проекта организовать, но как опытный уличный музыкант знает - где можно в городе выступать официально, и, может быть - хоть на таких вот уличных площадках можно было бы проводить небольшие показы, если Дима захочет участвовать. Дима, конечно же, согласился с такой удачной мыслью и заметил что у него жена как раз актриса - так что с поиском кандидатуры на главную женскую роль - тоже особенно не возникнет вопросов (внутри себя сжал кулачки за то чтобы так оно и было - пусть Маша поправится и сумеет с ним вместе читать на открытых площадках без всяких там бяк в организме). Условились что тогда будут на связи, и вместе пошли, пока им ещё по пути было, из перехода подземного (Дима коробочку от монпансье схватил быстро и полу заметно - ведь жалко её было здесь оставлять - всё же памятная, тоже, вещь), разговаривая о деле, и о сюжете рассказа в стихах. Вадик вкратце его изложил и историю создания тоже. Он встретился этой весной с одной девушкой - тоже уличным музыкантом - и перевел тоже энную сумму ей и её маленькой группе, а после - случилось так что они познакомились. Подружились. И очень у них получилась с ним странная (настолько, что даже для художественного произведения в качестве интересной основы подошла) пара - две в чем-то очень похожих, и очень не похожих одновременно личности. Он встретил её в тот самый день, когда и сам начинал он свой уличный путь пару лет тому назад - можно сказать: в годовщину. В весенний сыро-ветреный день она играла с новой группой своей у метро - там же, где раньше Вадя, и так же, как раньше Вадя - с немыслимым драйвом, огнем, запалом, стилем и крутостью, одним словом. Она ещё только лишь начинала. А он, к тому моменту, уже, можно сказать, завершил карьеру. Ну, не навсегда ещё может быть - но пока горло не позволяет работать как прежде. К концу же карьеры артистом он стал другим. Он уже был не про открытость зрителю, который в первые дни твоих выступлений ещё кажется столь благосклонным в сравнении с полным отсутствием зрительского внимания до выступлений, но постепенно потом от тебя устает... не про драйв и атмосферу радости чистого творчества - не важно окупится ли оно или нет - которая в нем была, как и в девушке вот теперь, в его первые дни - он уже больше про нудное выживание на ветру и на солнце, в ожидании хоть какой-то реакции и каких-нибудь средств, необходимых на жизнь. В ней, в свою годовщину сценической уличной деятельности, он увидел себя начинающего - того, что давно растворился в усталости и однообразии дней - снова почувствовал то вдохновение, жизнь, что кипели в нем раньше, и понял что может быть со временем не только лишь зритель его стал чуть-чуть обделять, если можно сказать так, вниманием, помощью и другим прочим - но и он сам обделял своего зрителя, не давая ему больше той атмосферы, которая самому началу его была свойственна. Но - в чем-то и он уже был теперь про более ценное, чем девушка. В том - что научился творить тихо, незаметно почти для всех - да, не так ярко по-человечески чисто - но ярко духовно. Он больше творил теперь только для Бога - для Бога, что никогда не оставит, в отличие от людей - и искусство его приобрело более чистый, более светлый, более мягкий характер и... да, на первый взгляд - более слабый, лишенный той силы - самоуверенной силы и ощущения собственной "крутости" - что наполняет на первых порах новичка, а вместе с ним наполняет и зрителя драйвом похожим - но в слабости той, что имел он теперь - уже в последний период своего творчества до болезни - в том отсутствии самоуверенности и признании того что без участия Бога в твоей жизни - ты вовсе никто - есть больше даже хорошего, чем в этой юной безбашенной силе. Да - с внутренним возрастом пришла и иная, настоящая, сила - осознавать, признавать свою слабость и не скрывать её больше за силой притворной. На смену бунту пришло смирение, а выступления Вадика стали, возможно и более спокойными - но зато более светлыми. Это тоже ведь ценно?.. Они вместе с девушкой обсуждали всё это, учились по-своему друг у друга чему-то и думали - как найти самый верный баланс между внешним и внутренним, силой и слабостью, откровенностью и замкнутостью. Ведь в чем-то - ты более откровенен и замкнут с людьми одновременно в самом начале - а в чем-то: напротив, уже пройдя долгий путь. По мотивам всех этих их размышлений и, вообще, истории - пишет теперь Вадик свое новое произведение. Где-то так. 
 Попрощались в какой-то момент, и Дима скорее направился в ближайшую аптеку, которая была здесь, по пути к дому, купил нужное лекарство (ведь молодой человек перевел ему более чем достаточно), и захватил ещё в соседнем продуктовом бисквитный рулетик - к чаю. Пока же шагал домой спешно, очень радостный, хоть и ещё до сих пор перепуганный после того стресса, которого стоило прочитать хоть одно стихотворение на публике (не готовой наверное к этому), пришло сообщение о том что его приглашают в субботу на читку - почти отобрали для роли в театре, на которую он подавался недавно и всё ждал ответа. Да, это просто районный театрик - почти что ДК. Ничего такого особенного... место не престижное. Но всё равно ведь - в этом, далеко не главном для мира, месте - роль главная. А это уже - очень много. Эта новость его настроение, и так уже подброшенное вверх встречей с парнем-поэтом, ещё выше подкинула тотчас же, и Машу он встретил уже в абсолютно счастливейшем расположении духа и в нетерпении всё рассказать. Влетел в квартиру как будто на праздник какой-то (с рулетом ещё этим в ленточке), затароторил тотчас же про всё, хоть и шепотом почти потому что малыш уже спал, но сверх радостно, и... уж неизвестно что больше подействовало в этот вечер на Машу, в дверях его встретившую и севшую чаек с ним попить, да выслушать всё и порадоваться вместе - лекарство ли, Димкой добытое, или его позитив безграничный, от которого и она зарядилась как от прикуривателя - но состояние её к ночи стало намного, действительно, лучше. И когда сынок вышел из комнаты, сонный, в уборную - то покушать рулетик, раз встал, пригласила его уже мама похожая очень на прежнюю - ту, до болезни - с блистающими звездочками в глазах и чуть более бодрой улыбкой.
  Приятных событий на этом не кончилась череда. На следующий день позвонила Лариса Викторовна и сказала что чудо случилось таки наконец. В их внутреннем архиве так до сих пор ничего из полезного и не нашлось - но недавно она встретила просто на улице давнего знакомого - майора милиции, который как раз в том отделе работает, что занимался когда-то оформлением всех документов всвязи со смертью мамы Димы. Он пообещал помочь и посмотреть в их архивах - не найдется ли что-нибудь из документов? И нашлось. Сегодня он сообщил ей что есть одна запись в отчетной книге дежурного по району, который первым выехал на место и записал данные человека, вызвавшего патруль и являвшегося свидетелем смерти. Здесь были его имя и отчество, фамилия и даже номер телефона. Виктор Павлович Янушенко. Номер телефона Лариса Викторовна тоже продиктовала, хотя и не знает конечно же - актуален ли он ещё - а Димка дрожащей рукой записал на клочке бумаги, который первым попался. Счастливый клочок! От верной ссылки в застенки мусорного ведра, куда он отправился бы непременно в свое время - его спас счастливейший этот случай, да превознес до невиданных для бумаги высот - теперь он храниться всегда будет в сердце живом, да и где-нибудь в книжке между страничек, как память - он первым был, кто разделил с Димой эту чудесную радость. Второй была Маша. Она от таких вестей расцвела ещё, кажется, больше прежнего, и почувствовал Дима, на нее тогда глядя - что правда идет в мир весна. Маша знала - как ждал Дима этого дня. Маша все-все-все знала. Маша чувствовала как свою его любовь к папе и понимала прекрасно насколько ему это важно. Конечно она не могла теперь не радоваться, хотя сам Дима, вот, пока толком ещё и не мог - слишком нервничал и волновался, чтоб почувствовать счастье. Трясло мелкой дрожью от понимания что он, и действительно, Викторович (наконец-то узнал), и что сейчас, позвонив, впервые может услышать в сознательном возрасте голос отца - а тот, в свою очередь, может услышать и голос его, Димин. Маша успокаивала очень мягко - как только могла - но до конца успокоить так Диму и не получилось. Звонить начал он ещё все-таки перепуганный страшно, взволнованный и растерянный. Включил сразу на громкую, чтобы и Маше, которая в этой истории, так же как он сам, давно уже с головой, было слышно, и сердце подстраивать ритм начало под гудки, правда слишком вперед убегая. После трех-четырех он уж было чуть выдохнул, решив что наверное не возьмут - но потом, что-то скрипнуло-щелкнуло и начался разговор, уже ставший за доли секунды, в которые он было поверил уж что состояться ему не сужднно, опять неожиданностью.

- Аллеу?.. - узнал взрослый, достаточно радостный и красивый мужской голос.

- Алло... здравствуйте. - прохрипел Димка глухо, как будто простуженый. - Это Виктор Павлович?

- Да-да, слушаю. - улыбнулся любезно, судя по голосу, Виктор Павлович.

- Виктор Павлович, здравствуйте... - Дима сам не знал, кажется, что ему дальше сказать - только сглотнул тяжело, - Это Дима... Вирсаев. Вы меня вряд ли знаете, но... но мы однажды встречались. В детстве... в моем. Я Вас помню и очень долго искал. Вы... Вы мой отец. Вы не помните... - Дима хотел уж спросить было - не помнит ли папа той встречи, что их познакомила, но тот сам заговорил уже очень бодрым, приподнятым тоном, хотя и потерянным несколько:

- Да?.. А-аа... надо же. Дима, здравствуйте, здравствуйте. Возможно-возможно... Понимаю. Вы не припомните - где и когда мы встречались?..

- Мы... мы - когда мама пришла к Вам со мной и... рассказала что я - это Ваш сын, и...

- А, да... помню-помню что-то такое... Да-да. Припоминаю. И, что же?.. Вы что-то хотели, Дима?

- Я... Нет... как бы... Ничего. Но... Я просто... хотел с Вами поговорить. Может быть встретиться?.. Вы понимаете, я очень долго искал Вас, пап... но... никак не находил. А вот теперь - наконец-то... мне помогли и я, кажется, Вас отыскал. - Дима, сам почему не зная, немножечко стал плакать - как будто ему всё ещё пять-восемь лет и он не умеет справляться с эмоциями, да и вообще - они у него теперь детские очень какие-то: такие, каких уж давно, как казалось, внутри вовсе не было. - Я... всегда хотел найти. У меня до сих пор... пап... твоя... всегда... брошка... с собой. Помнишь ты мне подарил тогда брошку?.. Прости что на ты... просто... я столько лет, просто, мечтал... с тобой поговорить и... тебя папой назвать... Понимаешь... - расплакался Дима ещё хуже прежнего и собирался ещё объяснить как-нибудь - как он рад, как он любит отца, как он ждал, как он верил, как сильно старался всегда быть ему лучшим сыном, достойным... Но папа прервал в это время неслышащим будто "Алло?..", которое повторил ещё несколько раз с разными интонациями, которые ясно давали понять что он Диму не слышит (из-за плохой связи очевидно), и наконец, после очередного "Алло?.." озадаченного, бросил трубку.
 Дима тотчас же снова набрал и начал слушать в нетерпении гудки, собираясь сейчас поскорее продолжить свое объяснение. Но папа не взял. Ещё пару раз подряд перезвонить пробовал - но всё с тем же неизменным результатом.

- Наверное что-то со связью сейчас... - озадаченно оставил, пока что, попытки дозвониться Дима.

- Дим... - Маша какой-то расстроенной стала теперь, когда Дима опять на нее посмотрел - совсем не такой, как до начала разговора - и с жалостью, неуверенно очень глядела на мужа, - Мне кажется - всё нормально со связью. Мне... со стороны так показалось, Дим. Кажется он просто не хочет с тобой говорить. Я очень тонко чувствую когда люди играют. Наверное папа твой не лишен тоже полностью актерских способностей... Весь в сына! - улыбнулась она, настороженно вглядываясь в его глаза, и Димку чуть-чуть обняла, чтоб теплее ему было в этот холодный весенний денек.

- Ты думаешь?.. - задумался Дима.

- Да, Дим.

Дима кивнул с выражением осознания этого факта.

- Да... мне самому показалось, Маш. Только я... не поверил сразу. Ты думаешь - почему так?.. - растерянно поглядел ей в глаза молодой человек.

- Не знаю. - честно призналась Маша. - Сто тысяч причин может быть. Но... Дим, не расстраивайся. Ты помнишь что я тебе говорила? Раньше?..

- Про что?

- Про Бога? Что есть у тебя, в любом случае, и ещё один в мире Отец - главный - который всегда рядом?..

- Да... - кивнул Дима, глазами по полу бегая и, кажется, внутри себя размышляя очень растерянно и напряженно.

- Помни всегда, Дим... Помнишь?.. Что Бог тебя точно уж ждет - не то что земной отец, может быть - и очень хочет чтобы ты Его нашел. Мы все здесь оторваны от Отца временно, чтобы сделать свой выбор. Но Он всегда будет рад тебя снова принять в семью. И тебе тоже дал драгоценность - такую же как, вот, брошка твоя, красную и красивую, но только лучше - твое сердце. Его будешь так же как брошку хранить и беречь - так потом, когда с Папой небесным своим наконец встретишься - отдашь Ему сердце как знак родства чистым и невредимым. Найдешь Его - так отдай Ему сразу эту свою драгоценность и скажи: "Я Твой сын. Ты мне сердце и жизнь подарил - а теперь я нашел Тебя и опять отдаю его в Твои вечные руки. Владей им. Будь мне Отцом, а я буду Тебе сыном. Всегда." И, поверь - твой Небесный Отец никогда и ни за что не бросит трубку... Дим, ты понимаешь?..

- Угу...

- Не расстраивайся... Дим, ну?.. Помни - он никогда тебя мог вовсе не ждать и не любить - твой земной папа. Иначе сам бы нашел как-нибудь - ведь ему это легче намного сделать было бы, правда?.. Так что же расстраиваться?.. Я понимаю... я понимаю что больно и неприятно, но... Главное - ты любил и ты хотел быть рядом с родным человеком. А за это тебя и Бог любит. И любовью Своею воздаст во много раз больше, чем мог тебе папа, допустим, твой подарить в жизни счастья, ты понимаешь?.. А может быть... я и ошибаюсь ещё. Может быть - правда со связью что-то. И ты с папой тоже ещё поговоришь и... всё будет отлично. Ладно?..

 Димка кивнул, обнял Машу и уткнулся в её светлые волосы - дышать ими словно целебной ингаляцией. Маша - чудо. Его личный ангел-хранитель здесь, на земле. Как он мог заслужить эту душу в своей жизни - Дима по сей день не понимает. Наверное - это одна из наград за отсутствие в его реальности отцовской любви?.. Или за любовь его собственную, что всегда жила в нем так ярко по отношению даже и к выдуманному наполовину человеку?..

 Попытки дозвониться до отца Дима продолжил и в этот день, и на следующий, и ещё пару дней подряд набирал время от времени его номер, но кроме гудков, которые прерывались достаточно быстро, ничего в трубке так и не услышал. Наверное Маша была права - по каким-то причинам не хочет общаться с ним папа. И значит, наверное, не хотел никогда. Мозг, по старой привычке, обдумывать начинал не раз то, по каким же чудесным и благородным причинам мог папа общения с ним не желать - но причины теперь эти что-то не слишком выдумывались. Очень какими-то казались неправдоподобными причины эти, какими бы он их ни представлял. Всё-таки Дима вырос. Всё-таки Дима теперь чуть умнее. Всё-таки это тяжело - мыслить умно по-взрослому...

 Так и суббота настала - та самая, в которую читка должна была быть. Маша, уже очень сильно посвежевшая за последние несколько дней, как и природа весенняя с наступлением нового полупотепления, улыбаясь попрощалась с Димой в прихожей, и пожелав успехов, поправила ласково воротник свежей белой его рубашки. Димка сильно опять волновался, и было его очень жалко от этого. Такой он ребенок, когда вот так нервничает... Чуть ли не младше ведь кажется, чем Димочка второй, который тоже папу радостно провожал, заливаясь веселым смехом как маленький солнечный весенний зайчик и прыгая в коридоре в лучах яркого света, что в окно лился сегодня - в светло-желтые полосы окрашивая пол. Дима чуть-чуть постарался сыграть теперь, всё-таки, хотя и был дома, с родными - что не переживает совсем... но это - больше даже для себя самого, а не для Маши и Димки - ну не хотелось себе и им портить такое весеннее солнечное настроение, что царит во всем мире сегодня. Да Маше и не испортишь ведь настроение - она не такая чтоб настроение её просто так вот испортилось от его эмоций: она их всегда тонко чувствует, но и осознает что способна воздействовать в ответ своими на настроение его - а если способна, и может ему от того быть чуть лучше - то значит: должна. Поэтому Маше её настроение не испортишь - она как свет, что нельзя победить тьмой. Только свет тьму легко прогоняет, в ней появляясь. И из Диминых мыслей сегодня тьму гонит опять этот свет. Ну и что что немножечко страшно?.. Ну и что что волнительно?.. Даже если он и не пройдет этот первый этап, не понравится режиссеру, что пригласил его ознакомиться с материалом и пообщаться пока для начала - так и ладно. Пускай. У него и так в жизни есть радость - вот Маша, весеннее солнце и Димка. И этого хватит. А если верить Маше (не верить, впрочем, и в мысли ему не приходило) - то есть ещё у него и небесный Отец, что всегда его любит и оберегает. А значит - чего волноваться из-за какой-то там роли?.. Возможно она самому ему, Диме, ещё не понравится - и сам ещё думать потом будет как отказаться. Дима постарался сыграть для себя самого абсолютную беззаботность и спокойствие, и не выходить из образа по пути, да и желательно - до тех пор, пока встреча его с режиссёром не завершится. Так больше шансов что всё пройдет и действительно гладко.
 Всё ещё приноравливаясь к этой роли, вошел Дима, наконец-то, в тот кабинет, где его ждал потенциальный работодатель. Встречались в одном из административных помещеньиц некрупного районного театра, куда нашел Дима дорогу сегодня едва, пробираясь по лужам от линий трамвайных, которые помогли от метро хоть добраться поближе к месту назначения. Пешком - совсем сложно было бы. Райончики старенькие, дома низенькие, солнцем теплым окрашенные, а дороги помятые, как сухая трава на оттаявших палисадниках, что лежала всю зиму под снегом. Дверь в кабинет была тоже не новой, как и весь коридор и прочие пройденные им по пути помещения-лесенки-коридорчики. Внутри душно так было, пыльно, темно - как часто бывает, и вообще, за кулисами - а уж в заброшенно-неухоженных, недоедающих финансирования районных театрах - и подавно. После яркого теплого света, мир заливающего там, снаружи - театр казался утробой какого-то чудища, поглотившего Диму всего, с потрохами. А в комнатке, где поджидал режиссер - даже не было окон. Закрытое тесненькое темненькое пространство, обставленное, правда, изящными всяческими вещицами, словно какой-нибудь хозяйский кабинет внутри дворянской усадьбы. Темно, тесно, душно. Наверное так себя чувствует Димина брошка в коробочке от монпансье. Режиссер, кстати, брошку и сам Диме сразу напомнил. Такой же изящный по сути своей (в глаза это сразу бросается), такой же немолодой уже человек, как и брошка потертая - да и вообще, по-видимому - блестящая яркая личность. Ну чем не брошка? Вальяжно и беззаботно на креслице восседает он, словно приколот к его ткани для красоты.

- Добрый день... - борясь с внутренней дрожью улыбнулся в дверь Дима.

- А-ааа!.. Добрый день, добрый день! Дмитрий - правильно я понимаю?

- Да.

- Тот самый молодой человек с выдающимися внешними данными, способностью выжать из себя что-то слезненькое, и типажом отъявленного циника!.. Хэхэ! Отлично... Вы мне понравились сразу - по пробам. В Вас то что мне нужно для этого персонажа. Вот - этот фрагментик, что Вы записали - это в пьесе у нас будет внутренний монолог к отцу. Потом ознакомитесь с полным текстом, надеюсь. Читать надо будет так, как и читали - прекрасно... Вот так же слезливо. Да, приторно, но ничего, пусть уж так. Ваша внешность сполна исправляет всю эту нежнятину. Я думаю - в Вас прекраснейше уживется те две разных личности, что я здесь хочу показать. Ну... Проходите, проходите. Садитесь. - указал очень радостно на стул перед столом своим человек-брошка. - Сейчас только, минуточку, подождете?.. Мы сейчас с Вами пройдемся по основным моментам, обсудим всё... все детали... и если согласны - то, думаю, будем уже договариваться о дальнейшей работе. Только минутку... Мне чуточку... завершить дела надо... На связи с одной очень-очень премилой молоденькой дивной особой!.. - указав на телефон, что в руках держит, заметил, шутливо подмигивая,  режиссер.

 Дима внутренне растерянно и недоверчиво торжествовал теперь эту, столь неожиданную, личную победу, что обрушилась на него прямо с порога. Первый раз наконец-то одна из его многочисленных попыток пройти хоть какой-нибудь кастинг, увенчалась триумфом. Выиграть радостные такие и чуть ли не восторженные симпатии режиссёра, пускай и местячкового - это большущий успех для начинающего актера без образования. Однако победа такая, после которой, казалось бы, роль уже точно в кармане - волнения не погасила. Напротив - оно разгорелось сильнее. И быть собой сейчас - значило провалиться конечно же, ведь вряд ли продолжит его работодатель, который так рад был "отъявленному цинику",  у которого даже "нежнятина" получается сносной - продолжать так же радоваться тому Диме, что, стань он собой сейчас же, будет сидеть как мальчонка детдомовский, и робеть, и смущаться, и радоваться абсолютно слабохарактерно. Нет - пока что наверное этого было нельзя позволять себе - так Диме, уж по крайней мере, показалось. Он ловко поймал посыл собеседника, как если б играл теперь с ним на одной сцене, и подстроился тотчас же под его настрой. Пусть будет Дима таким для него, каким его видеть всего больше здесь и хотят. Кивнул, понимающе усмехнувшись, в ответ на фразочку про молоденькую особу и сел на стульчик тоже очень свободно-вальяжно (насколько ему позволяли сейчас тесные брюки и внутренняя тревожность) - как и сам режиссёр-брошка почти. Если быть с человеком нужным на общей волне - то и шансов значительно больше с ним сладить. Себя только главное в этой волне окончательно не потерять - а то ведь может и захлестнуть тебя ею, а после не выплывешь. Захлебнешься. Да, Дима не карьерист в общем-то, и самому даже стыдно что так он расчетливо поступает - но это почти что единственный способ сейчас хоть со стрессом справляться. Вальяжная, раскрепощенная эта новая роль с таким приподнятым, сильным и самодовольным настроем, как у партнера его по ныне разворачивающейся в жизни сцене, сбивала температуру волнения значительно эффективнее, чем другие возможные. Её непривычно но весело и интересно достаточно было играть. Хоть и стыдно немножко. Пока режиссёр, как и предупреждал, погрузившись в свой телефон на какое-то время, отсутствовал - Дима тоже достал свой и стал "беззаботно" и "отвлеченно" в нем что-то там делать. Для вида просто - наверное отзеркалив неосознанно своего собеседника - да и из-за того что так легче ему было делать беспечный, спокойный вид, что ему полагался теперь для исполнения первой той роли, что уж получил Дима сразу же в этом театре - для роли самого Димы, которого видеть хотели здесь, ждали. С телефоном - так есть хоть чем тебе занять свои руки. Их слишком много всегда в те моменты, когда совершенно не знаешь, куда их определить. Хоть есть возможность себя растворить в пространстве в момент, когда тебя здесь ощущаться никак не должно - станешь просто без дела сидеть выжидающе: так только напрягать будешь этим того человека, что хочет спокойно своими делами заняться. Нужно сделать вид что сам по себе здесь находишься и сам просто занят своим - да вне зависимости от чего-либо так и сидел бы просто - даже если бы никого больше в комнате не было. Только чего-нибудь делать действительно в телефоне сейчас Дима бы точно не смог - слишком сильно волнение собой заполняет пространство в мозгу, чтобы в нем уместилось ещё и какое-то действие. Просто изображает поэтому - тыкает по экрану для вида - куда угодно - и сам себе внутренне даже смеется: ведь вот он умеет, оказывается, как "представлять"!.. От забавности собственной даже немножечко менее волнительно сразу становится. И это наверное к лу... Неожиданно Дима ткнул уж совсем не туда куда нужно, и тут же немножко запаниковал. Вызов папе, на номер которого он нажал абсолютно случайно - попал не туда просто пальцем - уже полным ходом идет, а Димка вышел куда-то уж от неожиданности со вкладки звонка, и теперь даже не сообразит - как вернуться. Хорошо - телефон на беззвучный заранее Дима поставил - теперь хоть не слышно гудков, что иначе бы комнатку крохотную тотчас же наполнили, как мычание занудного унылого паровозика. Здесь самое страшное даже не в том что, вот, позвонил - а в том, вдруг он случайно теперь дозвонится как раз - а поговорить и не сможет?.. Впервые сам бросит трубку?.. Это было бы очень досадно. И у человека-брошки как раз в это время ещё телефон зазвонил как назло, и в двух звонках Дима вовсе запутался. Когда же нашел как вернуться на нужную вкладку - так только вернулся, да как раз и увидел что в этот момент вызов сбросили. И у режиссера в руках звонить телефон в этот же момент перестал. Наконец тишина... Что-то очень уж нервно внутри, когда всё, повсюду вокруг, звонит.

- Достал уже... - обреченно но весело вздохнув, пробурчал себе под нос человек-брошь.

- Реклама? - иронично улыбнулся Дима, чтоб не упустить шанс ещё одной лишнею фразочкой утвердить неформальный приятельский контакт с человеком-начальником.

- Нет... Сын названивает. - усмехнулся доброжелательно режиссёр.

- Наверное деньги выпрашивает на карманные? - усмехается в ответ - вальяжный такой, как никогда, снаружи и скованный такой как невесть что внутри - Дима.

- Не-еее... хуже. - махнул рукой человек-брошь с выражением таким что рассказывать будет долго, да и ничего особенно содержательного собеседник от рассказа подобного может не ждать. - Там история целая!.. - со смешком продолжает рыться в своем телефоне, а параллельно - по фразочке, с паузами, объяснять. - Кстати Вы будете возможно играть в моей вещи, которую этот мой родственничек собой и вдохновил, как раз-таки того, чьим прототипом он является. И у Вас имена одинаковые. Вот Вам забавное совпадение. Вот только, понимаете, не всё так бывает в реальности, вдохновляющей собой художественный вымысел... как, знаете ли... в самой получающейся в итоге фантазии. В данном конкретном случае - всё просто с точностью да наоборот. Вы когда уже с пьеской моей ознакомитесь и вникните в персонажа - так сами поймете что это противоположность полнейшая моего отпрыска. Но я ведь не знал как дела обстоят?.. - пожал плечами над телефоном начальник, - Да и не про реальность писал всё равно. Видите ли - у нас с Вами пьесы суть в чем заключается?.. Давайте уже как раз к делу... - отложил телефон режиссер, и свой Дима тоже убрал, улыбаясь самодовольно так, как никогда раньше в жизни. - Смотрите - если вкратце, сюжет такой: сын много лет рос... где-то там... ну, неважно - про это у нас зрителю знать и не нужно - где-то там рос без отца. Мечтал с ним когда-нибудь встретиться. Ему папа в детстве оставил в подарок красивую брошь - ну какую-нибудь там - какую нам реквизит выделит... и обещал что по ней его сможет узнать. Ну, понимаете - понять что вот это, и правда, его сын. Вот... Он отца ищет и ищет... какие-нибудь там минут десять первых на сцене - это я Вам, чтоб Вы уже примерно хоть представляли, да?.. Настраивались... А потом находит. Вот. У нас всего два персонажа предполагается - отца играть буду я, а Вы - если всё Вас устроит - как поняли уже, сына. Вот... Мы, кстати, очень похожи. Заметили? Мне показалось так сразу, когда Вашу пробу увидел. Это просто джекпот, можно сказать. Очень будет должно органично смотреться. Ну так вот... Сын отца нашел, значит, и отправился знакомиться. Отец его в ломбарде работает. Оценщиком. Как раз-таки всякие драгоценности люди ему приносят, и он их... ну... как бы покупает, да?.. Так вот - сын так случайно, ещё до того как признаться в том, что он сын - понимает по всяким там фразам, да?.. в их разговоре - что папа его встретить, ну никогда не хотел, и не ждал никогда - что просто, вот... сын ему вовсе не нужен. И решает Ваш персонаж, Дима, не говорить пока - кто он. Устроиться просто решает туда же, в ломбард, чтоб с ним вместе работать. Хочет быть рядом, и всё такое - ведь папу он любит, и хочет получше узнать, и прочая нежнятина-ягнятина - но сильно обиделся теперь и... как бы Вам  правильно передать?..  Даже нет - не обиделся - а скорее себя уязвленным почувствовал. Свою гордость задетой. А он, именно что - человек очень гордый и сильный - такой вот, как, прямо-таки, для Вашей внешности идеально подходит - очень, Вы понимаете, с большим чувством внутреннего достоинства личность. Не нюня. Характер этот - он, как бы, у нас в пьесе главное, основное звено. По сути - мы про него и рассказываем. На этом и паразитируем - на красоте этой натуры, понимаете?.. Вот... Ну и они вместе долго работают там, общаются, узнают друг друга и всё такое, а потом - в какой-то момент... там по драматургии он самый для нас подходящий - сын папе приносит вот эту вот брошку - о которой они оба помнят - но не говорит что, вот - мол, пап, привет - это я - сдает её просто как личную вещь на скупку, чтоб денег выручить. Говорит ему прямо в лицо, понимаете, папе своему, беззаботно так, равнодушно, вот, безмятежно - что он вещицу ненужную вовсе принес, от которой ему толку нету, но вот только мешается она ему... В общем - там по драматургии у нас с Вами так это будет, что будто бы он его текст ему возвращает - суммирует фразочки, что про сына за всё это время особенно ярко отцом были сказаны или несколько раз повторены - но теперь, вот, легко так всё это... про брошку... высказывает. Понимаете - зритель уже знает здесь, как он любит отца - очень нежно так, знаете, будучи чувствительной натурой - ну, прямо-таки безмерно любит - и как он, вот, ждал всегда этого мига - когда ему брошку отдаст, но и как он теперь оскорблен и унижен, благодаря своей, этой вот, тайной привязанности... Поэтому здесь это на зрителя произвести должно будет такой... колоссальный эффект, знаете ли?.. То, с какой выдержкой, стойкостью он момент этот перенес, чтобы отдать отцу брошь без единой эмоции - абсолютно, вот, безразлично как бы - в то время как наедине сам с собой и со зрителем - он, прямо-таки, сентиментальщина полнейшая. Вот... Зритель, прямо-таки, должен почувствовать всю эту мощь затаенного, понимаете ли, подавленного внутреннего страдания героя - и это такой будет яркой развязкой... психологической. Он даже должен его разок папой в проброс назвать очень так, знаете ли, равнодушно-цинично - и это будет такой очень мощной отсылкой к тому, что... там есть один монолог такой, длинный, у Вашего, Дима, героя - когда он как раз говорит - сколько ж всего для него в этом одном слове - "папа" - и как он боится что разрыдается просто, когда в первый раз его произнесет, потому что и сам с собой произносить его внутренне без содрогания не может... но тут он сдержался, вот, и это слово так произнес... то есть Вы, да, произнесли... даже чуточку более легко, иронично, беспечно, чем все остальные. Вот... А потом - ещё сильная, как мне кажется, сцена у нас будет дальше: когда он... отдал эту брошку уже, да?.. и уходит за дверь равнодушно, не дрогнув - так и увидит здесь зритель, как он сразу падает за этой дверью без чувств - ну, от сильных эмоций наверное, да? А вот папа, который подумал-подумал за это время и решил, всё же, сына догнать - как раз тут выходит, и видит его, и всё понимает, и к сыну бросается, и всякая там милота-красота - сопли, слезы, "Люблю тебя, сыночка", да "Люблю тебя, миленький", да всё такое - ну и, короче говоря, хэппи энд. Очнетесь по роли потом и айда на поклон. Устраивает Вас сюжет?..

 Дима даже не мог сейчас думать - устраивает он его или нет... слишком уж что-то сомнений закрадывалось теперь много. Но сразу же постарался он очень довольно кивнуть, и заметил, подсмеиваясь иронично (а было, и правда, немного смешно, не смотря на смятение внутреннее):

- Да, всё нормально. Но только - где же это видано, чтоб от каких-то эмоций здоровый детина вдруг в обморок сразу валился? Да я такое читал только в детстве - в каких-то стариннейших книжках, бестолково экзальтированных - да и то, разве что про дамскую реакцию. Это, мне кажется, уж чересчур... А так - здорово. Приятненький такой сюжетик. - хмыкнул Дима улыбчиво и подумалось что, пожалуй он роль эту правда осилит.

- Ну!.. Я понимаю конечно! - смеется и сам драматург, - Но. Вы, Дима, не знаете нашу публику!.. Я Вас уверяю - чтоб сделать какие-то сборы в районном театре - нам именно что такая слюнявая сцена нужна. Это единственный шанс. У нас из зрителей здесь - только местные жители, да и то далеко не все. Придут один раз и зачем им второй раз идти? По сути - спектакли все одноразовыми получаются. Нужно хоть что-то, ради чего может зритель вернуться. А наш зритель - кто?.. Тети пятьдесят-шестьдесят-семьдесят плюс. Их каким-то особенно сложным и заумным творением на второй раз уже не заманишь. А так - если сильную дать им эмоцию, пусть и неправдоподобную - так, поверьте, им это понравится. Женщины редко различие делают между собой и мужчинами - им так кажется что и наш пол такой же сопливый, как и они. Им дай мужскую сентиментальщину на уровне ранимой восьмиклассницы - так они ведь охотно поверят. Да престарелые тетеньки приходить десять раз ещё будут за тем чтобы слезотечение испытать на любимом своем эпизоде. Я сам - человек такой, знаете... не эмпат. Абсолютно, вот, не эмпат - и мне эти все... ковыряния в чувствах - ну вовсе... как минимум, по боку. Если и совсем не противны. Я ничего сам не чувствую толком такого вот, очень красивого - мне всё это очень смешно. Правда-правда. Но чисто как режиссёр, драматург, как актер, опять же - могу сделать так, чтоб почувствовал зритель. Мне кажется - у меня есть чутье. Я в этой области, да, иду ощупью - но мне кажется что всегда прихожу к цели. Я чувствую, понимаете, - вот, откуда этот эмоциональный весь ветер дует. И за-пах де-нег с со-бо-ю несет!.. Хэхэ!.. Проект у нас некоммерческий, кстати, изначально - предупрежу сразу - поэтому всё, на что Вы рассчитывать можете в плане оплаты - так это процент со сборов. Вот... если со временем вырастем мы с Вами и нашей пьеской до больших настоящих сцен - то тогда уж, возможно, сюжет скорректируем и... и бюджет - то же самое. Тогда можно будет подумать о более интеллектуальной концовке. А пока - будете падать. Вы падать умеете?

- Ну... попробуем. - подмигнул беззаботно Димка.

- Я, если что, научу. Я давно в этом деле. Здесь главное будет - не мимо упасть. Вы падать у лестницы будете - так вот если покатитесь - будет, конечно, красиво - но больно. Нужно остаться на этаже - где ломбард. У нас декорация уже в целом готова - она схематичная, простенькая, но обыграть её можно с успехом. Сегодня ещё показать не могу - у нас в зале сказочка детская сейчас идет про Элли  - так что сегодня пока сцена занята. Во вторник смогли бы прийти репетировать?

- Ну... Я думаю - да. Всё равно делать нечего. Хотя... лучше бы в среду. - спохватился тут Дима, ведь он на вторник записан в кондитерскую - на посуду. Хорошую подработку такую нельзя упускать. И другие в неделе дни все тоже заняты.

- Ну ладно - давайте уж в среду. Не суть... Придете, посмотрите, понемножку начнем уже в дело входить, ставить. Вы до среды как раз текст почитаете - чуть подучите может быть - и уже, вот, со знанием дела вольетесь тогда в постановку. Отлично. Тогда я сейчас распечаточку Вам отдаю и могу ещё электронный формат тоже выслать - если Вам так удобнее...

- Да, пожалуйста, вышлите. Иногда в пути легче с экрана читать.

- Понимаю. Вы только мне телефон продиктуете? Там на сайте контакты не отображаются. Я думал и раньше Вам сам позвонить - а телефона-то нет. Только там напрямую писать и могу - в сообщениях.

- Да, конечно. И Вы мне?

- Да, хорошо.

- Давайте я Ваш запишу сперва?.. - полез в телефон Дима и дрожащей немного рукой поскорей стал искать в списке вызовов среди последних своего папу - проверить: неужели и правда...

- Да, хорошо. Диктую...

- Пишу. - сделал вид что записывает молодой актер, а сам уставился на папин номер и приготовился сверять. Цифра за цифрой всё совпадали и совпадали, пока не совпали наконец до конца. - Ага, записал. Как Вас?.. Имя-отчество записать?

- Виктор Павлович. Можно просто - дядь Витя. По свойски. - махнул рукой дядя Витя.

- Ну или папа?.. Чтобы уже привыкать. - засмеялся Димка.

- Да-да - или так. Вас, кстати, по роли Евгением - Женькой - величать. Привыкайте.

- Ясно. Учту. Так, давайте теперь мой запишите? - и Дима продиктовал свой второй номер - не тот, с которого всегда звонил отцу - другой, запасной. - А кстати - про Вашего сына... Каким же он образом так вдохновил Вас на это творение? Ну, интересно - как создаются шедевры?

- Ой!.. Да не скажите - шедевры. С шедеврами на таких сценах как наша нельзя - не поймут. Провалишься с грохотом. Ну... В общем и в целом - там очень смешная история. Я Вам говорю - сын мой сам оказался совсем не таким, как прописанный здесь персонаж - всё, напротив, одни слезы-сопли. Сопляк. Неженка. Ни-ка-кой силы воли. Даже стыдно Вам признаваться что от меня... и уродиться мог... ну... такой размазня. Ну, мама была у него слишком, тоже, слезливая - видимо больше уж генов от матери передалось.

- А он у Вас с ней один в семье? - поинтересовался, посмеиваясь вместе с Виктором Павловичем, Дима.

- Ну... наверное. Да нет - он не в семье. Какой там?.. У нас никогда семьи не было. По молодости просто много романов - ну, сами, наверное, Дим, понимаете... Мы все, в актерской нашей профессии - люди не без харизмы и внешних данных, конечно же, поэтому... в общем - отбою нет. Сами, наверное, знаете. Сегодня одну проводил до дому, а завтра другая сама к тебе в дом напрсилась, ну... ясное дело. Всех и не упомнишь.  - Дима понимающе усмехнулся, а сам с удивлением подумал о том что его привилегия эта актерской профессии как-то так обошла стороною, что даже и в мысли зайти не подумала - он кроме Маши совсем будто девушек в мире не замечает. - Но... его мамку я, как раз, помнил... немножко... когда она появилась. Прошло уже несколько лет с тех пор как мы с нею встречались - и тут она появляется с сыном. Пришла на работу ко мне - у служебного входа подкараулила возле театра, - да и поставь меня перед фактом - что это твой сын, а я на тот свет ухожу - мол разболелась, врачи говорят: уже скоро. Вот, хочешь - возьми и расти - твоя ж кровь. Ну... Так себе сюрприз. Сами наверное понимаете. С чего я его сейчас должен воспитывать, когда я о нем даже слухом не слыхивал раньше?.. Но я ей и это сказать не успел - она упади тут же в снег и... ну и... всё. Скорую-то я вызвал - но как приехали - говорят: уже всё. Каюк. Мы с мальчонкой ещё долго ждали, пока там полиция, в общем, приедет, да все документы оформят - ну, побыть там пришлось. Меня как свидетеля записали, мальчонку куда-то в приют повезли наконец-то. Но... ох, нелегко мне дались эти пара часов ожидания! Он и тогда был - сынок мой - такая же нюня. Но я думал - просто ещё такой возраст. Они все в младенчестве - словно девчонки - одни ведь сплошные нежности. Ну... завел там он слезы и сопли, что горе какое-то! Мамка упала... и всё такое. И всё меня спрашивает - останусь я с ним? "Папа, папа"... сплошное вот это вот. Ну, я ж человек - надо ж как-то дитя успокоить? Сказал ему, объяснил кое-как мягко, аккуратненько - что сейчас у меня нет возможности взять к себе его и воспитывать. Но... такой он настойчивый был в своем "Папа, папа", что - ну, думаю - тут простым объяснением не обойдется. Тут нужно какую-то сказку придумать - чтоб интересно ещё дитю было. Я ведь актер? Развлек как-то его, напридумывал всяких красивых историй про то что, мол, очень хочу его взять к себе - чтоб не расстраивался сильно - и брошку ему задарил... такую - красивенькую небольшую. Сказал что, мол - когда меня после найдешь: будет наш знак - что ты сын мой, а я твой отец. Ну, короче сыграл в аниматора. Всё равно ж всё забудет малой через день - зато хоть в моменте реветь перестал. Вот... ну а какое-то время назад вспомнил эту историю и представил - как быть бы могло, если б кто-то кому-то вот так же вот брошь подарил и... каким, вообще, мне хотелось бы чтобы мой сын в жизни вырос. Если и вообще он мне нужен в принципе. Ну... Случилась такая вот пьеска. Развил сюжет в воображении и теперь нам его с Вами ставить. Да вот, собственно, и вся история.

- Понятно. Занимательно. - усмехнулся доброжелательно Дима, - А как же Вы так решили что он и теперь - тот же нюня? Встречались опять что ли?

- Не-еет... И не будем. На днях позвонил - где-то номер мой как-то узнал - и ка-аак пошел лить фонтан детских слез на другом конце провода! "Папочка, миленький!.. Как я люблю тебя, как я всё ждал!.." - талантливо изобразил Виктор Павлович, а Дима от этого поощрительно рассмеялся, - Ну не-еет... Мне и минуты с ним разговора хватило объесться по горло всей этой слякотью. Мне сына такого не надо - который на дочь похож больше. Позор моей фамилии - если вдруг кто узнает. Вот, всё названивает теперь без конца. Просто трубку уже не беру - на нет и суда нет, как говорится. А иначе потом не отвяжешься. Опять при нем аниматором неоплачиваемым отрабатывать придется. Или изображать расстроганого отца, чтоб дитятку было отраднее. Не-еет... обойдется.

- Ну ясно. - смеется Дима, пролистывая расслабленно распечатку коммерчески выгодной пьесы, которая на коленке ноги, закинутой за ногу, примостилась. - Так значит в среду?.. Тогда созвонимся наверное ближе к делу - там время назначим?

- Да, по рукам. Дима, Вы очень-очень приятный в общении человек. Рад что с Вами мы встретились - думаю что работать нам будет достаточно весело. Ценю что согласны работать почти за идею.

- Да... Особенно - за идею что мы поимеем таки с Вами хоть что-нибудь с Вашей местной восторженной публики. Вот за идею что что-нибудь я заработаю все же - мне будет особо приятно над этой вещицей работать. А в остальном - благодарю. Лестно. Тоже рад с Вами знакомству - Вы оригинальный человек.

 Пожали руки и распрощались.

***

 - А что же ты тему не сказал что ты и есть - этот Ди... ну хотя, да. Понимаю. Не к месту как-то. Дим?.. Ты не сильно расстраиваешься?.. - узнала осторожненько Маша, заглядывая в Димины задумчивые тяжелые глаза.
 
- Нет... даже как-то... знаешь, странно - то что почти не расстраиваюсь. Но... какая-то пустота внутри. Как-то так. Я, Маш, если ты только не против - чуть-чуть похожу пока на репетиции, ладно? Мне интересно хотя бы узнать - что он за человек. Чуть получше... узнать. Да и вообще - побыть рядом. Знаешь, я наверное потому не расстраиваюсь даже сейчас слишком сильно - что просто... ну, радостно, всё равно, что хотя бы есть шанс с ним увидеться. Знаешь - я кажется... глупо, но и такому вот папе рад. Просто тому что он есть - вот: живой, бодрый... деятельный такой, активный. Он очень даже интересный человек. И... во всяком случае - легче, когда больше нет неизвестности. Теперь я, вот, знаю как он ко мне относился и как теперь относится - и хотя это не самое лучшее отношение, но я хотя бы его уже знаю. А так спокойнее, чем постоянно теряться в догадках. Даже знаю - какие мотивы им двигали когда он отношение это ко мне формировал - куда же ещё яснее-то?

- Ну... Я понимаю. Но вряд ли он так тебе всё и сказал совершенно честно. Дим... Люди с не самыми правильными поступками не станут тебе всё равно до конца раскрывать их мотивы. Они и себе-то их вряд ли раскроют, поверь мне - ведь эти мотивы всегда слишком уж неприятные, что бы их  и перед самим собой признавать. Не думаю что он так сразу и высказал всё тебе, Дим, понимаешь?

- Да, понимаю конечно. Ну - вот и узнаю ещё что-нибудь может быть потихоньку. Пока, Маш... Ты если не против - я похожу к нему на репетиции?

- Ну конечно же... Ходи если хочешь. Дим, ты у меня ещё спрашиваешь?.. Как я могу тебе запрещать? Это твое право. Да и вообще - это такое чудесное совпадение - что вы вот так с папой встретились - что уж наверное Бог хочет чтобы Вы познакомились наконец. Может быть в чем-нибудь и ему это нужно - вот Виктору Палычу этому - а не только тебе. Поэтому - я конечно не против. Но только... Ты будешь и дальше так... делать вид что... ну, что ты к нему отношения не имеешь?..

- Ну...

- Дим, я вот этого опасаюсь. Ты хочешь играть дальше роль человека, который подходит ему? Так ведь?.. Хочешь вести себя так, как ему бы хотелось чтоб вел себя правильный сын, изображать из себя этого самого отъявленного циника, да ведь, Дим?.. Я... я не уверена что вот это вот будет правильно... Понимаешь... Ну... Это спорно. Очень спорно. Я понимаю - ты хочешь пока пообщаться с отцом, заслужить его, может, доверие, уважение... но... Не потеряешь ли ты уважение своего главного Отца, Дим?.. Если ты из себя будешь изображать аморального типа - пусть даже и не всерьез, и ненадолго - то ты ради этого будешь бесценные жизни минуты, которые отданы быть могли на послушание Богу, на то чтобы постараться соответствовать Его ожиданиям - тратить на соответствие ожиданиям того своего папы, который тебя-то и знать никогда не хотел?.. Дим, ну... это действительно спорно. Очень... мне нужно тебя предупредить, Дим, ведь ты мне совсем не чужой человек. Я очень бы не хотела чтоб ты...

- Маш... я понимаю. Я знаю. Спасибо. Ну я... я пока просто не вижу другого какого-то выхода. Я постараюсь внутри оставаться собой - и снаружи, вот, только чуть-чуть поиграть... а потом... я не знаю - когда - но возможно что очень скоро, я всё это завершу. Любому спектаклю когда-то ведь должен будет прийти конец? Вот и... Сыграю немно-оожечко только такую вот, новую, роль - а потом, может быть, всё ему объясню. Ты знаешь - возможно так будет и правильней: для него чисто - для папы тоже. Сказать ему сразу что - я, вот, твой сын, и такой я как есть - вот он я настоящий... ну... он только так же разочаруется, как и раньше. Может быть - стоит дать ему время на то чтобы он посмотрел - как и я, вот, умею играть эту роль, что хотел бы он от меня увидеть... а потом уже объяснить - что всё равно ей предпочитаю себя. Может быть - это лучше: как, знаешь, когда ты не пробовал  черной икры, например, и говоришь что тебе она вовсе не нравится - так это одно. Можно сказать что ты просто не знал никогда её вкуса, и от того, вот, ворчишь. А если ты пробовал - так какие вопросы? Значит - и правда не любишь. Или, то же самое: говоришь что не хочешь работать каким-нибудь... ну, банкиром допустим - а хочешь работать на кассе кассиром просто потому что тебе больше нравится это. Так если ты не был банкиром совсем никогда - тебе просто скажут: ты не умеешь, да и всего. Тебе это дело совсем не по зубам и вообще недоступно - поэтому ты и делаешь вид что тебе не хотелось бы. А если работал, и дальше работать так есть возможность - то правда не нравится значит. Вот так, может быть, Маш, и с гордостью этой вот - "силой натуры", которую папочка мой воспевает как самую наикрасивейшую человечью черту - может быть не поверит он мне что я, правда, хочу быть открытым, простым человеком, а не отъявленным циником - пока не узнает что сдерживать, уж по крайней мере, эмоции я могу тоже. Может быть стоит ему дать чуть-чуть посмотреть на то что и с этой я ролью справляюсь - тогда может он и воспримет хоть сам для себя то, что быть человеком - приятнее. Он сам ведь тоже играет, Маш. В любом случае - гордость, цинизм, да и всё такое многочисленное прочее - это только игра, и не более, для каждого кто в нее хочет играть. Ведь человек изначально - он человек, как ты что ни крути. А всё остальное, что наносное - так это игра. Тоже роль, что ты исполняешь всё время. Но только не все понимают, мне кажется, что это роль. Вот папа, допустим - как раз и не понимает, пожалуй что. Он это считает чертой характера, чем-то внутренним а не внешним. Как будто бы это часть тела, а не одежда. А это одежда - всего лишь. Её на нас не было ведь, когда мы родились?.. И пока росли - не было. Только когда мы себе её шить начинаем учиться - тогда уж она у нас и появляется. Я вот думал как раз всё по пути про то что мне папа сказал - что и мальчики в детстве такие все... нежные, откровенные, да?.. Ну... какие-то искренние. Наш, вон, Димка - он, да... Он такой. И чем младше ребенок - тем искренней, правда. Я это и сам замечал. Так значит - неискренность хоть какая - хоть в благородную форму какую-то облеченная, хоть в красивую - это не то, что от Бога?.. Вот ты мне, Маш, так говоришь... - покраснел Дима, - постоянно... что Бог... сердце мне дал такое вот... ну... настоящее, человеческое..

- Да, и очень красивое... - разулыбалась Маша ласково, - Чудесное!

- Ну... спасибо... да-да... Суть в чем?.. Что ты говоришь - не испорти, не закройся, не испачкайся, да?.. Всё такое... Ну... А ведь всем, правда, Бог дал такие сердца?.. Изначально ещё гораздо лучше, чем мое сейчас - я уж свое тоже, знаешь... ну, многим подпортил. У всех они есть - и у папы. Он, может, сто лет уже сам его, за своей ролью придуманной, вовсе не видел, и даже забыл уже что оно у него есть. Может быть он не поверит сейчас даже, если сказать ему: "Ты человек, папа, тоже - ты тоже красивое, живое, искреннее сердце изначально - ты просто забыл". Но может быть, если однажды увидит он то, что за циником, которого я для него теперь чуточку поиграю, скрываться действительно может живой человек - то и сам вспомнит тоже что жив?.. Как ты... думаешь, Маш?.. Можно?..

- Дим, я практически с этим согласна. Я только не знаю - как это всё будет в глазах Бога выглядеть. Он, конечно же, знает твои все благие намерения и добрые мотивы - но... может быть Он и не хочет чтоб твое сердце даже и на чуть-чуть одевалось в тяжелую эту и грязную отчасти одежду, как ты говоришь. Может быть... Понимаешь - не так много в мире сердец, что осознанно могут звучать так вот... чисто, открыто, прекрасно, как ты звучишь. Тяжело. Мне самой тяжело очень быть откровенной с людьми, от которых всё время ждешь ведь предательства и удара. Это очень непросто - перестать играть в мире, где все-все играют почти что - за редким совсем исключением. Только дети вот... остаются. А ты - можешь осилить такую задачу. Ты - один из немногих, кто может звучать чудной музыкой, а её в мире так не хватает... Возможно - Бог и не хочет чтоб ты на чуть-чуть даже переставал так звучать, да ещё и намеренно, сам же, свою портил музыку - фальшивил и... сам понимаешь. Возможно - ты свет, что не должен себя от людей вовсе прятать. Ни на секундочку. Даже и в качестве этой недолгой затеи. Но... я не знаю. Бог только знает. Ты это уж лучше решай сразу с Ним - проси у Него мудрости во всех делах и, я верю, тебя Он направит гораздо мудрее, чем я. Хорошо?..

- Хорошо. Маш, я думаю что... что немножечко только попробую. Я хочу. Может быть... Может быть, если услышу какое-нибудь предупреждение, что пора завершать мой спектакль - то перестану играть, обещаю тебе, сразу же. Но пока... Ну... немножечко. Я очень хочу наконец-то побыть с папой рядом. Я просто очень долго этого ждал, Маш...
 
 И ещё ждать пришлось аж четыре немыслимо длинных и медленных дня. Жаль что он сам перенес репетицию со вторника на эту, уж слишком далекую, среду. Но и кондитерская с ним не случается слишком уж часто, а есть Маше с Димочкой младшим что-нибудь нужно ведь тоже и до того как премьера захватит внимание зрителей и заставит прийти второй раз. Некоммерческим проектам в жизни актера должны сопутствовать и какие-нибудь хоть коммерческие - пусть и такие вот, посудомоечные. До долгожданной среды прочитал он, однако, уже раз пять всю недлинную пьесу от корки до корки, в слова её вслушиваясь, как будто бы в папины - рядом звучащие. Да и учить всё равно было надо те тексты своих монологов, что просто кишели сентиментальной "нежнятиной", которая, очевидно, в качестве средства извлечения коммерческой выгоды, папой его признавалась абсолютно и ценилась как ни кем другим. И даже странно немножечко было - как может быть автор всех этих текстов таким, какой он есть. Ещё визит к ним на чай Вадима поэта с женой его Юлей - той самой, из уличной группы - чуть ожидание скрасил.
 И среда наконец-то настала. И снова шагал уже Дима от остановки трамвайной по высохшим теперь уж чуть больше на солнце весеннем дорогам к некрупному зданьицу районного театра. В этот раз его папа у входа на улице встретил и вместе прошли они внутрь - к сцене, куда дороги ещё Дима не знал. Здесь установлена была некрупная конструкция-декорация, похожая просто на передвижную платформу с лестницей наверх - туда, где маленькая комнатка с вывеской "Ломбард" и дверью находилась. Все Димины монологи предполагались внизу где-нибудь или на лестнице, а общие сцены с отцом - наверху, в отсеке декорации, олицетворявшем собою ломбард.

- Ну... По мизансцене Вы поняли, друг мой - всё просто: ходите здесь где Вам захочется. Не хочу я артиста сам сковывать. Сам знаю - как это мешает. В былые годы играл как Вы - юных героев. А теперь?.. Теперь-то уже старикашек - и только. Хэхэ... Уже - даже и сам себе, вот, роль прописываешь - и мог бы чего там угодно наделать себе потрясающего: а вынужден руководствоваться теперь уже тем только, чтоб меньше по сцене ходить надо было! - смеется Виктор Павлович, - Вы, молодежь - вот ходите, пожалуйста: сколько влезет. А я - посижу-уу лучше уж!.. - указал режиссёр-папа на свое место в "ломбарде", - Так что сейчас я себя только в рамки - удобные мне - загоняю. А Вас - не хочу. Не великой уж важности эта премьера - чтоб нам с Вами до мелочей всё продумывать: ходите где вздумается, пока монологи толкать будете. И вообще - так ведь легче всегда от неважных формальностей этих отвлечься и сосредоточиться сразу на важном. А я если ходить начну - только шататься буду, как в жизни. Хэхэ... От этого зрелище точно не выиграет.

- Да, я заметил что Вы как-то... немножечко, ну... Походка у Вас, вобщем-то, несколько шаткая. - заметил Дима равнодушно-любопытным тоном, хотя его эта проблема уже что-то очень уж даже сильной волновала. Серьезно его походка папы сегодня обеспокоила ещё до того как о ней, вот, и сам он завел разговор. Виктора Павловича периодически очень заметно шатало, и тяжело он дышал при ходьбе, да и вообще - видно было по человеку что не совсем он здоров. А любящего сына, коим Дима конечно остался ещё не смотря ни на что, это конечно же не могло никак не беспокоить. В первый раз-то сидел папа в кресле всегда при их встрече, и заметить пугающих этих симптомов нельзя было. А теперь же - когда удалось ему папу увидеть в движении - так движение это, как минимум, настораживало.- Вы с этим к врачам ещё обращаться не пробовали?

- Ну, ходил-ходил. Говорят, вообще-то, что кардиостимулятор вшивать надо. Но, думаю - этим потом займусь лучше. Премьеру вот отыграем хотя бы мы с Вами - а после...

- Но может быть - лучше наоборот побыстрее? Ведь это не долго. У меня одна знакомая - Лариса Викторовна, очень хорошая женщина - недавно как раз операцию делала, так её через пару дней выписали. Очень быстро. Дня три потеряете - да и делов-то?.. Зачем до премьеры ждать? Так ведь и не дождаться уж можно наверное.

- Дожде-еемся-дождемся!.. Хэхэ... Я думаю - нам тянуть с нею долго не нужно: пол месяца где-то - и хватит. Тут ставить особо-то нечего. Вам текст только выучить - да и готово. Чуть только прогоним несколько раз на всякий случай, и как оно есть - так и выпустим. А как раз и гонорар если выручим хоть какой-нибудь - так, вот, и пойдет на решение дел мои сердечных, так сказать! Вы как текст... быстро учите?

- Ну, достаточно. Я уже почти всё и запомнил. Но только вот - в памяти помню-то, а как начну вслух произносить - так часть внимания на действие перейдет, и может сразу повылетать всё из головы. Так что надо, конечно же, в деле сначала попробовать.

- Да, понимаю. Но мы сегодня, пожалуй что, с Вами не будем особенно много всего проходить прямо-таки уж на практике - больше просто, надеюсь что, почитаем, текст разберем и прикинем примерно - как, где и что Вы у нас будете делать. В общих чертах. Только падение, думаю, сразу порепетировать нужно - чтоб Вы, вообще, мне сказали - Вы сможете там уместиться - за дверью на верхней платформе, или рисковано? А то - может быть лучше Вам  падать внизу уже будет, чтоб просто случайно вниз не скатиться. У нас видите - какая верхотура получается?.. Меня это тревожит немножко. Вопрос безопасности.

- Да я думаю - точно здесь умещусь. Стопроцентно. Отсюда нельзя просто как-то свалиться в здравом уме. - обнадежил сын, прохаживаясь по верхней площадке для падений, и подфутболивая воздух своими дырявенькими весенними туфлями, которые по высыхании дорог опять могли послужить хоть достаточно сносно ему свою службу.

- Уверены?..

- Я только если реально сознание потеряю - могу здесь промазать. А так - вниз скатиться нет шансов, мне кажется.

- А то смотрите - драматургия не слишком-то потеряет и от того что Вы вниз уже спуститесь, а потом только вырубитесь. Наоборот - дольше держался ещё человек, дальше ушел от отца, и потом только... Единственное - мне к Вам спускаться придется подольше в таком, понимаете, случае. А уж я-то и сам могу впопыхах навернуться на лестнице этой с моей-то нынешней координацией. И тогда вообще непонятный финал у нас выйдет, хэхэ!..

- Да я не против здесь падать. Быстрее спектакль завершится, быстрее зарплата.

- Ну хорошо. Отлично. Значит так пока будем и пробовать. Давайте сейчас пару раз даже сразу, пока Вы взобрались уже, чуточку попробуем с Вами попадать - посмотрим как это, и вообще, будет выглядеть. Я сейчас в зал спущусь - посмотреть из рядов: как для зрителя это будет. Секундочку... - и Виктор Павлович поспешно стал спускаться в зал.

- Да-да. Жду. Не спешите. А что говорят-то, и вообще - что с сердцем? Ну, в смысле - диагноз какой? - узнал Димка, опершись на хлипенькие перила декорации, ноги скрестив, и одной из них беззаботно побалтывая в воздухе.

- Да... Оо-оой, я ещё запоминал-запоминал долго, старался - а всё равно вылетело. Там что-то ещё... ну, как это?.. С баррикадами что-то связано ещё... такое... Как же это... Бари... Барика... Тьфу ты!..

- Барикардия? - предположил Димка, разглядывая кулису.

- Да. Наверное. Черт знает что такое... Я в этих терминах - как олух полнейший, вот честное слово!

- Ну это - когда сердце у Вас слишком редко и медленно бъется, если вкратце - и, вообще, недорабатывает. Вот у моей знакомой как раз это было. Поэтому знаю. Для того они стимулятор Вам и вшивают - чтоб он как-то... ну, стимулировал, словом, работать. Как-то так.

- Ясно. Век живи, век учись! Ну? Что, готовы попробовать шмякаться?..

- Готов. Я пока для примера вот тут упаду - как, нормально?

- Сойдет. Валяйте.

- Ага. Ну допустим... - и Дима упал там, где и обещал. Полежал пол секунды в картинной позе и оглянулся. - Нормально? Я, вообще, правильно что лицом от зала падаю?.. Просто я думаю - я ведь уже буду просто лежать, ничего не делать - так значит меня видеть залу не надо. А вот Вам ещё отыгрывать сцену, так надо чтоб зрители Вас видели. Значит - мне надо лицом от них тогда?..

- Да-да, всё совершенно верно... Да-да... Только... чуточку, знаете... Нужно ещё жестче падать.

- До синяков? - пошутил весело Дима, вставая.

- Нет, в смысле - чтоб резко. Чу-ууть более резко. Не обмякая. Здесь нежностей не должно быть - наоборот на натянутом нерве упасть будет лучше, чтоб прямо ещё и в падении как бы держаться и не раскисать. Поняли?.. Я понимаю что Вы ещё первый раз пробуете - просто боязно наверняка на такой верхотуре - поэтому. Но на всякий случай лучше сразу замечу. Давайте-ка с Вами ещё раз попробуем. Пройдите на этот раз сразу сквозь дверь - как Вы и будете делать - посмотрим как это всё получается вместе. Выходите - можете замереть на чуть-чуть так... ну, знаете - прямо так стоя. Не гнитесь. Спина ровная чтоб... Можно только немножечко пошатнуться перед падением - вот это наверное будет как раз хорошо. Так - слегка, хорошо? Только не зашатайтесь случайно уж слишком - чтоб за перила не вылететь случаем. Давайте попробуем...

- Мне прямо от прилавка идти, да?

- Да-да - вот от окошечка. Представили что отдали мне брошь только что, и идете... да-да-аа, да... идем, идем... да-аа... Чуть медленнее можно... Плывите... Плывите, да... Плечи не сутулить!.. Да! Ещё пару шажочков, да и... нет, не надо дальше - слишком близко к лестнице... Стоп, замрите.... не падаем пока - не падаем, дверь ещё не закрылась... Пока пошатайтесь чуть лучше, да, да-аа... Вот - и сейчас уже можно. Да! Здорово. Замечательно. Только можно ещё чуть-чуть жестче упасть. Но со временем Вы войдете в струю, я надеюсь. А так - замечательно. Так, лежите пока, пол минуточки, ладно?.. Я сейчас поднимусь сам - ещё нужно нюанс один выяснить... Я сейчас только понял. Лежите-лежите. Иду... И... Видите, какая вещь сейчас обнаружилась? Вам нужно будет не сразу упасть. Может даже чуть-чуть постоять лучше будет на месте - но только мертво, без лишних движений. Нужно чуть-чуть подождать то есть, видите как оказывается - чтобы дверь сзади точно закрылась. А то так получится что через дверь мне и так будет видно что Вы там упали. А это не по сценарию вовсе. Не вяжется. Я потом только должен понять - когда сам уже выйду.

- А может - и пусть чтоб Вы видели? - предложил Дима, лежа в той позе, в какой и упал, пока режиссер ещё путь свой проделывал из зала к так называемому "ломбарду" - Наоборот... так будет как-то живее. А то не понятно - чего он за сыном вдруг побежал, когда тот ему просто брошку принес, да ещё в лицо высказал, считай, всё что думает. Пусть и косвено, но... То до этого он ему и совсем был не нужен - а вот... Так - хоть просто помочь, что ли, бросился. Так понятнее.

- Нет-нет... - поспешил объяснить Виктор Палыч, с одышкой по лесенке поднимаясь к лежащему Диме, - Видите ли - тут в том вся и суть: что он - папа - уже после этой вот речи его, увидел всю красоту сына внутреннюю, всю силу, с которой он смог так беспечно рассказывать про то как мечтал встретить папу и с брошкой этой вот это вот всё... а теперь - она вовсе ему не нужна. Он должен по этой одной только речи понять уже что сын до сих пор его любит, но только изобразить смог что отстранен и спокоен. Вот в этом - вся красота. Понимаете? Та-ааак... - уже стоя над Димой и раздумывая над мизансценой почесал подбородок Виктор Палыч, и стал открывать-закрывать рядом дверь, соизмеряя её движение с лежащим человеком, да пытаясь в нее зайти-выйти.

 - Ну, то есть - главная красота в силе - это мы, значит, хотим показать?

- Ну... Да-да, всё правильно. Я отвлекся. Так, как бы нам...

- Но мне кажется - здесь красоты этой моего персонажа не было бы без его слабости, правильно? Значит это - не менее важная деталь? Всё-таки не тем ведь мы любуемся, что он просто чурбан бездушный до глубины костей - а тем что на самом деле живой, умеющий чувствовать человек, правда?..

- Ну... Мой дорогой - это всё уже слишком для зрителя сложно, я Вас умоляю!.. Не вдумайтесь чересчур в философию - дайте людям красивый, сильный образ, а не разбирайте его какие-то более сложные слои. Их кроме Вас в этом заведении всё равно больше никто не увидит и не захочет увидеть. У нас, видите, небольшая проблемка выходит-таки с дверью...

- Нет - я про то просто, что надо понять - что же больше мне подчеркнуть в персонаже своем всё-таки - именно жизнь настоящую внутреннюю, или то как он умеет мертвенность сыграть? Мы, всё-таки, любуемся его прекрасными способностями души, или блестящими актерскими способностями?.. Потому что... я думаю просто - опять же, вот этот вот обморок, который мы ему организовываем - так он же одновременно и силу показывает, но и слабость. И здесь непонятно немножечко - всё-таки это сила торжествует над слабостью, или слабость восторжествовала-таки над силой?

- Дорогой мой!.. Вы слишком ответственно к роли подходите. Она не такая уж сложная - Вы поверьте мне, как её автору. Здесь есть только внешняя сторона, в основном... внешний эфект, понимаете? Вот, кстати, и у двери её внешняя сторона - это некоторая для нас проблема... Видите ли - у нас получается что Вы за внешней её стороной немножечко лежите. И если я выхожу - то мне сразу Вас видно быть и не должно по идее. Эфект теряется. Нужно чтоб ясно всем было - что Вы мне в глаза сразу бросились. А Вы весь за дверью... она до конца из-за Вас даже не открывается... и получается - что я должен знать уже где Вы лежите заранее и, как бы, Вас там искать. Не вяжется.

- Подойдите проще - сами же говорите: здесь зритель простой. Ну вышли, ну огляделись по сторонам просто, мол - куда же он делся - ну и нашли. Ничего страшного.

- Может быть... Ну мы будем думать. Может быть как-то придумаю чтобы и с этим вот разобраться. Всё, вставайте если хотите.

- Да как-то уже и привык, знаете ли!.. Нравятся мне такие репетиции - лежишь, ничего не делаешь.

- А у меня - вообще вся роль очень удобная. Сиди за прилавком себе и никуда не вставай! Ещё и в стол положить можно текст, и абсолютно логично будет что ты туда глядишь - у тебя ведь там ювелирочка!.. Хэхэ... Так, значит запомнили, да? Сразу падать не спешим - дверь закрывается долго. Подождали чуть-чуть - а потом уж.

- Хорошо, понял. Я ведь могу, кстати, хлопнуть ей - будет громко, я хоть услышу что она уже закрылась, да и закроется сразу - чуть побыстрее. Мне кажется он же мог бы на нервах в конце хлопнуть дверью?..

- Нет-нет - это уже эмоция. А эмоции нам не нужны. Нам нужен мертвенно спокойный человек. Давайте порепетируем, кстати, вот эту вот важную сцену, что перед падением - когда Вы мне брошку отдаете. Пока мы здесь, наверху, с Вами. Мне кажется - это вот стоит пройти. Вы и так, без меня, точно эти сыграете нежности. А вот сильную сцену - мне нужно проверить. Она особенно важна. Так... Брошку ещё в реквизите я не добыл... Ну можно взять что угодно, и вообще. Хоть какую-нибудь... - папа Димин огляделся по сторонам, отыскивая какой-нибудь подходящий предмет, - О, вот... - найдя видимо, папа наклонился к полу, а Дима, поглядевший туда же, обмер - Виктор Павлович поднимал уже с пола его коробочку из-под монпансье. Наверное выпала из кармана во время "обморока". - Хотя бы вот это вот. Ваше? - потряс коробочку возле уха Виктор Павлович, а Дима мертвенно угукнул. - Конфетками балуетесь? - Дима криво улыбнулся, - Угостите? - Дима перестал улыбаться, - Да ладно-ладно, шучу!.. Вредно сладкое в моем возрасте. Они у Вас слипись все, судя по звуку, тем более. Мне от такой-то конфетины не дожить до премьеры!.. Нате держите. Пойдемте на точку репетировать.

 Дима ещё пару секунд, обмерев, смотрел на коробочку, которая была в его ладони, потом, быстро оценив обстановку и осознав что Виктор Павлович уже ушел первым за дверь, открыл брошехранилище, достал его содержимое и запрятал поглубже во внутренний карман. А коробочку снова закрыл... А потом подумал что надо вернуть, всё же, брошку обратно. Без разрешения вряд ли коробочку эту откроют - но Виктор Павлович заметит ведь что стало пусто, легко и не гремит - а значит может спросить, куда делись конфетки. Пусть лучше уж будет. И Дима, экстренно затолкав драгоценность обратно в её футлярчик, пошел следом за папой в "ломбард".

 Было очень, конечно, тревожно (и это - мягко говоря) играть сцену с брошкой реальной, закрытой в коробке, да ещё и передавать её снова к концу в руки отца. Мысли все вовсе повылетали из головы Димы, и только осталась одна: хоть бы всё обошлось и коробочку точно никто не открыл. От этого Дима почти никаких не сыграл здесь эмоций, и только хоть текст благо что вспомнил весь, да и отговорил его, впиваясь глазами то в папу, то в коробочек, с легкой безуминкой некоторой, которая от напряга во взгляде читалась.

- Вот!.. Всё, стоп-стоп-стоп... - обрадованно остановил его папа, как только текст кончился, брошка в коробочке отдана уже была ему, а Дима зашагал гордо к двери. - Отлично! Вот так и играйте! Э-то за-ме-ча-тель-но!.. Всё - оставляем как есть. Дима, Вы гений! Я больше всего именно за эту сцену боялся - но это блестяще... Всё просто чудно - вот именно так мой Женек и должен был говорить: без единой эмоции, без какого-либо выражения чувств - одно только огромное напряжение до безуминки в глазах. Замечательно! Вам полагается за такое конфетка, держите. Возьмите с собой эту штуку в другой раз - она идеально подходит, пока реквизит не шевелится. - протянул наконец всё ещё напряженному "до безуминки в глазах" Диме драгоценную коробочку Виктор Павлович. Дима вытянул руку, взял и наконец натянул на себя улыбочку, что диагональю по лицу прошла.

- Рад что понравилось. Учту. Вы меня сейчас кстати Димой назвали, пока мы репетировали. Дважды. Не забывайте - я в Вашей пьесе уже не Дима, все-таки.

- Да-да... Просто я сейчас занят был тем чтобы Вашу игру посмотреть. А потом уж... потом уже я обращу и на это внимание. Ну... неважно. Хотя, знаете - это моя пьеса, что уж там?.. Давайте по пьесе Вы тоже Димой у нас будете?.. А то неудобно - всё время путаться в именах. Уж где-нибудь точно Вас или на спектакле Димой назову, или в жизни потом Женей. Пусть будет уже одно имя - какая же разница? Вы не против?

- Нет. Пожалуйста. Пусть будет так. Глядишь - ещё и сынок Ваш увидит спектакль когда-нибудь и поймет что это в честь него написали. Может быть и задумается над своим поведением. - хмыкнул Дима доброжелательно, а самому внутри стало немножечко страшно: ведь вот, в первый раз он соврал почти кажется. Если раньше он не говорил что сам Димою этим является - то хотя бы и не давал понять ясно что Дима - не он. Теперь же, похоже, впервые он это сделал. Наверное Маша бы не одобрила...

 ...И Маша действительно не одобрила. Но и ругаться не стала и обвинять. Только заметила мягко:

- Дим, ну ты видишь сам, что начинаешь уже откровенно лукавить?.. Я этого и боялась - ведь если начать что-то недоговаривать умышленно - то скоро начнешь и привирать ради того чтоб прикрыть недоговоренное. Этим опасно играть роли в жизни. Да - мы актеры с тобой, знаю - но если мы роли играем в кино или на сцене - то нашу игру оправдывает то что все знают, кто смотрит на нас - это только игра. Мы никого не обманываем этим всерьез. Хотя бы... А если играешь какую-то роль в жизни и не говоришь человеку о том что играешь - так ты его этим обманешь ведь, Дим. И себя начнешь скоро обманывать. Поэтому... пожалуйста, осторожно. По крайней мере, если не хочешь сейчас, сразу эту игру прекратить - то хотя бы уж будь на чеку: ты в любой момент можешь необдуманно согрешить, потому что уже открыл дверь греху в жизнь тем что дозволил себе хоть полуобман - но обман. Дим, я не прошу тебя перестать, но... но я боюсь. Ты сегодня зашел домой... Дим... ты не сильно, но немного другой зашел - не такой как обычно. Я это вижу. Ты стал чуть-чуть больше похож на то, что в тебе видеть хотел бы твой папа, ты понимаешь?.. Ты, вот, потом стал мне рассказывать - как всё у Вас там сегодня прошло - и опять стал немножко собой. И я успокоилась. Но потом - когда ты рассказывал что и как говорил - ты опять становился похож на себя другого. Дим, не меняйся пожалуйста, ладно?.. Ты очень хороший, Дим, человек - мне так кажется... А, понимаешь, чем выше душа человека - тем болезненней будет её падение. Как... понимаешь - ну есть ведь разница между тем чтобы упасть с первой ступеньки какой-нибудь лестницы, или с тридцатой?.. Чем более хорошим ты был человеком, чем больших высот в жизни своей души достиг - тем страшнее будет то, что с тобой, Дим, случится падение. Понимаешь?.. И про брошку... Ты, вот, спросил сейчас - не рассержусь ли я если ты её продашь и папе дашь деньги на операцию... я не успела ответить. Нет, конечно же я не буду, Дим, против - это правильно. Наверняка. Это твоя вещь и ты волен решать. А изначально - и вообще твоего папы. Поэтому если ты хочешь её снова ему же вернуть - только вот так - то наверное это так и должно быть. Но... меня пугает то что ты, кажется, вместе с ней хочешь, тоже, отдать и свою возможность во всем отцу признаться, правда?.. Мне не показалось, Дим? Ты хочешь чтоб он никогда не узнал?.. Значит не перестанешь играть?

- Маш... Я... я надеюсь что я перестану, что я... да, признаюсь, но... не сейчас. Понимаешь... хотя в чем-то... Да, Маш, ты права - мне сегодня подумалось как-то... ну, знаешь, что это так здорово - что папа так мною доволен во всем почти, и я рядом с ним могу время какое-то проводить, с ним общаться без всякой оглядки на прошлое, без... понимаешь - без отголосков из прошлого. Если я ему, вот, скажу сейчас - то общаться уже так у нас не получится. Он будет виновным себя, может, чувствовать, да и в целом - неловко... Я тоже... Какие-то извинения пойдут или смущения... лишние нежности... А так - у нас очень свободное, дружеское почти что общение. Я ведь не дорассказал. Мы за сегодняшний день, пока там дорепетировали... ну, почитали, большей частью, с ним просто сценарий, да поболтали, посмеялись много о чем... весело... так мы даже на ты перешли. Чтобы удобнее было. Ты понимаешь - я всю жизнь живу в этой, какой-то вот, драме отношений с отцом... А сейчас понял - что у меня никогда раньше не было, даже в мечтах, вот такого общения с отцом - радостного. Без страданий с чьей либо стороны, без лишних слез-соплей. Просто чтоб весело время с ним провести, посмеяться, поговорить... У сотен мальчишек наверное это было - там... ну, не знаю - велосипеды с отцами, там, делали, по городу гуляли, в цирк ходили... всякое такое. Жили. А я никогда не жил. У меня не было даже в мечтах просто жизни с отцом - без всяких лирических отступлений, печальных историй, бед и несчастий. Маш... знаешь... он даже в конце меня... знаешь... по плечу, когда прощались, похлопал, и сказал что... что очень сегодня, вот, весело было со мной пообщаться... и что... он был бы счастлив, Маш... если бы... если бы у него был такой сын...

- Ну Ди-иим... ну... ну всё-всё... я понимаю. Не плачь, я понимаю всё. - погладила Машенька мужа по плечу, которое он жестом обозначил сам сейчас как и похлопанное папой на прощание - счастливое плечо! Столько приятных прикосновений за день! Не каждому плечу случается жить столь насыщенной жизнью. - Я понимаю что ты очень любишь его, Дим... Но я считаю - тебе всё равно нужно будет ему обязательно, точно признаться, понимаешь?.. И если он, правда, хороший отец, человек - то он и тем более будет любить тебя после этого и тебе будет рад. Ну?.. Дим?

- Я понимаю... Спасибо. Но, просто... Да, это безумная идея, конечно - попробовать от него утаить что я - тот самый Дима... Но просто мне, знаешь... подумалось - что так... стыдно что я всё испортил сам, этими вот эмоциями при звонке - ну и... Как бы хотелось мне это стереть! Понимаешь?.. Стереть и... Прийти в его жизнь как другой человек. Стать другим человеком для того чтобы он меня принял. Мне этого очень хочется...

- Дим... Я понимаю. Всё понимаю. Но разве ты виноват?.. Разве не он неправ в том, что не принял ребенка ни раньше, ни теперь?.. Вот именно что - ребенка. Чистого, искреннего, любящего, Дим. Он хочет принять тебя только взрослого - слишком уж взрослого. Сверх взрослого, Дим. А ребенка... Ребенка ему не нужно. Ты сам знаешь. Но разве ты должен теперь просто ради него вырастать?.. Христос нам сказал как раз: "Будьте как дети" - а ты хочешь вырасти сверх всякой меры ради того, кто не очень-то и достоин этого?.. Того, кто внушает тебе неверные принципы, поведение?.. Мне кажется что, просто, Дим, понимаешь - внутри каждого человека за душу его ведет войну Бог против дьявола, а дьявол против Бога. Ты решаешь - к кому пойдешь и с кем будешь в другом мире - в прекрасной Вечной жизни с Богом, или в вечном небытие, в вечной смерти с дьяволом. Но Бог не приходит к тебе в жизни сразу Сам, лично, хотя и всегда с тобой, рядом. И дьявол тоже к тебе не идет сам, собственной персоной. Ты бы конечно же сразу ему ужаснулся, увидев рогатый жуткий дух. И сразу же был бы ты, Дим, потрясен по-хорошему до глубины души видом Бога и видом безмерного света, который Он несет в твою жизнь. Ты был бы в ужасе от мерзости одного и от святости Другого, которая сразу же высветила бы, показала тебе во всем объеме все твои грехи и всё твое несовершенство. Ты однозначно бы сразу сказал: "Я боюсь. Я конечно же выберу Бога." Но Бог не хочет чтоб ты приходил к Нему так - Он хотел бы, чтоб ты не боялся лишь, но и любил. Он не хочет тебя запугать и сделать Своим рабом. Он хочет чтобы твой выбор свободным и искренним, радостным и рожденным самой сутью твоего сердца был. Тот другой же - что на противоположной стороне - тоже не явит людям сразу же своего настоящего лица, ведь иначе все сразу же отойдут от него и ни за что не захотят с ним никак знаться. Бог и дьявол с тобой говорят поначалу, пока ты не обратился уже сам, по собственной воле к Одному или другому - через людей что вокруг. Мне кажется... может быть я ошибаюсь, но кажется так что у каждого в жизни будут знакомые, незнакомые, родные и далекие люди, которые - одни: будут ходатайствовать перед этим человеком за Бога (напрямую ли или просто - внушая тебе добрые мысли, чувства, принципы, видение) - а другие за Его противника. Кто-нибудь обязательно будет тебя, Дим, настраивать слушаться Бога и делать в жизни хорошие дела, угодные Ему, и поступать правильно. А кто-то - наоборот. Поэтому будь осторожен с отцом своим, Дим. Мне не кажется что он учит тебя верным, нужным вещам. И ведет себя сам - не как Божий ходатай в твоей жизни. Понимаешь - это дьявол может заставлять, принуждать человека, Дим, соответствовать его пожеланиям. Это он только может винить его и в хорошем - лишь бы свое навязать ему мнение, навязать поведение, которое он хочет от человека видеть. Не Бог, Дим. Он может помочь тебе стать тем, кем Он бы хотел, чтобы ты был - но только когда ты сам этого, правда, захочешь. Он не будет навязывать это тебе, заставлять тебя делать то и так, что и как Он от тебя хочет. И Он любит тебя даже если ты ещё не совсем соответствуешь Его требованиям. Даже если ты всё ещё не такой, каким Бог тебя хочет видеть - так Он тебя любит и хочет чтоб ты, всё же, стал в жизни счастлив. Он любит тебя даже когда ты неверные совершаешь поступки. А папа твой?.. Он и за верные, Дим, стыдит, правда?.. Пообещай мне пожалуйста, что даже если продашь свою брошку сейчас и дашь папе деньги на операцию - а я только за, правда - то всё равно ты однажды признаешься. И как можно скорее. Хорошо?..

- Да, Маш... Хоро... - у Димы тут зазвонил телефон, - Это Вадик. Я отвечу, Маш, быстренько, ладно?..

- Угу, конечно-конечно...

- Алло?.. Да, привет, Вадь, привет... Да?.. Ой, здо-оорово!.. - расплылся в улыбке Дима, - Ага, да... Да, конечно - присылай, присылай, да... Конечно. С удовольствием... Только сейчас ещё... знаешь, ещё какое-то время пока не получится прямо уж выступать, думаю - потому что у Маши ещё всё не очень, а холод ведь все-таки, сквозняки... Да-да, да, спасибо что понимаешь. Да, да... Маш, тебе от Вади привет. Ага - она в ответ машет тоже... А... А, тебе ещё Юля передает через Вадика спасибо большое за рецепт твоих корзиночек с ягодами... а... а-аа, да... да... Вчера как раз приготовила - говорят что понравилось и получилось почти так же вкусно как у тебя, да... Хэхэ... Да-ааа... Только немно-ооо-оожечко хуже... Да!.. Спасибо, спасибо большое. Вадь, ну давай, высылай - мы почитаем, хотя бы уж, с удовольствием - да и учить текст начнем уже заранее, думаю, к теплому сезону. Да... Да, спасибо!.. Рад был слышать! Ты, кстати, гораздо лучше сегодня уже говоришь, судя по голосу, да?.. Да, ну молодец... Поправляйся!.. Давай, счастливо... Маш, он дописал свое произведение - так что сейчас мне пришлет, почитаем с тобой - и как будем готовы - так можно и организоваться на выступления. Юля нам со своей группой ещё подыграть может - ещё интереснее будет: с музыкальным сопровождением. Да... это я уже сам думаю - глядишь и Вадик ещё к тому времени петь начнет снова. Совсем будет здорово. Он гораздо уже лучше, кажется, говорит чем в понедельник. Гораздо... А два дня прошло ведь всего - так что... А, слушай, я не сказал - мы завтра опять с папой договорились на репетиции встретиться. Так что я, если ты точно-точно не против - зашел бы ещё до этого завтра в ломбард и попробовал бы продать брошку.

- Я точно не против, Дим. Ты знаешь - я никогда не была и не буду против хороших поступков. Только не совершай, Дим, пожалуйста, никакие плохие.

- Хорошо, Маш, я постараюсь. Очень-очень.

 На следующий день Дима в тот самый старый ломбард зашел всё же, в который сомнения не дали ему заглянуть в прошлый раз. День был опять ослепительно солнечным и настроение было настолько хорошим, что даже прощание с брошкой не слишком его сильно портило. Диму коробило, правда, внутри  несколько при мысли о том, что и действительно может он этим вот способом попытаться единственную скрыть улику, свидетельствующую о его родстве с отцом. Что-то от этого портилось так внутри сразу, как будто бы пачкалось. И солнечный день от того уже вовсе не радовал, а как будто подчеркивал всю пыль и грязь окружающей Димы реальности и реальности, что появляется, кажется - новая, страшная - где-то внутри. Расставаться теперь с брошкой было чуть легче, чем в прошлый раз. Теперь уж она не являлась ни драгоценным связующим с папой звеном, ни способом отыскать его в мире. Теперь уж, в последние дни после первой их встречи с отцом, он не таскается с нею всё время - не так внимателен стал к тому чтобы не забыть обязательно взять её с собой в путь-дорогу - куда бы ни шел - и не готовится при любом подходящем случае достать из кармана и приколоть к одежде, как думал всегда сделать, если только почувствует вдруг, что, вот, встретил, случайно, родного по духу ему человека, который отцом его может быть вероятно. Теперь он стал забывать про нее. Забывать дома выкладывать - как раньше выкладывал всегда обязательно на полочку, где у нее есть второе её, личное место после коробочки от монпансье - место уже на открытом пространстве, а не взаперти. Теперь он не думает что обязательно должен всегда носить её с собой, чтобы при случае достать, украсить ей себя, и дать знак человеку похожему на отца - что он сын. Теперь он боится её даже будто. Боится что папа увидит её у него. Теперь он немножечко даже стыдится любимой своей этой броши и никогда не приколит, уж точно, наверное, при нем эту драгоценность к карману, как думал. Да и действительно... Глупость какая - как он бы стал брошку к одежде прикалывать?.. Словно девочка просто?.. Ему не казалось всегда это глупостью только лишь потому что ведь папа был должен понять. Для него эта брошь быть должна была тем же, что и для Димы. Она точно так же должна была своим видом заставить его сердце биться чаще, заставить трепетать от осознания что родной человек наконец-то рядом. Поэтому то что он, совершенно не будучи девочкой, мог к одежде своей приколоть в случае встречи свою драгоценную брошку - казалось понятным, логичным и абсолютно не противоестественным. Теперь же - такое казалось совсем невозможным. Теперь ему брошка как знак родства не нужна - если захочет он папе признаться: так может и без нее это сделать. Она - только лишний предмет, что на пользу другому теперь может хоть послужить. Дима достал брошь из её всегдашнего футлярчика и порадовался тому даже, крем сознания, что коробочка освободилась - теперь её можно на репетициях смело использовать, как его папа вчера и просил. Пустая - она куда лучше для этого дела подходит. На брошь посмотрел ещё раз, готовясь проститься с ней навсегда, и показалось - по сердцу большая такая стекла капля крови при воспоминании обо всех долгих днях ожидания, надежд и мечтаний с этой вещью связанных - большая и красная, как сама эта ценная вещь. Очень жалко, конечно же, будет её отдавать... И как будто бы не её даже жалко ему, а того маленького мальчика Диму, который с ней столько всего раньше связывал. Того - для которого это была драгоценность, а не как теперь - полу ненужная, лишняя штуковина. Стало стыдно немножечко перед собой младшим - что предал брошь почти тем, что её ценность, значимость чувствовать перестал или стал в меньшей степени. Стало очень, до ужаса жаль того чувства к блестящему этому предмету - возвышенного, полного любви, светлых надежд и желания стать для нее тоже лучше - так научиться красиво существовать, как она. На мгновение так покоробило внутренне Диму то осознание, что теперь он её не достоин, ведь не умеет ценить и любить максимально и совершенно - что брошь, в его ладони лежащая, показалась ему чересчур чем-то чистым, что грязную руку его, человеческую, чистотой своей делает столь очевидно запачканной... Дима скорее, не глядя на свою драгоценность больше и не желая с ней дольше прощаться и выслушиваьть молчаливые её укоры, подошел к окошечку.

- Здравствуйте. Я хотел бы продать брошь... вот. Можно? Вы... посмотрите?

 Брошь у него взяли. Посмотрели. Но только вернули уже через несколько секунд.

- Простите, мы бижутерию не принимаем. Только при наличие драгоценных камней или металлов в изделии украшения берем. Это Вам лучше на рынок или...

- ...Простите пожалуйста... а что?.. Она не драгоценная? - оторопел Дима, снова взяв с прилавка изделие красное, что впервые настолько легко, пусто как-то в руке ощущалось. - Я сам не знал... мне подарили и...

- Ну, это плотное стекло в металлической оправе. Просто украшение, но не драгоценное. А кто подарил? - улыбнулась женщина из окошечка.

- Да... неважно... - попытался и Дима в ответ улыбнуться для вежливости, - Давно уже... очень. Вот, просто, теперь узнал только. Спасибо большое! Всего доброго...

Стало легче от осознания, теперь появившегося, что брошь никому в этом мире не будет ценна кроме Димы, а значит - он полное право имеет оставить её у себя. Но и тяжелее, конечно же. Как будто бы пустота - та, которой и брошка сама оказалась, по сути своей, пролилась и в его, Димы, светлое прошлое. Пустота была там, где он видел наполненность, только внешняя видимость там, где ему представлялась и истинная ценность. Всё так в жизни просто, оказывается, и даже смешно... просто жалко.  Сначала он папу стал воспринимать так - теперь вот и брошку. Так - намного проще, чем он навыдумывал в былые дни себе сам. Уже не как человека возвышенного донельзя теперь понимал он отца - а как приземленного очень даже, обычного, хоть и с причудами, во многом даже примитивного может быть, смешного отчасти или как минимум забавного порой, и жалкого... Теперь ему просто отца было жалко за то что такой он простой, и смешной, и по-своему немощный земной человек, как и другие многие. Теперь он уже не равняется на него как на свой идеал - но по-своему дорожит. Уже легче теперь дорожит - не так трепетно и испуганно, как человеком огромным - а просто - как нужным ему очень близким, который реален. Реален во всех своих бытовых проявлениях жизни, её пороках и мелочах. И брошь - брошь теперь тоже хранить, ценить, любить легче - она не реальная объективная драгоценность, а драгоценность лишь частная - Димина. Ему она только важна и нужна. Это легче, чем осознавать что в твоих недостойных руках - то гигантское, сверх ценное сокровище, до уровня которого ты и сам ещё должен лишь постараться подтянуться. Раньше папа и брошь заставляли его постоянно тянуться ввысь и расти, в надежде стать достойным. Раньше Дима был должен сильней и сильней становиться во всем, чтобы выдержать вес вещей истинно драгоценных, тяжелых своим ценным внутренним смыслом. Теперь - он почувствовал легкость от броши и папы. Теперь ему, кажется, в жизни впервые сказали что может он больше уже не учиться и не расти - освободили его от уроков. И папа не поругается - даже наоборот скажет, может быть, что ещё чуть-чуть нужно забыть из того что и так уже выучил Дима, и отнестись к жизни легче. Дима чувствует что и сам невесомей становится, чуточку более пустым, чуточку более упрощенным, чуточку более расхлябанным. Впервые теперь это, кажется, можно. Впервые ему разрешают. Впервые дают право быть вволю двоечником и за это не получать даже нравоучений - напротив, чуть ли не похвалы. Дима, легкий как никогда, зашагал к папе на репетицию, улыбаясь бессмысленно, кривовато весеннему миру, который душил своим солнцем, заполняющим гудящими лучами своими опустевшее сердце, и с некоторым облегчением вскоре нырнул в темный зев районного пыльненького театрика.

***

- Ну что,  Дим?.. Давай-ка прогоним сегодня всё вместе - соберем как-нибудь, попробуем. Ну, можно прям черново - в текст подглядывай абсолютно спокойно когда будет надо, но просто - попробуем хоть представить как это в итоге у нас получаться будет. Хотя бы примерно - сколько по времени. Понятно - с погрешностями, но... Просто рассчитывал я на один темпоритм, когда писал, и думал что это часа в полтора уж должно уместиться - как максимум. Но может быть, смотря как ты играть будешь - как в целом удобнее - всё и растянется на более долгое время. Попробуем. Ты коробочку взял свою? Вместо броши что б?..

- Не... Потерял где-то. - отнекался сразу же Дима, а самого внутри больно кольнуло - опять ложь. И теперь уже - настоящая, прямая. Зачем он сказал это?.. Мог хоть придумать что дома оставил... Хотя это тоже была бы не меньшая ложь - но как будто бы не такая фатальная. Наверное захотел чтобы больше его и не спрашивал папа об этой коробочке никогда, и не приходилось уж больше увиливать. Но теперь будет спрашивать совесть, глаза у которой на Машины чем-то похожи и смотрят так, с жалостливой укоризной, тебе прямо в сердце. Димка сам от себя даже не ожидал вранья, а поэтому теперь в некоем шоке сидел и выслушивал дальше слова отца, что звучали, но фоном для мыслей о том - как же так получилось?
 
- Ну-ууу!.. Маша-растеряша! И что нам теперь делать-то?.. - покачал головой Виктор Палыч шутливо, - Тогда украдем пока что-нибудь у реквизита без спроса. Какую-нибудь хоть штукенцию. Там сегодня никто не работает - я схожу поищу, ничего страшного. Дим, пока не забыл - как раз пока я хожу посмотри-ка вот эти вот туфли?.. Мне подарили тут, а они мне до ужаса узкие - со стариковскими моими отеками в них и минуту не выжить спокойно. Я думал уж выкинуть - а потом решил: дам-ка померить - глядишь тебе подойдут?.. Все-таки пользу какую-то хоть принесут. Померишь? А я пока отыщу подходящую штуку какую-нибудь. Я не далеко - за кулисой, вот. Там у них после Элли навалено коробок со всякой всячиной... Глядишь и найдется чего.

- Ага, хорошо. Спасибо. Померю сейчас. А как... всё хотел, вот, спросить... - опять ложь. Не хотел он спросить до сегодня дня... Внутри от вины чувства всё как-то скорчилось снова, а сердце забилось усиленно, запыхавшись будто, и даже чувствовалось как в коробочке от монпансье, что в нагрудном кармане его внутреннем, резонирует. Бьет как в колокол в эту коробочку. Что же всё из него эта ложь прямо лезет сегодня?.. Он даже не думал её говорить. Совершенно не думал. Выплывая из чувства вины поскорее, под звук своего внутреннего этого набата, Димка продолжил. - Вы, вот, сыну в подарок тогда брошь оставили, как говорите - ну, в детстве его... ту, что прототип нашей этой, которую ещё не нашли. И что - это была драгоценная, прямо-таки, штука? Настоящая?.. Нет, я просто думаю, Виктор Палыч - что Вы, может быть не такой уж, действительно, циник каким показаться хотите - если Вы дорогую-то вещь и ребенку почти незнакомому подарили так сразу?.. - смеется с шутливым подозрением Дима, - А теперь вот - ещё туфли малознакомому взрослому тоже... Не-еет - что-то тут, Виктор Палыч, уж то-оочно не так!.. Вы добряк - только что-то стесняетесь. Душа нежная, великодушная!.. - иронично-пафосно констатировал Дима.

- Так, Димитрий?.. - Виктор Павлович выглянул из-за кулисы наполовину и руку упер в бок шутливо, - Я попросил бы не клеветать! И не Виктор Палыч, а дядя Витя - мы договорились, не помнишь? И не на Вы, а на ты - а то, что ж, я один буду тыкать?.. - и он взчлся снова за поиски, и опять видна стала одна его только спина - и то краешек, - Не дела... Душа нежная этого точно не выдержит.

- Хахаха!.. Понял-понял! Всё, буду на ты. Непривычно на ты с человеком, когда тебе туфли задаром вдруг дарят. Аж подлизаться на уровне подсознания хочется. Поэтому - Виктор Павлович, да Виктор Па-аавлович... Но я постараюсь себя пересилить.

- Ну вот и договорились. А про брошку - я не ответил - так не-еет... Это не драгоценная штука была. Бижутерия. Мне её как раз мама мальчонки ещё в своё время оставила. Ну - на память. Она сама сделала, знаешь - ну, у нее увлечения были такие... бредовые несколько. Не как у бабы - как у мужика. То ювелирку, вот, делала из стекляшек каких-нибудь, то на турники ходила подтягиваться - ну, силу хотела развить, мол. Разное... Эти поделки её потом сама же и не знала - куда деть. Пенсионерам каким-то раздаривала. Мне, вот, одну подарила-таки - втюхала. Мне она даром была не нужна - но не взял бы - обиделись бы. Говорила что можно её будет к воротнику приколоть... Я тогда графа Дракулу, помню, играл в одной пьеске - и там вот костюм старомодный - манжеты длиннющие кружевные, жабо на рубашке такое - в оборочках. Она говорила что брошки там не хватает такой - красной, графской. Как раз - будто кровь... вот такое вот. Аллегория. Ну и... Пару раз надевал, а потом и спектакль уже сняли быстро с показов - когда меня... Ну... Вот так вот... Ну, и отдал заодно мальчонке мамкино - сплавил хоть.

 Дима замер на время - тот образ, который всегда он в своей голове представлял, ясно видел - тот самый, с кружавочками на жабо, с красной брошкою (Диминой почему-то) на воротнике его папы приколотой, с кружевными манжетами... Всё это в жизни существовало действительно... Только на сцене - не в жизни. Но существовало... Вот надо же...

- А что?.. - собравшись с мыслями, узнал он у папы, - Ты с ней прямо жил, что ли, долго - с его мамой - получается? Я думал - вы вообще разок встретились, да и всё - а потом она с сыном приходит вдруг...

- Не-еет - с Любой мы месяцев семь в отношениях были. Она у меня жила несколько недель, а в остальное время - ну, просто встречались. Я с ней долго был. От таких как она - не отвяжешься просто. Есть женщины, что не требуют многого - с ними чуть поиграешь в любовные игры, и сами же скажут тебе что устали и хватит. Им долгие отношения не нужны. С ними просто, легко. А Любка - она нет. Прицепилась, влюбилась, и всё, кажется, даже семью со мной хотела. Только я не готов ещё был. Да уж что там - я и теперь не готов, а не то что бы в молодости. Хотя она девушкой очень приятной была. Размазня только. Она силу мышечную как мужик развивала, а вот силу характера - нет. Столь же нежненькая была, как и сыночек... Слушай, что-то у них просто свалка металлолома какая-то тут, а не реквизит. Ощущение что тут крупногабаритка сплошная!.. Что - для детей всё, что ли, гипертрофированно большое такое нужно? Они что, большое одно только воспринимают?.. Я понимаю - что это от сказки обломки остались - но в сказке должно ж быть хоть что-нибудь мелкое?.. Не всё же такое до ужаса крупное?.. Ла-аадно, сейчас... оп... ещё в нижних коробках тут гляну на всякий... Хотя здесь костюмы их, вообще-то, похоже... Да - это детальки железного человека. У него панцирь, значит, разборный, ага-аа... ясно. Ну всё равно посмотрю. Не-еет - я к семье не готов был. Особенно - быть отцом. Не - не мое. Я бы был слишком мягким - вот это уж да - я ведь в этих делах тоже нюня. Я размазня сам частичненько... А пацану нужна жесткая рука, которая сильный характер одна воспитать только может. Пусть и болезненно в чем-то оно для ребенка - когда родители не сюсюкают, а дают знать - где, собственно, мелкий, твое настоящее место, пока не научишься сопли сам подтирать - но зато вырастает боец, стойкий духом мужчина. Вот это и нужно... Меня так растили и я благодарен - когда-то по детству всё дулся на папу и обижался - а уж потом только понял, что это меня и сформировало... как личность. Он меня, папа, один и растил - и с успехом, вот, с этим делом он справился. Сильный был, жесткий, конкретный мужик. Так и надо. Жаль только невовремя понял я это, да так и не успел уже хоть поблагодарить. Занят был ещё тем, чтоб ему доказать что я вовсе не нюня, не размазня, хотя, вот, и в актеры пошел словно баба - а надо было бы мне себе самому доказать сперва, и понять что ведь это всё благодаря нему. Поблагодарить... Ну - так уж... А мы же - актеры - мы неженки, правда. Какими бы в жизни там ни были жесткими - но умеем сыграть эту чувственность, искренность - а это накладывает всё же свой отпечаток. Иногда не успеешь ведь переключиться между реальностью и игрой, грань размоется - и вот ты уже в жизни тоже с сыночком сюсюкаешь, сам не успев и опомниться. Нет - я бы точно был папой никчемным. Пусть лучше - мне думалось - так, в детском доме, живет - школа жизни хоть будет суровая. Не случится из человека ранимой натуры. Ну или забрал бы кто по-настоящему стоящий - так тоже дело. Но, кажется не помогло... Как он был в детстве, я ж говорю, размазня - так он ей и остался. Аж жаль... что тогда его, знаешь, не взял. Мог бы сам хоть не одиноким, на старости лет теперь, быть человеком. Мог хоть, вот, общаться с ребенком. А вырос бы нюней благодаря мне - так то же самое ведь, что и теперь. Все мои жертвы - зря. Я ведь очень хотел быть отцом. А особенно, знаешь, по молодости. Но когда папа умер и я осознал наконец-то - что он в моей жизни значил, и как всё должно быть на свете - так я и решил что не нужно. Мне - точно ненужно. Я точно напорчу, Дим, что-то в ребенке. Ну стопроцентно... Слушай?.. - Виктор Павлович появился уже целиком из-за пыльной кулисы, в руках держа что-то тряпичное красное, - Давай пока это возьмем хоть?.. Это сердце железного дровосека пожалуй что. Оо-ооой пыльное!.. Затерли его-то уже, запачкали - жуть! Хоть бы стирали. Ещё и обломками завалили своими сказочными - с самой глубины достал. Оно большое для нас слишком будет... его б подуменьшить чуть как-то, чтоб нам играть с тобой было удобнее - а то ведь тебе его ещё за время репетиций доставать туда-сюда из кармана из внутреннего... Ты как думаешь - поместится?

- Да наверное - да. Оно же мягкое, сжомкать его если что можно будет, и влезет надеюсь. Пока пусть оно - лучше, чем ничего. Идет.

- Та-аак - а по туфлям что? В них влазишь?

- Да, влажу. Отлично. Как раз мой размер. - Димка только сейчас снова вспомнил про туфли, в одной из которых так и сидел уж почти что весь разговор, переобув одну ногу, а другую оставив в своей старой туфле. В старой, конечно же, было удобнее, мягче - она, хоть и хлипкая уже совсем, и изорванная - но разношенная, и ноге в ней не тесно. А вот в новой - блестящей и ровненькой как раковина малюска - ещё пока чуть поджимает. Но в целом - его размер абсолютно. Просто разносится после наверное и удобнее станет.

- Ну и прекрасно. Тогда забирай - мне они всё равно не нужны. И пошли репетировать.

- Хорошо. Спасибо ещё раз. Если Вам не нужны точно - то я бы действительно взял. Очень даже полезная вещь. Пригодится хоть где-то в любом случае. Вот, как сменку в театр хоть буду брать - не топтать тут своей этой уличной обувью. Все ж - храм искусства!.. - поднял брови Димка чуть пафосно и иронично.

- Да-аааа!.. Сплюнь! Какой там - искусства храм... Забегаловка. Зато здесь удобно - огромных к тебе никаких, знаешь, требований, а зарплата, вот, капает. Я когда-то мечтал сам, по юности, о больших, крупных сценах... да даже на них и бывал. Думал что-то большое творить. А потом понял... слишком уж много оно нервов, сил у тебя отнимает - слишком уж много волнений. Слишком болезненно всё начинаешь воспринимать, что с твоими потугами творческими связано - а выхлопа-то?.. Кто оценит? Кому это надо?.. Да так же спокойненько можно и для обычной аудитории что-то творить - вот такое, бездарненькое, как теперь - и зато получать сразу отклик и радость общения со зрителем, пусть и более примитивным - но благодарным ведь тоже. Да, понимаешь - это легче ведь: не стремиться всё время подтягиваться до чьего-либо уровня - до уровня тех, кто выше - и из-за этого стрессовать, переживать, пахать без устали... Лучше взять тех, кто ниже тебя, примитивнее - и спуститься себе на их уровень: и все сразу довольны.

- Ну ясно. Пойдемте тогда репетировать примитивщину нашу, бездарщину. Я не против. А кто туфли-то подарил?

- А!.. - махнул рукой Виктор Павлович, поморщившись, - Неважно.

- Что, ещё одна влюбленная поклонница, которая изготовлением башмак как мужик занимается?.. - подсмеиваясь узнал Дима, а самого внутри обожгло - как он так... посмеялся над мамой почти... Опосредованно, да, но...

- Неет... В этот раз без любовных интриг. Ну... неважно.

- А где её, кстати, могила? Вы знаете? Ну, этой Любы? Бываете там?

- Нет... Я даже не узнавал. Как-то... Страшно. Страшно будет туда приходить...

- Чего же страшного? Она оживет разве и в горло вцепится?.. Хахаха...

- Нет, не вцепится - но во-первых, мало ли какая из меня самого сущность вылезет при виде могилы все-таки человека, которого знал - ещё слезы-сопли какие... А я терпеть не могу в себе никакой этой сентиментальности - всю жизнь с ней борюсь, да понимаю что где-то внутри всё равно ведь сидит, жучара... Противно всегда от себя и аж стыдно, когда что-нибудь вылезает такое. А во-вторых - сына встретить могу. Ведь он тоже наверное там бывает? А не хотелось бы. Узнает, заговорит и... Вдруг он такой же как Любка настойчивый вырос? Что мы и видим теперь... Хоть названивать, вот, перестал к счастью. А тут - вдруг захочет семью тоже как-то опять восстанавливать, папой меня называть, всё такое... А мне папой быть, видно, не суждено.

- Ну почему же?.. Всё ещё может быть. Вполне. Почему же...

- Нет - не суждено. Я как чувствовал сам всегда, что ребенка чему-нибудь не тому научу, чему нужно, начни я с ним, правда, общаться - так и теперь ощущаю. Не надо и влазить в чужую жизнь - только мешать ведь?.. Я знаю что только мешать. Не мое это. Всё, Дим, пошли репетировать - а то мы невесть сколько проговорили уже - так дальше нельзя. Ещё пока всё, вот, прогоним - так и вообще ночь. Тебе и домой ещё надо - я холостяк, меня дома не ждут - а тебя-то наверное?.. - подмигнул Виктор Павлович Димке на колечко его обручальное.

- А... да-ааа... Да. Жена.

- И дети наверное есть?

- Да, сын.

- Здо-оорово... Ну... Вот таким как ты людям - отцами и надо быть. Не тютям-матютям. Я в твоем возрасте ещё неженкой был - ну полнейшей!.. А ты... Молодец, хвалю. Сыну хороший старт дашь - с твоим-то характером. Всё - тем более тогда не задерживаю. Пошли живо прогонять и по домам.

- Ага... Сейчас, переобуюсь. Я что-то опять завис - одна нога тут, другая там!.. Ха-ха... Пап, а какие цветы бы принес на могилу ей, если б пошел?

- О, молодец! Уже в роль вошел - слышу-слышу, "сынок"!.. Хэхэ... Да, настраивайся, настраивайся... Тюльпаны. Белые. Она их любила. На День рождения ей как-то дарил - и сказала что это любимые. А... ты напомнил... А у нее День рождения завтра ведь кстати.

- Да?.. А... Даже помнишь ещё дату?..

- Конечно. Мозги у актеров приучены запоминать - мы же тонны с тобой текста учим?.. А уж тем более - когда в жизни с тобой что-то, вот, происходит. А цветы бы я всё равно не понес, даже если бы знал - где...

- А что?

- Денег жалко! Хэхэ... Нет - а смысл теперь? Цветы дарить нужно ей было при жизни, а не сейчас. Всё, друг мой, нужно нам успевать делать вовремя - кого-то благодарить, кого-то любить, о ком-то заботиться. Всё только сейчас - потом не успеешь.

- А вечная жизнь? В нее веришь, пап? Может быть там потом снова успеется что ещё не успел сделать здесь. Мне так жена говорит - сожаления сожалениями: они нужны для того чтобы стать человеком, а отчаиваться вовсе - всё же не нужно. Потом, если стал человеком хорошим - так в вечную жизнь попадешь и исправишь всё то, что здесь сделать забыл, не успел. Поговоришь с теми, с кем не договорил, отнесешься ещё так, как никогда не относился... всё успеется. Главное - дальше дожить хорошо. Вот такого жена моя мнения. А ты как?.. Как думаешь - правда так?

- Ну... - пожал плечами Виктор Павлович, что всё ещё снимал с закошлаченного, отрытого им в глубине, мягкого сердца соринки и катышки, - Может и так. Я не знаю. Но иногда кажется - несправедливым что всё, знаешь, кончилось - и больше нет шансов начать что-то заново. Может быть что они и действительно есть - эти шансы. Иначе уж слишком печально.

- Ну да.

- На держи, - отдал сердце обувшемуся в свои старые туфли "сыночку" Виктор Павлович и направился к декорации. - Чуть почистил - и хватит. Потом, будет время, доделаю ещё на других репетициях. Или в химчистку, и вообще, по-хорошему, сдать... Тут загрязнения такие - разве что сильно его помотало чтоб в барабане - тогда может выстирается. Да какая нам разница, собственно?.. Сам пусть железный дровосек своим сердцем и занимается, если ему надо. А я уже и так ему работу облегчил - подчистил чуток. Но просто тебе с ним работать ещё - чтобы руки не пачкал уж сильно. Пошли... Ты в кулису, я в ломбард - и начинаем. Пока сами - световика может в конце ещё, ближе к премьере, подключим. Он пока и не нужен - чего человека зря отвлекать? Там немножко подсветит, я думаю, только, вот, самые важные точки, да и всё - пусть освещение будет статичным в целом. Только кой где подсветить монологи отдельно, допустим, ну... разберемся. Не суть. Готов?..

- Ага.

- Тогда начали.

***

 В День рождения мамы Дима вез вместе с Машей и Димкой младшим на кладбище к ней целых два пышных свежих букета. Маша настояла на том чтобы он не экономил сейчас на цветах, хотя и достаточно туго с деньгами, и чтобы её взял с собой, хотя ещё не совсем в легких мирно. И вот - они уже едут-трясутся в автобусике пригородном, переполненном людьми, а за окном (да и в салоне, куда оно хлещет со страшной силой) весну золотую свою празднует солнце. Купает в лучах своих белые розы, что Дима всегда в этот день своей маме привозит, и белых тюльпанов букет, что появился лишь в этот раз. Дима с Машей решили - пусть будут как будто от Виктора Палыча. Может быть он сам решится не скоро ещё к ней прийти. Но ведь возможно что в глубине души ему этого уже давно хочется?.. По крайней мере ведь сожалеет он об упущенном шансе? А значит - хотел бы, наверное, суметь подарить вновь цветы своей старой знакомой. Пусть будут как будто бы от него. От него - так надеятся Дима и Маша - из будущего. От того Виктора Павловича, что уже сам научится снова, быть может, когда-нибудь проявлять свои чувства и не стыдиться их как чего-то наивреднейшего. Пусть будет аванс. Маша сказала что Бог, если Он человека прощает - того что решил измениться - то Он может не только в его будущем изменить всё к лучшему, но и в прошлом. И прошлые, проведенные пусто, дни - наполнить Своим вечным светом. И потерянное время может помочь обрести ему вновь. Поэтому - пусть, вот, сегодня для мамы цветы от отца тоже будут - возможно когда-то ещё он покается и изменится, и тогда ему будет приятно осознавать что и в прошлом его, которое сейчас пока настоящим является - он "не пропустил" хоть один ещё из многих Дней её рождения.

- Я не знаю, Маш, как и где мне найти эти деньги... - разглядывая носки своих новых блестященьких туфель, которые высовывались из-под цветов и почти упирались в сидение следующее, сказал потихонечку Дима. - Я посмотрел сколько стоят такие операции - это очень много... Для нас - очень, Маш. Я не знаю, где мне их взять - но я очень хочу...

- Понимаю.

- Мам, там смот-рииии какой дом?!. - тычет пальчиком в солнечное стекло Дима младшенький, что у окошка сидит.

- Да-да, милый, вижу... Красивый, красивый... Дим, я созванивалась без тебя с Юлей - просила узнать у Вадима - как он думает... да и как по её мнению тоже - получилось бы что-то реально собрать нам вот на таких уличных выступлениях, которыми мы заняться с ними собирались? Я рассказала про папу - спросила совета о том, вообще мы на деятельность эту с тобой можем как-то рассчитывать - удастся нам деньги собрать так достаточные? Ну, Юля сказала что поговорит с Вадей, и перезвонила потом, сказала что он, вообще, конечно, считает что если просто на что-то обычное - то немножечко заработать конечно удастся скорее всего. Но вот на большие какие-то цели - конечно же вряд ли. Да Юля сама это тоже прекрасно, как говорит, понимает - но всё же хотела сначала ещё с Вадимом посоветоваться и узнать - у него так же ведь было? Да. У Вадима всё так же. Он сказал что конечно на операцию только лишь уличными выступлениями не собрать - а тем более ведь у нас стихи, а не музыка. Это не всем будет, наверное, привычно . Только если... У Вадика есть уже довольно большая фанбаза, если можно так сказать - ну, много людей на него в соцсетях, например, подписано - его бывших слушателей. Он мог бы заснять выступление и выкладывать по чуть-чуть или целиком к себе в эти соцсети... да или и так и так... и возможно попросит распространить и помочь, кто как может, закрыть этот сбор. И если случится вдруг так, что видео разойдется, большой охват получит - то может быть что-то удастся собрать. Только так.

- Ма-ма - само-лёёёт!

- Да-да, Дим... вижу... Дим, я думаю нам с тобой надо попробовать. Это хотя бы какой-то ведь шанс?.. Ты как - текст уже учишь? Ну, стихи Вадима?

- Да. Параллельно с папиным. В голове даже чуточку, знаешь, мешается - вчера на репетиции уже одну фразу случайно отсюда выдал - там просто места похожие. Но папа меня даже и останавливать не стал - наверное сам не заметил.

- Ну вот. И я учу. Дим, давай мы как можно быстрее попробуем, ладно? Мы говорили ведь, когда Юля с Вадимом к нам приходили, про то что пока можно даже и с текстом читать - ничего в этом страшного. Пусть так. Не обязательно наизусть. Давай мы, как только, вот, у тебя точно будет свободное время - попробуем? И быстрее поймем - даст ли это хоть что-нибудь. Юля сказала что можно было бы даже и в это воскресенье уже попробовать. Ты как, не против? Они с Вадимом свободны как раз, да и её ребята из группы в этот день тоже могли бы присоединиться. Давай попробуем и не будем тянуть? Я абсолютно готова уже в воскресенье участвовать. А ты?

- Маш, ты же ещё болеешь? Ты как читать будешь на холоде?.. Спасибо тебе конечно, но... В переходах сквозняк. Ещё... ну... погода очень холодная, хоть и теплеет уже. Маш, я и сегодня тебя отговаривал ехать - так здесь тебе говорить хоть не надо на улице. А там - наоборот дышать усиленно. Я думаю - что пока это исключено. Только когда потеплеет, Маш, и когда ты уже совсем будешь в порядке.

- Дим, я понимаю тебя, и спасибо что заботишься - но мне уже намного, правда, лучше, а на улице достаточно тепло - в переходе тем более. Да и я себя всегда очень здорово чувствую - знаю ещё с учебы - когда творчеством занята. У меня раньше были премьеры учебные, перед которыми я простужалась очень сильно и думала что уже всё - не смогу играть точно - а когда на сцену всё-таки выходила - так ощущение было что вообще про болезнь забываешь и даже её почти нет в тебе будто. Я знаю - меня всегда творчество мобилизует и вдохновляет так - что оживляет просто. И сейчас я уже чувствую что не терпится материал этот попробовать. Мне он очень понравился, Дим - правда хочу побыстрее начать. Да и папа... твой... тоже не бесконечно ведь будет ждать операцию? Наверное нужно быстрее решать с этим что-то. Ты знаешь - мне очень-очень хочется чтобы его сердце не остановилось совсем до тех пор, пока он не научился им правильно пользоваться. Будет очень печально что человек ушел на тот свет, так и не став человеком действительно правильным. Дим, понимаешь... вот даже если сейчас я, прямо-таки сильно уж воздуха наглотаюсь холодного, чего ты боишься, и прямо-таки даже уйду на тот свет - что конечно же невероятно, ведь... сам понимаешь - ну это уж максимально преувеличено. Ну просто - представим что так. Но мне это намного менее грустной ситуацией будет казаться, чем то что сейчас же уйдет на тот свет твой отец. Потому что я знаю о Боге, и даже когда в чем-то неправильно поступаю - хотя бы пытаюсь держать курс на вечную жизнь. А папа твой - нет... кажется. Во всяком случае - даже если он в глубине души и идет уже к Богу - то он ещё не умеет о том говорить открыто. А это ведь важно - уметь не стесняться Бога и себя в Нем. Ведь ты не станешь стесняться любимого человека, который к тебе очень добр, прекрасно относится, любит тебя?.. А если станешь - то это неверно. Это плохо. Это значит - что ты ему не отвечаешь взаимностью, и не ценишь его выше тех, других, посторонних случайных людей, перед которыми ты его и стесняешься. И тем более, Дим - будет плохо стесняться Бога и всех его проявлений в твоей жизни, и всех даров, что Он дал тебе: даже вот, просто, опять же того твоего сердца живого, которое умеет чувствовать - как стесняется папа твой и тебя учит. Дим, давай пожалуйста попробуем в это воскресенье с ребятами организоваться и почитать в пробном режиме?.. Вадим на видео запишет - он ведь не сможет пока сам участвовать всё равно - и, во всяком случае, даже если совсем у нас плохо получится - так  хоть посмотрим на видео, сделаем выводы. Всё равно пройдет мимо не очень уж много людей - а на будущее скорректируем всё, что нужно будет, и потом уже сделаем чистовые видео, если уж сразу у нас их не выйдет... Хорошо?..

- Ну... Маш, ладно. Спасибо большое. Но только оденешься очень тепло и чай в термосе возьмем с собой горячий обязательно. И если становится холодно или... ну, как-нибудь некомфортно - то сразу же прерываемся и уходим. Никто не умрет от того. Хорошо?

- Хорошо. Поняла. Тогда будем с тобой в свободное время сегодня-завтра прогонять по чуть-чуть дома, да?

- Да, конечно. Сегодня же, когда вернемся, можем и начать. Маш, только ещё сама тоже подумай - если ты как-то... не очень себя, словом, чувствуешь - говори, всё отменим. Ты понимаешь... мама... у мамы ведь просто с простуды всё началось. С совсем небольшой, обычной... понимаешь?.. И...

- Понимаю. Я постараюсь осторожненько.

- Постарайся. Маш... ты мне всегда, кажется, правда, немножко вместо мамы была тоже. Знаешь... вы очень похожи. И внешне, и по характеру как-то и... Я маму сам смутно помню - но ощущение такое вот рядом с ней всегда было... как больше ни с кем из людей в мире. Ещё вот, Маш, только с тобой. Может быть потому что вы только меня с ней на свете любили так... как-то, вот, ни за что - просто так. Маш, спасибо тебе огромное за все, что ты для меня делаешь. Спасибо... что ты есть. Ты, правда, мне вместо мамы как будто. Ты... учишь меня уму-разуму, вот, любишь и... Спасибо большое.

 На могиле Любови Николаевны в её День рождения нежилось тепло-холодное, ласковое, улыбчивое, мирное весеннее солнце. И скромный, светлого дерева, крест, что давно очень Дима мечтает когда-нибудь заменить на хорошую, красивую статую или хоть просто надгробную плиту, но пока что не может позволить себе эту роскошь - выглядит так, словно сделан и сам из весенних, оттаивающих тихонько, холодных лучей. Как будто бы сам он из света весеннего, правда. И волосы Машины светлые - тоже: так светятся, словно они - пряди проснувшегося солнца, что носит весной лучи с оттенком платинового блонда. Она очень похожа на маму, действительно. На том фото, которое у него есть - мама совсем ещё молодая, красивая очень. И глаза у нее вот такие же - тихие, добрые и задумчивые, как и у его чудесной Маши. Как он нашел её в мире - такую похожую? Ведь и не выбирал так специально. Он вовсе почти уже маму не помнил в лицо - только фото подсказывало: какою она была. Часто самых родных людей в мире не помнишь ты именно четко в лицо. Вот вспомнишь какого-нибудь постороннего человека, которого видел всего только раз - и четко в твоей памяти видишь лицо - до мельчайших деталей его сразу вспомнишь прекрасно. А близкое, дорогое - любимое, драгоценное самое в мире лицо - словно даже не видишь. Как будто сокрыто оно за каким-то ещё смыслом, образом высшего порядка, чем просто внешние черты. Наверное потому что особенно близкого человека со временем уже перестаешь воспринимать вовсе как его видимую внешность - для тебя теперь его лицо: это душа, которую чувствуешь, а не видишь.

- Ты видишь?.. - шепнула Маша Диме, когда они подходили, - Вон там, сбоку?..

- Да... Надо же... Это он сам?.. Я не сажал. Да и кто бы другой стал?

- Да... наверное. Видишь как?..

- Да, чудесно!..

 У маминой могилки совсем маленький, юный пророс белый, свежий тюльпанчик, похожий на снег, что клочками ещё лежит рядом, на сохнущей понемногу земле. Стоит, на легоньком ветру чуть трепещут его бело-свежие лепестки, что в лучах солнца тоже кажутся светом живого, горящего пламени.

- Видишь?.. Твой Небесный Отец уже подарил твоей маме её любимый цветок, Дим... Помнишь что я говорила тебе?.. Даже если и нет у тебя папы простого, земного - то есть Бог. А он - много лучше. Он подарил ей цветок живой - в то время как папа мог бы принести только срезанные.

***

 В воскресенье ближе к вечеру Дима с Машей и с маленьким Димкой (оставить его было не с кем - вот и пришлось взять), порепетировав вечером пятницы и в субботу дома, приехали к нужному месту, где встретили их Юля, Вадик и двое участников Юлиной группы.

- О-ооо-оо!.. Вы с папой в миниатюре сегодня?!. - радостно шепотом удивился Вадим, кивнул Маше приветственно и пожал Диме взрослому, а потом уж и младшему, руку. - Здорово!

- Ага, - объяснил Дима, - Сегодня у нас главный зритель приехал. Будет со стороны наблюдать, а потом маме с папой советы давать - что исправить, чего нам улучшить. Да, Дим?.. Он сам актер у нас уже опытный. Мы дома спектакли частенько с ним ставим - так он уже сто-оолько ролей переиграл, что, пожалуй, у нас столько с Машей суммарно нет в фильмографии!.. Да, Маш?


 Ещё поболтали, настроились, договорились по мелочам о том - что и как будет- хотя и так уже всё заранее обсудили конечно же - и когда время их на площадке, для выступления выбранной, началось - быстро настроили аппаратуру, и Дима читать начал первым, потому что пока предыстория шла от лица автора, а музыканты подыгрывали - вначале громко и весело, когда Дима рассказывал о начале пути творческого своего героя, а потом - стали тише, лиричнее и задумчивее играть, а Дима тоже перешел к более мудрому, спокойному, тихому настроению. И наконец сошел на сиплый шепот, который благодаря наличию микрофона, к динамику подключенного, было слышно прекрасно - а поэтому зрителям, что в небольшом количестве собрались уже вокруг, и снимали на телефоны, да просто слушали, эту часть повествования, в которой главный герой  теряет голос, точно было слышно. Далее началась Маши часть, и была она снова веселою, громкой и юной, как и игравшая фоном веселая музыка, которую исполняла Юлина мини-группа теперь уже в роли группы Машиной, а не Диминой, как это было вначале. Дима же, повернувшись к ней и немножко на публику подворовываясь, наблюдал, иногда в "зал" коментарии добавляя по роли, описывая впечатление, переживания и действия своего персонажа. Потом началась опять часть только Димина, в которой он размышлял и по свету бродил, пока вновь героиню жены своей юной не встретил, а уж потом - начался диалог. Вадик же всё это время снимал, Димка младшенький очень послушно стоял рядом, слушал как папа и мама стишки вместе людям рассказывают, как каким-нибудь Дедам Морозам на празднике, а люди то приходили, то уходили, послушав какое-то время и оставив пожертвования, и наконец кое-как они потихонечку доиграли. Как раз уместились в свое, отведенное для выступления, время. Дима и Маша представили всех участников этого мини художественного чтения - и музыкантов, и друг друга, и автора, который, пытаясь держать телефон ровно, всё же расплакался сильно и радостно, когда ему аплодировали, потом передал свой смартфон Диме младшему, и подбежав к микрофону Димы старшего, который тот предложил - дабы автор сказал что-нибудь в завершении, поблагодарил всех артистов и публику потихонечку, сипло, сказав что счастлив немыслимо сегодня благодаря им всем, и что аплодисменты эти, которые он услышал - не просто очень ценные для него, а сверх ценные: ведь они - первые с тех самых пор как он заболел и не смог больше сам выступать. Для него зрительские аплодисменты всегда были, и особенно сегодня являются маленьким и прекрасным чудом, которого, как он думал в какой-то момент, уж могло никогда больше вновь не случиться. Спасибо огромное всем за это! И зрители - те что остались ещё к концу - снова взорвались аплодисментами а некоторые, кто до этого ещё не успел, оставили артистам свои пожертвования. Вадим подбежал, сбегав сначала завершить съемку на телефоне, что младшенький Дима послушно держал, к Диме с Машей, поблагодарил их сердечно за здоровское исполнение, сказал что даже не думал что классно настолько получится, и заявил что выкладывать видео следует сразу же и обязательно - потому что навряд ли ещё лучше может быть и вообще, а потом побежал поздравлять остальных. Младший Димка пристал к гитаристу с вопросами, на которые тот отвечал в сторонке, а Маша с Димой остались вдвоем на секунду, поглялели друг на друга радостно, поздравили тоже один другого с премьерой и стали делиться оставшимися впечатлениями.

- Мне та-аак понравилось под музыку читать! - радостно поведал Дима, - Это... какой-то отдельный вид удовольствия! Вообще-еее... Плывешь в этой атмосфере, под разные звуки подстратваешь себя и свой тон, и они сами, ребята вообще молодцы, под тебя тоже подстраиваются. Вообще-еее... Это что-то!.. Да и свой голос просто как никогда слышишь, когда в микрофон говоришь, и через динамик идет усиление. Ты никогда в жизни так бы не смог сказать тихо, допустим, так мягко - как здесь: запросто. Да всё вообще - просто здорово!.. Тебе как, Маш?.. - взял девушку за руки радостно Дима и тотчас же перестал улыбаться. - Маш, у тебя руки ледяные. Ты сильно замерзла?.. Ты что ж молчишь? Надо было остановиться и греться идти... Маш, что я делаю... - совсем испугался Дима, - Я с моим обожаемым папочкой уже совсем с ума сбрендил - на это всё согласился... сейчас... и... и ещё как осел радуюсь... Я тебя на него променяю ведь так...

- Дим, всё нормально. Я не замерзла почти.

- Почти?.. Мы договаривались - что должно быть точно, а не почти.

- Почти точно. Дим, мне безумно понравилось! Как и тебе. Это супер! Мне кажется - я теперь и вообще до конца выздоровела - ну сто-оолько позитива!.. Дим, это что-то! Спасибо за то что ты согласился сейчас, сразу выступить - так здорово что теперь я... я, знаешь, теперь понимаю что есть впереди перспектива работы такой - интересной, чудесной - даже если и вовсе никто никуда теперь в проекты приглашать больше не будет - так я б с удовольствием так и работала круглый год! Честно! Ты сам-то хоть не замерз?.. А то стоишь на распашку... Я-то укутана. Нет, тебе так красиво невероятно - с шарфом этим... прям настоящий поэт! Но... сквозняк. Ну-ка давай-ка застегивайся быстро. А то ролями с тобой поменяемся - буду работать вот так круглый год, а ты дома болеть, сидеть с Димкой. А я с тобой хочу вместе читать. Так не пойдет. Пошли скорей греться с ребятами, как договаривались - они собрались уже кажется.
 
 Тут Вадик, весь красный от холода и от жара одновременно, запыхавшийся, снова к ним подлетел, только что завершив собирание денег из кофра в хлопчатый мешочек, и затараторил своим сиплым полушепотом:

- Дим, Маш... Мы тут с ребятами посоветовались - это вам. Вот, держите. Всё забирайте - это точно ваше. Тут не жутко, конечно же, много, но... хоть что-то. Надеюсь что кто-нибудь что-нибудь, может, переведет и потом. Ну и... надеюсь что будем ещё собираться - в другие разы выступать если сможете. Сейчас, кажется, наша вот эта вот постановка может стать популярной достаточно в сети - потому что... ну, мне так кажется просто. Это почти очевидно. И будут, надеюсь уж, к нам приходить по афише потом - так бесплатно послушать в городской атмосфере - ведь это же здорово!.. Может быть тогда будет у нас ещё больше, чем было сегодня, вот, зрителей...
 
 Они попытались отказываться - ни Дима ни Маша не собирались себе забирать все за вечер вырученные деньги. Но остальные в конце концов настояли. Попили чайку все вместе в соседнем ТЦ на фудкорте, порадовались успеху и обсудили детали, да номерами друг с другом, кто не успел до того, обменялись, и видео разослал Вадик всем, да потом обещал отсмотреть материал поскорее и выложить в сеть. На том и закончилось приключение это с художественным уличным чтением, а дома, к вечеру, началось ещё новое. Дима, во-первых, уже по пути понял что сам конкретно, действительно, заболел - и простуда такая случилась с ним злющая, что полетел голос сразу, а если б и не полетел - то сопливость мешала бы с папой теперь репетировать по-нормальному. А репетиция завтра. Подумав какое-то время, он всё же решил вместе с Машей, чай попивая с лимоном на сон грядущий и видео с ней вместе отсматривая с выступления (но потихонечку, чтоб малыша Димку не разбудить, что в соседней спит комнате) - что звонить папе надо и отменять репетицию: заражать человека, который и так со здоровьем проблемы испытывает - было бы очень нехорошо. Да и, если честно - Димке как-то уже очень не хотелось теперь, сразу после такой общей радости творчества, что за идею - опять окунуться в ненужную даже и своему же создателю толком "бездарную" по его же признанию постановку, работа велась над которой без всякого энтузиазма, которым обязаны были бы её участники мотивации действительно стоящей, мотивации высокой, большой и какой-то... ну, хоть насколько-нибудь действительно творческой. Решил Дима папе звонить и взял сразу же свой телефон. И в момент этот папа ему сам звонит. Вот совпало! Дима, конечно, взял трубку и сразу сказал "Алло" своим новым, охрипшим голосом.

- Алло... - отозвался и папа каким-то другим тоже голосом - немножечко хриплым вот так же. Простуда гуляет по городу, что ли, какая-то сильная, и к артистам усиленно липнет? - Алло, это Дима?

- Да, Виктор Павлович, я. Я как раз позвонить собирался. я...

- Дима, послушай... - прервал Виктор Павлович и чуть-чуть помолчал, тяжело только, сипло дыхание перехватывая. - Я знаю что собирался. Как и всегда. Но только я как всегда бы не взял... хэхэ... Как и раньше. Если б не... - Виктор Палыч ещё подышал чуть-чуть в трубку очень сипло и громко, а после продолжил, - Слушай, Дим... Ты прости что не брал. И вообще... за всё, Дим, прости. Хорошо?.. Мы с тобой так и не встретились... И, ты знаешь, наверное это и к лучшему. И не надо. Не потому что я... что я не хочу. Я хочу... теперь понял, знаешь, хочу - и всегда хотел, Дим. Я всегда... - Виктор Павлович кажется, тяжело дыша так же по прежнему, чуточку заплакал на том конце провода, отчего глаза Димы на лоб бы полезли немыслимо, если бы им сильно насморк сейчас не мешал, - Я всегда быть хотел отцом. Но не должен был. Понимаешь?.. Я не хотел тебя знать, Дим, и... я думал - это, вот, потому что ты мне не подходишь. Теперь я, кажется, думаю так... что всё наоборот. Просто... есть люди которые слишком уж много ошибок наделали в жизни и... с ними уж лучше, Дим, даже не знаться. Вот, как и со мной. Хорошо что мы не встречались. Я просто хочу чтобы... чтобы ты, Дима, знал - что ты ничем не хуже других из-за того что отец, вот, к тебе вот так... вот, спиной повернулся. Я, знаешь, в театре сейчас... Я ведь актер, режиссер, Дима, если не знаешь... Ну - как сказать режиссёр, хэхэ?.. Так... пробую навоять иногда что-нибудь - благо возможность есть... Я в театре сейчас с одним мальчиком репетирую, Дим - тоже Димой. Он твоего почти возраста, ну... Приятный такой очень парень... и ты знаешь - я понял как много... потерял, понимаешь?.. Вот, у меня мог такой же быть сын, и... И много чего могло быть. Если правде в глаза взглянуть - всё могло быть: всё нормальное, правильное - если б я себя сам этого не лишал. Дим... прости... я не знаю что толком хочу сказать - но... но иногда нужно ведь успевать хоть какие-то вещи доделать - пока ещё время есть?.. ааа-аа и возможность... Дим, просто прости. За всё. Я ещё сам не понял за что вообще, но... я понял что виноват. И надеюсь что ты поймешь: то что... то что у тебя не было, Дим, отца - так это, может быть, даже и к лучшему. Такого как я отца - точно не нужно. Я думал всегда о себе только, Дим. Всегда о себе... о том что мне больно, мне страшно, мне тяжело... А-ааа.. А вот так ни с чем и остался.... Теперь обо мне думать больше и некому в мире, действительно, кроме меня. Дим, прости - я не думал и о тебе никогда почти. Я вообще не эмпат. Я не пробовал за других раньше чувствовать. И вообще - чувствовать это как будто бы не мое. Я уж, по крайней мере, себя в этом сам убедил - это точно... Дим, есть такие вот люди - нарциссы наверное что ли?.. Вот я из них. О тебе я не думал, ты мне был не нужен а-аа... совсем. Дим, но не потому что ты сын плохой был бы - нет, вот с тобой-то всё хорошо. А со мной - нет... Дим, просто... сон мне сегодня приснился... один. Очень, знаешь... хороший и страшный. Там ты - ну, ещё совсем маленький и... И с моей этой брошкой ещё, вот, которую ты хранишь... знаешь, я в нем почувствовал очень... вот, явно - во сне этом - как ты за меня что-то чувствуешь... очень, в свою очередь... грустное... тоже... И это - такая матрешка, ты знаешь, из чувств получилась: ты, маленький, за меня очень переживаешь и плачешь - ты плакал даже в моем этом сне - а потом уже я за тебя. Такой... Тоннельчик из чувства. Мне что-то... знаешь... что-то очень потом стыдно стало с утра - хотя это просто был сон. Ты там такой маленький, слабый, Дим... жалкий. Мне... мне, кажется, стало впервые кого-нибудь жалко. Кроме себя, хэхэ!.. Ещё... нет, знаешь - нет, не впервые - ещё на днях тоже того парня стало, который со мной репетирует. Ты знаешь - он мне как сыночек как будто бы... Вот прости - ты мой сын, а к тебе я отцовского ничего так и не испытал... а к какому-то постороннему человеку... ну... так уж сложилось. Ещё он, вот, когда пришел, знаешь, на репетицию ко мне первую - такой гордый очень, заносчивый, смелый - как я всегда был - ну, моё отражение просто - такой... сильный парень с высоко задранной головой... знаешь... а... А он залезал там на декорацию... Есть у нас декорация в пьесе высокая, знаешь, такая... А пьеса тебе, кстати, Дим, посвящена. Ну, вдохновлена, вот, тобою. Это я сам написал, Дим... Захочешь - приди посмотри... Я надеюсь что до премьеры я доживу, хэхэ!.. Может быть... Про тебя, про тебя пьеса. Про то, каким я тебя видеть хотел. Раньше... А теперь понимаю - что надо было сперва самому что-то слелать, как родителю мне, для своего ребенка - а уж потом от него ждать чего-то. Негоже чтоб... чтоб дети раньше родителей становились людьми. Но всё равно приди, знаешь, вот, посмотреть если хочешь. У нас театр такой небольшой, знаешь где?.. На улице... - и Виктор Павлович назвал адрес "храма искусства" переглядвающимся изумленно между собой Диме и Маше, которые даже не знали теперь - радоваться ли им, или переживать. - Вот... Ну, заведеньице местячковое - но всё равно... Приходи. До больших сцен меня допускать и нельзя всё равно, как и до людей нормальных... я всё только порчу... Дим, я к чему это?.. Я забыл. Забыл с чего начал: я говорил что тот парень, что репетирует... Дима, вот, тоже... Он на декорацию нашу полез - там потом ему падать ещё надо было, лежать... ну, по роли... тебя он играет, Дим, вот как раз... И я... знаешь, смотрю - вот такой он гордец, как и я, а... а туфли дыря-ааавые, знаешь, с подошв... никакие. До ужаса стертые. Мне так его жалко тогда сразу стало - впервые кого-то, вот, жалко за долгое время и вообще - как себя жалко... Я ведь такой же, Дим: из себя вечно строю черт знает что - а ведь сам весь на дырах. Такой этот мальчик мне показался смешной, жалкий... знаешь... аж захотелось обнять как сыночка... и просто с ним поговорить - как человек с человеком, без всякой гордости. Хотя никогда раньше сам и не знал - как сыночка мне, вот, обнимать, вообще, захотеться может... и как вообще... что-то отцовское. хотя... вру, Дим. Я знал - только сам себе даже врал: сам отказывался себя ставить в известность что знал. Дим, когда мы с тобой тогда виделись - ну, когда тебя мама ко мне привела - я ведь, знаешь, струхнул. Очень. Сильно струхнул. Это всё меня так напугало что... ты и представить не можешь как. Я был юнцом тогда, неженкой всё ещё внутренне, хотя себе и не признавался. Да и сейчас остаюсь. Я размазней был и трусом. А силы во мне никогда вовсе не было - одна гордость. Всё то, чего я в себе не желал - всё во мне всегда было. Я только сам врал себе, да и всё. Я баба, Дим, а не мужик. Нюня. Стыдно... до ужаса за себя стыдно мне, Дим. Я тебя испугался, её испугался, того что смерть рядом - так близко вот - тоже... Тебя, такого чистого, искреннего - твоей любви... ты мне, помню, тогда говорил как меня сильно любишь... я испугался всего. Это всё... это всё... слишком... Я испугался себя тогда тоже. Что я... я её бросил, а вот - у нас сын был, и вот - она умерла. Это всё... очень страшно... осознавать, Дим. Очень. Меня от вас с ней тогда оттолкнуло так, как от чужеродного, знаете, чего-то - как от людей из другого совсем, Дима, мира. Не от того что Вы были плохие - нет, наоборот. Наверное наоборот. Я просто почувствовал что меня там, в вашем мире не может быть. Я там чужой. Дим, я очень сильно тогда испугался... Я никогда в жизни так не пугался и... и я выбрал сыграть сам с собой в абсолютно другие мотивы поступка, который я совершил - тебя, вот, не взяв к себе и... Я попытался себя убедить что есть что-то красивое в этом. Ведь страшно когда внутри только уродливое. Дим - в той пьесе, которую может быть ты посмотришь - там я... там я про тебя написал и меня. Попытался себя убеждать дальше ей, этой пьесой, в логичности своих побуждений, благодаря которым я, якобы быть отцом твоим не захотел. Но... знаешь, чем больше я убеждал - тем сильнее разубеждался. Дим, я понимаю что я страшный лжец, страшный лжец... Нет страшнее лжеца, чем тот, кому себя самого удается обманывать. Дим, я всё знаю... Я чувствую что всегда себе врал. Меня научил этому папа, а я... может быть хорошо что все эти годы я не был тебе отцом. Я бы тебя научил только, Дима, дурному. Не надо этого... А ты - вон какой вырос - хороший. Я, знаешь почему не хотел с тобой больше общаться после того разговора по телефону?.. Я не хотел, потому что ты плакал и говорил о своих чувствах. Дим, я считал это... себя убеждал в том, что это, вот, слабость. А, знаешь... ведь если подумать - так это же самая большая сила - уметь выражать свои чувства вот так, как умеешь, Дим, ты. Я не умею, вот... Во мне никогда такой не было силы. А вся моя жизнь - одна слабость сплошная и малодушие. Дим, знаешь... Я маму твою любил очень... когда-то давно. А потом... знаешь, когда со мной поступили по-скотски в театре, и гнать меня стали в шею - так у меня ведь всё рухнуло. Всё-всё... Я и не знал тогда что потом и работу предложат в другом ещё месте - попроще, но тоже... ну... в общем... Я рухнул. Или рушился... Но не я - а всё то, что я из себя строил. Я рушился как востребованный профессионал, Дим, как обеспеченный человек, который мог быть всегда выше её, твоей мамы, как сильная личность, которую уважают, и которой никто никогда не посмеет... ну... сделать больно, словом. Я рушился даже как стойкий и сильный человек - я чувствовал что не выдержу и начну канючить, начну плакать перед ней, когда она ещё так меня... успокаивает... а она ведь всегда видела что мне плохо, как бы я вид не делал что всё хорошо, и жалеть начинала всегда, и... ну, это невыносимо. Хотелось стать маленьким и реветь в её руках. Но я так не могу, Дим. Я не могу. Мне после жизни с отцом слишком страшно себя хоть кому-то показывать. Дим, очень страшно... Я не могу открываться другим людям. Мне слишком от этого больно становится сразу, как если бы меня уязвили уже за больное. Ещё не произошло этого - а я уж предвижу и боюсь. Не могу... не могу - просто жутко. Дим, я не смог быть с ней дальше - не потому что она себя плохо со мной повела - нет. А потому что я сам... сам стал с ней слишком жесток, замещая жестокостью этой, наверное, ту абсолютную слабость, что стала во мне появляться. Я погрязал, Дим, в депрессии - но страшнее её было то, что есть кто-то, кто хочет тебя из нее вытащить. Что кто-то с тобой даже и в ней хочет быть и... что любит тебя не смотря ни на что. Дим... я... Я очень любил твою мать. Очень-очень... И перед ней показать себя настоящего - это... ещё больнее, чем перед кем-либо. Я слишком ей дорожил, что бы... что бы... и сам её от себя прогнал, чтобы только сама она не ушла. Видимо так. Это меня не оправдывает, Дим, никак. Ни чуточки... Это я - просто тебе, чтоб ты знал. Ты ведь наверное задумываешься о том - почему всё так?.. Почему я ушел, почему я вас бросил? Вот потому... Но это не извиняет. Нет - это, как раз, обвиняет. Я, знаешь, почувствовал в этот день, когда... когда она умерла, что... Ну это был шок. Оглушительный просто. На самом деле - да... Дим, я себе запретил сразу сам в это верить, иначе... Иначе я тут же себя бы увидел и стало бы жутко... Ещё более жутко. До безумия жутко... просто, знаешь, от того, что я натворил. И ты ещё так ревел тогда, знаешь... в ушах аж звенело - как будто бы ты обвиняешь меня, хотя говоришь что так ждал со мной встречи... Даже любовью своей обвиняешь - сильнее чем чем-либо. Дим, я... наверное я от ужаса и сейчас бросил трубку - недавно... когда ты звонил и опять плакать начал. Как будто вернулся опять этот мой обвинитель, ты понимаешь?.. Я не могу его слушать - ведь он обвиняет, а ничего уже не изменить. Легче представить себе что его нету. И ничего этого нету. Выдумать себе другую историю... Дим, мне недавно напомнил тот мальчик - который со мной репетирует - про то что есть вариант ещё: если вдруг вечность и Бог существуют - то есть ещё шанс исправлять. А если есть - то и признаться в ошибках хотя бы себе - не так страшно. И страшно, скорее, как раз не признаться - вот в чем... Дим, понимаешь - я только ещё вот боялся. Сейчас думаю - что наверное хватит... Сон был очень... сильный. Там мама ещё твоя тоже и... Бог... много всего. У твоей мамы ведь был День рождения в пятницу. Так я... я не знаю ведь даже могилы её и цветы принести не могу даже... Дим, я себе никогда не позволял узнавать даже - где она. Не позволял даже чувствовать что хочу. Это - само по себе страшно. Дим... я ведь трус. Ты, вот, звонишь, говоришь мне... про брошь эту... А... а я тогда от нее уже в ужасе был. Надо же было такому случиться, чтоб я в этот день - в тот самый день - её взял в театр?.. Совсем не для той... не для той роли, Дим, для которой мне мама её подарила - а ведь мама сама мне её сделала. Ты храни, Дим, всегда эту брошь - она ценность, огромная ценность... но... для меня - она ужас. Тогда она стала... она стала, знаешь, такою тяжелой что... что, словно невыносимо держать её - нечеловеческой обладать нужно силою, будто бы, чтобы... чтобы держать её... Дим, она словно кровь на моих руках стала. Тяжелая невероятно и жгучая. Я поскорее её тебе скинул - мне от нее жутко было... Чтоб не напоминала... А вот теперь - говоришь что она у тебя... Дим, меня в дрожь от того бросило, извини... От того что ты мне её показать, уж наверное, захочешь... что снова увижу. Как если бы Любу увидел опять, зная что ничего уже не изменить. Дим, когда не знаешь что есть ещё шанс - это жутко... действительно жутко. Душераздирающе. Лучше себе не давать осознать что всё это реальность... Ты понимаешь?.. Теперь я... думаю... может быть всё и не так страшно - если ты... если ты знаешь, что можно ещё изменить. Я... очень много чего, вот, почувствовал, знаешь, Дим, в этом вот сне... Очень... и это вселяет надежду. Дим, ты прости если можешь, но... Нужен тебе отец такой или нет - ты решай теперь сам, хорошо?.. Раньше я мог решать - нужен мне такой сын или нет... а теперь вот - наоборот. Если, Дим, доживу - то премьеру тебе покажу. Я назначил её уже прямо, ты знаешь... сегодня звонил, там афиши печатают... прямо назначил уже на следующей неделе её. В пятницу. Хотя день не прибыльный -  будний... Ну, да и пусть. Черт с ними - с деньгами... Просто первая дата, которую точно знаю - что у коллеги моего Димки будет возможность прийти и сыграть. У нас репетиция быть должна была - так что знаю. Он сам ещё даже не в курсе - сейчас ему буду звонить, сообщать. Но... просто чтобы быстрее - успеть. Вещь незначительная - я над ней не старался особенно, но... теперь она, знаешь, вот для меня стала важной... особенно как-то важной теперь. Что-то... что-то в ней есть о тебе, и уже... Знаешь - я сам ещё толком не понял. Дим, просто... Сейчас, знаешь, плохо так стало сегодня, вот, с сердцем... да у меня и давно уже есть с ним проблемы, а тут - сильно что-то... И, думаю - хоть бы прощения, знаешь, успеть попросить. Пока скорую жду - позвонил, вот... Боялся что, знаешь, ты трубку сейчас не возьмешь, а... То сам не брал - а теперь... Ну, с тобой, вот, поговорил - легче стало. Прямо... Как будто бы лучше. Как будто бы облегчение. Дим, спасибо за то что ты есть... Ты меня, хрыща старого, учишь, по-моему, многому, хотя и со мной не общался-то толком... Не я тебя, сына, учу - а наоборот. Ну... вот так уж. Дим, ты придешь, если я... дотяну... на премьеру?.. Придешь, да? Скажи что придешь? Или, хочешь - перенесем на другой день, когда тебе будет удобно?.. Да?..

- Да... - растерянно просипел Дима в трубку, - Да, пап, не надо ничего переносить. Обязательно. Я приду обязательно... Пап... поправляйся. Ты как... как скажут врачи что - звони, хорошо?.. Обязательно...

- А что с голосом, Дим?..

 - Да... приболел чуть - поэтому.

- Ну лечись, сынок, лечись - приходи обязательно. Здоровья тебе... Дим?.. Ты простишь меня, Дим?..

- Да... конечно же... Пап, я конечно прощу - даже не думай. Всё хорошо. Всё замечательно... я очень рад что тебя нашел и... К тебе там пришли, да?.. Слышу...

- Да, Дим. Врачи - ну не страшно... пусть подождут. Ты...

- Нет, пап, встречай их пожалуйста. Я потом позвоню, хорошо?.. Давай созвонимся попозже - а пока пусть посмотрят тебя. Мне премьеру хотелось бы, всё же, увидеть.

- Ну, хорошо-хорошо. Понимаю. Давай тогда, Дим, до связи! Счастливо тебе... извини что поздно. Спокойной ночи...

- Спокойной ночи. Ты позвони, пап, когда врачи уйдут, хорошо?..

- Хорошо. Спасибо, Дим...

 Разговор завершили. Маша и Дима немножечко посидели в тишине. А в тишине этой сотни, десятки гудели слов, мыслей, радостей и растерянностей. Испуганностей и тревожностей даже чуточку.

- Маш... Видишь как?.. - наконец спросил Дима растерянно очень, - Теперь всё уже хорошо?

- Да... наверное... Дим?.. А ты сам как считаешь?.. - вгляделась в него Маша, - Тебе так не кажется?.. Я по тебе вижу... Тебе что-то ещё... что-то мешает?

- Маш... Я не знаю сам - что. Что-то странное. Очень. Я думал что... что сейчас всё, наверное, будет легко разрешить и признаться что я - это я, но... Мне, с одной стороны и радостно очень, что... видишь - молитвы твои, Маш, подействовали значит и... всё вот так. Ты говорила что будешь молиться о нем... и... Вот. Папа, похоже, становится наконец человеком. Вернее в себе его освобождает опять, открывает, но... Во-первых я очень боюсь - как бы теперь что не... А я не успел ещё деньги собрать. Это будет до ужаса страшно - что я знал заранее и всё равно не успел. Я ведь должен был... Маш... а ещё, знаешь, мне сейчас стыдно... Сам не пойму ещё - какого из Дим я особенно сильно стыжусь: то ли Диму притворного, то ли Диму, который был настоящим, но... Может быть папа меня научил уже тоже стесняться себя?.. Я не знаю. Может - и так. Я не разобрался ещё, но думаю что... Что мне ещё время теперь разобраться... немножечко... нужно. Понять - кто я есть... я стал путаться, Маша... и... кого я боюсь, кого я стесняюсь?.. Мне... мне... у меня чувство есть что я... будто немножко меняюсь местами с ни... Ну да ладно - наверное это так кажется. Маш, ты ведь будешь со мной рядом?.. Ты мне поможешь? Напомнишь кто я, если вдруг я совсем потеряюсь и стану совсем закрываться?.. Как папа? Я... я надеюсь - что нет, но... есть вещи, которые чувствуются как... приближающиеся. Я сейчас слушал папу, допустим, он говорил мне... такие вот откровенные слова... а я... я почувствовал то, наверное, во что заигрался, уж кажется, слишком. Я почувствовал что мне страшно и стыдно ответить ему будет тем же. Просто так... Будто я покажу этим слабость. Безумие... Как это, Маш, получается?.. Я ведь всё время себе напоминал что это всего лишь игра?.. Ты предупреждала... и правильно. Знаю, да. Теперь знаю. Я становлюсь своим папой. А он теперь мной?.. Маш, помоги мне пожалуйста... не сейчас - а вообще. В целом. Сейчас мне чуть-чуть нужно, ладно, побыть ещё неизвестным, как раньше, хорошо?.. Разобраться... Ты не ругай меня, ладно?.. Не осуждай... Мне... так, правда, сейчас... очень нужно. Во мне сейчас столько... я просто путаюсь, Маш во всём. Слишком много и информации, и совпадений, и игры, и страхов и... Маш, ты, главное, просто со мной рядом будь, хорошо?.. Чтобы я знал что всегда ориентир здесь. Что, главное - я всегда буду знать куда выйти из этого леса и... Даже если запутаюсь в чаще и не смогу лес сам на карте внятно отобразить и понять - то хоть просто на свет к тебе побегу, ладно?.. Я... знаешь, я может быть в преисподнюю спустился за папой, в каком-то смысле, чтобы на свет попытаться достать - но теперь сам... немножечко в ужасе. Маш, я разберусь со всем - всё распутаю, постараюсь. Мне просто... Простуда сейчас в голове ещё эта... Температура, знаешь?.. Немножко плывет всё. И слишком... много всего. Маш, давай я чуть-чуть подожду - вдруг хотя бы ещё денег собрать у нас папе получится и... тогда... Я сейчас даже звонить от того Димы, который на репетициях, папе не буду. Я СМСку сейчас напишу ему просто - что не приду завтра, а... А потом... Маш, подождем ещё, ладно?.. Хотя будет страшно если он сейчас, а я так и не...

- Дим?.. Я всегда рядом, ты это знаешь. И конечно же буду. Ты... знаешь... Я не могу тебе диктовать - ты решай как тебе будет лучше, а я буду очень молиться за то чтобы ты точно не сбился с пути, Дим и не потерял уж совсем ориентацию в пространстве. Просто... Я рядом. Я верю что Бог тебя сохранит. Он даже и папу твоего стал менять - а ты ведь и был человеком, Дим... Просто не может быть чтобы Он дал тебе потеряться... Опять папа?..

- Да.

 Дима взял опять трубку, не зная - как какой из двух Дим отвечать, и вскоре понял - что как настоящий. Это папа звонил отчитаться, как и обещал, о том что всё хорошо - врачи взяли его в больницу и теперь он уже под присмотром. И Дима узнал - как ему помочь можно финансово, может быть? Папа сказал что не надо, но Дима настаивал на том что, всё-таки, он постарается деньги собрать на лечение, и довольно они быстро тот разговор завершили, ведь было из скорой не очень удобно отцу говорить, да и Диме, по мнению папы, уже нужно было спать, выздоравливать. Потом написал Дима от другого Димы СМСку о том что чуть приболел и не сможет прийти завтра. Папа потом перезвонил - как выяснилось как раз Диме другому, но про проблемы свои не сказал - спросил только: сможет ли Дима премьеру играть в эту пятницу? А Дима, кое-как голос чуть-чуть изменив на всякий случай, согласился - сказал что, наверное, будет ему уже лучше.

 Но лучше не очень-то становилось. Болезнь затянулась - держался жар, голова плыла сильно, горела трещала, взрывалась - как будто в ней сотни и тысячи пушек стреляли, десятки мин разрывались. Дима всё больше путался и распутывался одновременно. А Маша была просто рядом и в душу глядела тихими, понимающими мамиными глазами. Одно событие, особенно радостное, произошло почти сразу - то видео, что Вадик выложил, где вначале шло Димой записанное видеообращение с просьбой о помощи ко всем неравнодушным чтобы собрать на операцию папе, а после - кусочки их выступления уличного - стало вирусным, и действительно многие люди помногу ему что-то жертвовали, и в результате - у них с Машей к вечеру понедельника набралась уже нужная сумма, после чего Вадик к видео добавил информацию о том, что сбор закрыт. От имени настоящего Димы - Дима смешанный сообщил папе о том что уже нашел деньги, и хотя сильно тот и отнекивался - уговорил оплатить операцию, потому что он очень "хотел бы увидеть спектакль" - как Дима шутил. Шутил, и сам слышал в своем смехе Диму другого - того, что на репетициях... Как теперь этого Димы тон из своего смеха убрать?.. Даже хрипло смеется да сипло - но всё равно по-друго-Диминому. Папа кое как согласился. И операцию сделали быстро, успешно, денек подержали в больнице и отпустили. Но только Дима сказал что пока сам приехать не сможет - отца навестить - уж до премьеры решил отложить с папой встречу как минимум. Да и нехорошо заражать своей бякой больного и так человека, да который ещё после операции?.. Так перед Машей он оправдался. Да и Дима другой навестить его не предложил, когда Виктор Павлович сам позвонил и сказал что, пожалуй у них репетиций не будет до пятницы - потому что, ну, операция и всё такое - да спросил: смог бы Дима уже отыграть сразу, сходу премьеру?.. Просто ответил что - ну конечно, делов-то?.. Раз плюнуть. Конечно же справится. Даже расспрашивать Виктора Палыча о здоровье не стал - не по роли, придуманной специально для папы - нет, не для образа даже бездушного циника: просто из-за того что уже знал и так всё от настоящего Димы, и даже боялся каких-либо лишних разговоров о чем бы то ни было, которые выдать могли бы теперь его тайну случайно. Но это и к образу подходило отлично. Когда же с папой общались и заговаривались так, вообще - не по поводу операции: обо всем подряд - так Дима настоящий заметил что сам закруглял разговор очень скоро, хотя слышал точно что папа ещё хочет поговорить. Как это возможно? Когда столько лет ждал он хоть только слова от папы, хоть только слова про папу, хоть только слово для папы мечтал сам сказать?.. Дима чувствовал что теряет себя в этой странной простуде, в этой роли своей, зря наверное выдуманной, в понимании мира, в пространстве и вообще: сильно очень шатало его при ходьбе, и всё время смеялся он с этого с Машей, когда задевал новый угол. Смеялся теперь тоже с нотками Димы другого, которых всё больше в смешках становилось. Она не ругалась, не давила, не нравоучала - была просто рядом, как и обещала, глядела в глаза ему пристально, вдумчиво, изучающе, любяще. Иногда только спрашивала потихоньку - он точно ей обещает что всё расскажет?.. И он обещал, внутренне сомневаясь сам в собственной искренности. Да, с Машей он стал тоже чаще всё замечать себя не таким, как всегда. Он стал зажиматься, стесняться её, чуть ни бояться. И это... немножко само было как-то пугающе. Дима плыл и шатался в своих убеждениях и пространстве, а болезнь эта странная не отступала и становилась всё только сильнее и хуже. Уже накануне премьеры совсем стало плохо и Маша весь вечер уж очень тревожилась - стоит ли, и вообще, играть этот показ, на который она с Димой младшеньким тоже, конечно же  собиралась прийти, но не уверена была теперь, мягко говоря, что и вообще стоит оно того чтобы в таком состоянии Дима на сцену ещё выползал. Он же сам не рассматривал даже иных вариантов. И день премьеры, вместе с большей ещё густотой жара и тумана в голове, чем до этого, наконец наступил.
 Димка пришел за кулисы и встретился с папой впервые за все эти дни. Виктор Палыч, конечно, заметно очень внешне изменился после всех происшествий. Да Димка и сам не похож был теперь на себя. Глядел на папу, пока что здоровались, и пытался узнать - себя узнать в нем в большей степени.

- Димка, ты сам на себя не похож. - заметил Виктор Павлович ободряюще по плечу псевдо сына похлопав, - Ты как себя чувствуешь?

- Как человек, у которого скоро зарплата намечается. Да ничего... Нормально. - немножечко захрипев с равнодушной ухмылкой, привычной уже, ответил Димка, - Ты сам как?

- Нормально. Аналогично... Играть-то хоть сможешь? А то ты шатаешься кажется чуточку.

- Да - нормально. С похмелья... вчера посидели с друзьями и... - сам неожиданно для себя сочинил Димка, но даже не сильно уже удивился.

- А-ааа... ну ладно. Я думал - ты на своих выступлениях уличных простужаешься. Как по такому-то холоду можно читать, вообще?.. Я, лично, точно не смог бы - не представляю. Ну, молодец. Видел тебя - попалось в сети. И читаешь отменно, и... папе здоровья. Я видел что сбор закрыт уже - как, операцию сделали, всё хорошо?

- Да-аа... ну, наверное. Толком не знаю. Не спрашивал.

- Дима, ты классный парень!.. - похлопал опять по плечу папа Диму и подмигнул мягко, - Только скрываешь зачем-то. Но от зоркого глаза режиссерского душу не скроешь!..

- Да ну!.. Не клевещи, дядь Вить!

- Нет-нет, я уверен! Ну, ладно-ладно... попробуем как-то собрать это всё воедино... Надеюсь - пройдет хоть достаточно гладко. Хоть и без световика. Я не знаю - он может ещё подоспеет - в конце на свой вкус хоть подсветит чего-нибудь. А пока я на связь с ним не вышел. Он то ли номер сменил, то ли меня заблокировал - все последние дни дозвониться пытаюсь, а он не берет. Но надеюсь что всё будет... Дима, ты знаешь... сегодня... очень важная для меня, как оказывается теперь уж, премьера. Я сам не думал - но, вот, оказалось что так. Знал бы - так раньше хоть чуть ответственнее подошел бы уж к делу... Теперь-то уж что?.. В тебе-то я не сомневаюсь - ты здесь свою роль с  монологами этими вечными искренними точно вытянешь. Мне бы сыграть только достаточно хоть приемлемо. Тебе не кажется что у меня эта сцена в конце очень, ну... как-то сыро выходит?.. Где я уже должен, как бы, эмоций чуть тоже родить? Мне кажется - это уж слишком, ну... сухо выходит всегда у меня. Нужно чтобы живее бы как-то... Дим, слу-ууу-шай!.. Го-ло-ва моя старая!.. Я же забыл что мы так брошку-то у реквизита и не выпросили!.. Что же теперь делать нам? Я совсем, что-то, выпал уже из рабочего сознания... Может есть у тебя что-то с собой подходящее?.. Хоть та коробочка от монпансье, если вдруг нашел - на худой конец и такое сойдет.

- Да, нашел. - просто пожал плечами Дима, - Идет... Будет нам в конце брошь - я уж её обещаю. - Дима полез во внутренний свой карман за коробочкой и... обмер. Кажется даже сознание чуточку сразу на миг прояснилось. Её нет в кармане. И как он ни разу сегодня карман не проверил?.. Тот самый, в который обычно всегда запускает по десять раз руку за час - чтоб только перепроверить что брошь точно там... Он ещё с воскресенья совсем никуда не ходил, а значит - либо она сейчас выпала, по пути - либо... ещё тогда. И теперь её уже... Дима, сославшись, сам даже не понял на что, подорвался скорее в зал зрительный обходными путями - на один из верхних рядов - туда где должна была уже Маша сидеть с Димкой младшим.
 Прибежал.

- Маш, ты брошку не видела?..

- Какую?.. Твою? - испугалась жена. - Нет... Ты, что, её потерял?

- Да... Да, Маш, видимо... Видимо... - безумными от воспаления глазами забегал по рядам Димка, пытаясь осознать. - Потерял... Я всё потерял... Маш... всё... всё пропало... всё... Я потерял...

- Ну, Дим?.. Ничего... Ничего ещё не пропало... Ну не переживай. Ты как себя чувствуешь?.. Это всего-то лишь брошь, правда?.. Да и она может быть ещё тоже найдется. - попыталась успокоить его как-то девушка.

- Маш, как она может найтись?.. Маш, скажи мне пожалуйста что она может?.. - присел обессилено рядом с ней Дима и шепотом стал просить, опустив ей голову на плечо и то глядя в пустоту, то глаза закрывая, чтобы от пустоты этой спрятаться. - Маш, скажи?.. Пожалуйста... ладно?..

- Ну конечно же может, Дим... - испуганно и растерянно погладила Димину голову девушка, - Конечно... как-нибудь. Дим, ты весь горишь. У тебя температура гигантская - ты как на сцену-то собираешься?.. Может всё отменить? Пойдем домой, брошь поищем... Ты должен был где-то её там оставить. Ты достаешь ведь её всегда только дома и больше нигде, правда?.. Во-оот... и всё хорошо значит. Она где-то там - лежит себе спокойненько и...

- Папа?.. - заговорил тут участливо Димочка младший, который до этого между креслом своим и тем креслом, что на ряд ниже качался, руками за них оба схватившись - А давай я тебе свою подарю? На!

 Дима оглянулся и, с Машей единодушно, глазам своим не поверил: Димка протягивал папе ту самую брошь.

- Спасибо... огромное. - прохрипел недоверчиво Дима большой, потянулся так к броши, как будто она электричеством может ударить, коснуться никак не решаясь её пальцами, а мама тем временем Димку другого спросила:

- Ты где её взял, Дим?.. Ты, что, не знал что это и есть брошка папина?

- Нет... Я её на земле нашел - когда вы стихи читали... На улице.

- Да?.. Молодец какой... - неуверенно улыбаться попробовал Дима, - А коробочка?.. С ней была ещё, Дима, коробочка из-под конфет... Ты её тоже взял?

- Нет... Мы её с дядей Вадей открыли и он сказал что могу себе взять если нужно - а коробочку лучше бы выкинуть. Она вся запачкалась - прямо в грязь упала. Ну, он сказал что... брошка стеклянная - не драгоценная. И вряд ли её кто-то ищет. Пусть будет моя. Да и кто-нибудь выкинет просто, если она здесь лежать будет - никто не подумает что в коробочке брошка. И я решил взять, пап - она красивая.

- Эта брошка, Дим... самая, самая драгоценная на всём свете... - объяснил потихонечку Дима, - Спасибо большое за то что поднял её и не бросил лежать там. Ты умница... Я обязательно тебе про нее потом расскажу... Я даже не думал что не рассказывал... извини. Ну а пока мне бежать нужно, Дим. Маш, пока - я за кулисы, а то уже первый звонок. Спасибо вам большое! - кивнул он, слегка улыбнувшись, обоим своим домочадцам, и пообещал, - Я постараюсь больше не терять... Надеюсь... что не потеряю. Голова просто кругом немножечко. Всё, приятного просмотра!.. До встречи.

Дима поспешил за кулисы, где Виктор Павлович, ещё его не замечая пока, репетировал сам с собой текст последней сцены и пытался сказать его с несколькими разными эмоциональными оттенками. Папа, кажется, волновался действительно сильно и нервно себя самого прерывал раз за разом, пытаясь начать снова - лучше.

- Всё и так хорошо, пап. Не беспокойся. - полу улыбнулся, полу ухмыльнулся Димка, разглядывая старика и пытаясь понять - всё ли, действительно хорошо? Всё ли в самом Диме в полном порядке? Как будто бы нет. Что-то, всё же, не так. Абсолютно не так, как было раньше. - Для наших зрителей и тяп-ляп сойдет. Ты же знаешь. Зачем себе тратить нервы?

 Папа вздрогнул, обернулся, улыбнулся смущенно, извиняясь как бы, и поглядел Димке прямо в глаза:

- Сегодня публика изменилась, Дим. С одним всего человеком - но с таким для меня драгоценным, что весь зал теперь стоит многого... - Виктор Павлович неуверенно, медленно, волнуясь очень сильно очевидно, подошел к занавесу. - Дим, там сегодня мой сын. Он должен прийти - обещал. Я ещё побоялся смотреть раньше... знаешь... Сейчас посмотрю, пока время есть. Уже второй звонок был... Наверное... он уже там. Дим, представь себе?.. Я ведь до этого даже его и не видел - взрослого. Может быть и не узнаю... Сейчас... фу-уух... посмотрю. - тяжело вдохнув и выдохнув для успокоения, папа неуверенно чуть присобрал рукой плотную тяжелую материю зановеса и выглянул. - Представь?.. Он там... где-то рядом. Он очень хороший человек, Дим, я ошибался... Я ошибался, когда говорил о нем что он размазня  и... я сам размазня, а не он. Дим, не вижу пока - там слишком много людей, как ни удивительно. Хотя день не прибыльный. Всё больше женщины. Как хорошо что они пришли - я думал: он будет почти один в зале. Думал сразу придется в лицо ему посмотреть. А так - время есть поискать, успокоиться... Здесь даже нет молодых людей на первый взгляд, Дим... совсем нет. Не вижу. А вдруг он не пришел? .. Димка, что если он не пришел? Я бы очень хотел его видеть, Дим... Я ради него только эту премьеру сегодня и сделал - так быстро... чтобы... Что если он не придет?..

 Димка же, стоя на месте без движения, опершись на стеночку кулисы, впивался глазами в отца и пытался прогнать его образом пустоту, что горела-гудела внутри. Что-то так изменилось... Как раньше мечтал бы он только хоть слово услышать одно из тех, дивных, которые слышал сейчас от отца - услышать, увидеть, почувствовать что его любят, ждут, что его ценят... А теперь... Он смотрит на старика, который за эти несколько дней, пока они не виделись, стал таким мягким, слабохарактерным, рыхлым... каким-то безвольным и слабым... таким, каким он хотел его раньше увидеть... и видит теперь... и как-то чуть ли не противно от этого даже. Как-то всё это так... некрасиво. Красиво ведь было, когда папа был ещё франтом - самоуверенным, чуть горделивым, заносчивым, циником. Дима очень к нему, такому, привык. Он привык уже заслуживать уважения этого папы. И теперь - когда тот свалился в какую-то сентиментальную эту размазанную мягкотелость - Диму немножко воротит: сам даже не знает - от него ли, или от себя?.. Ухмылка самодовольная проросла уже внутрь с лица. Теперь Дима чувствует её и внутри. Теперь Дима чувствует позу, в которой стоит, так вальяжно опершись о стеночку, руки сунув в карманы, а ноги скрестив и одной чуть покачивая беззаботно. В глубине его - старый Дима ещё стойко борется. Пытается устоять. Но всё больше пространства внутри занимает другой. Пустотой с призвуком безумия и с ухмылочкой на лице занимает. Дима не чувствует. Ему не осталось почти что пространства внутри себя - чувствовать. Пытается, заставляет себя снова внутри ощутить любовь к отцу, нежность, трепет, эмоции от его слов и чувств к нему... но всё о безумную пустоту разбивается. Только одно сознание в нем и осталось - что этого быть не должно. Только один маленький огонек всё удаляющегося ярчайшего света.

- Дим?.. - замер папа у занавеса, - Там... там... представь себе... мальчик... мальчик - в точности как... как Дима в детстве. Представь себе?.. Подойди, Дим?.. Хочешь... посмотреть?

 Дима попытался сдвинуться и не смог себя заставить.

- Да... верю. Лень ходить.

- Дим... Он... К нему девушка наклонилась... Дим, она со спины... в точности как Люба. Волосы, вот... Дим, может это видения?.. Я не буду больше смотреть. Я так совсем перенервничаю и не сыграю сейчас ничего. Дим, третий звонок, всё... Давай собираться. Я оставляю тебя здесь, внизу, а сам иду наверх. Успехов, Дим! Давай сделаем это... Давай сыграем по-настоящему блестяще сегодня, хорошо?.. Ты это можешь. Я знаю. Давай!

 Виктор Палыч ушел, а Дима слушать из-за кулисы стал, вскоре, его вступительный моноложишку там, наверху, и наконец, с гигантским внутреннем напряжением, сосредоточившись на том чтобы текст не забыть хоть, почти вылетел как пробка от шампанского из кулисы - вытолкнул себя в нужный момент на сцену - и начал идти по тексту. Шел почти механически, пытаясь только лишь выдавать хоть какие-то эмоции... пытаясь изо всех сил, но так и не понимая - получается ли?.. Кое-как дошли с Виктором Павловичем до конца недолгого первого действия, и под звук зрительских аплодисментов - далеких деревьев шелест, как Диме сейчас показалось - остались вдвоем за занавесом.

- Дим, всё нормально? Ты как себя чувствуешь? - обеспокоенно узнал папа, - Ты... как-то сегодня всё мертво играешь. Все самые коронные свои сцены нежные - они у тебя вообще... Без души абсолютно сегодня. Ты просто их механически проговариваешь, Дим. Я не ругаю - я понимаю что ты на ногах еле держишься - и поэтому видимо... Я сам виноват - затеял всё это вот так - слишком быстро... Ты, всё-таки, сильно простуженный, Дим. Нужно было нам отменить всё и... всё равно Димы нет ещё, кажется, в зале. Я посмотрел в конце быстренько - ни одного до сих пор молодого человека. Наверное он не смог прийти всё-таки.

- Да... Наверное. Ты тоже, дядь Вить, не в своей тарелке сегодня - тебе вообще роль циничного старика не дается. Совсем не похоже.

- Да?..

- Да. Не получается.

- Значит вдвоем мы спектакль с тобой завалили!.. - смеется отец, - Ну и ладно... Всё равно Димки нет... хотя... знаешь, я стал ценить теперь уж и этих тетенек в зале. Сам даже не знаю, вот, почему - но мне перед ними теперь даже стыдно что... что я им эту фальшивку продал за их кровные деньги. Жалко...

- Дядь Вить, я пойду посижу там немножко?.. Жене сообщение отправить хочу. И отдохнуть. Вы меня позовете, когда начинаем?

- Вы?.. Позовем-позовем, Дим. С каких это пор ты опять со мною на Вы?.. А?.. А жена тоже здесь?

- Да... тоже.

Дима, шатаясь, ушел в темный микро-чулан, что в кулисе, и дрожащей рукой нажал на микрофончик в мессенджере - оставить Маше сообщение казалось почти единственным сейчас выходом из того, что внутри творилось.

 "Маш, помоги мне пожалуйста... Я... я как будто бы умираю, Маш. Я не знаю что происходит... Я весь пустой. Всё... безумие просто внутри. Ни-че-го... Ничего. Маш, я внутри только осознаю всё, что ты говорила, чему учила... смутно, но пытаюсь осознавать. А снаружи... с внешним я уже не справляюсь, Маш... оно лезет внутрь, ты понимаешь?.. Постарайся понять... или нет - не старайся. Зачем тебе тоже это?.. Маш... я не знаю. Сначала всё это лезло как только я начинал говорить. Потом - и когда двигаться. Теперь - оно есть и когда я молчу, стою... Маш, оно лезет ко мне внутрь. Оно завоевывает пространство. Мне... что мне делать, Маш?.. Оно всё сильнее становится с каждым движением, с каждым словом... при папе сказанным. Ему самому уж теперь это, наверное, и не нужно, а... а я не могу остановиться. Маш, как я могу это остановить?.. Только если мне вовсе не двигаться, не говорить, не иметь никакой возможности выражать ничего внешне, знаешь, хоть какое-нибудь время - то может быть оно снова ушло бы во вне. Но я ведь не могу так. Конечно же не могу - у меня нет такой никакой возможности. А всё... уже каждый шаг... это в меня вдалбливает. Маш, что мне делать?.. Прости... прости пожалуйста что я... я не послушал, я... я не знаю... Маш?.. Я сейчас... - смеется нервно Дима в микрофон смартфона, - Я сейчас даже тебя не могу, Маш, почувствовать. И к тебе обратиться искренне, от души. Понимаешь?.. Я не чувствую её - душу-то эту... Я только слышу издалека, как она кричит, просит её спасти. Но это звук... почти без чувства. Маш... ты не волнуйся только?.. Я, наверное, просто сам перенервничал слишком - а это всего лишь простуда. Пройдет... Маш, прости что... на тебя это повесил. Но... надо было. Я больше не знаю - к кому... Всё, я слышу дядь Витя уже зовет... я пойду. У нас второе действие. Маш, прости."

 Дима, не чувствуя вокруг себя пространства, и одновременно его ощущая ужасно тяжелым и вязким, опять зашагал спешно к сцене, и вместе с Виктором Павловичем вышел к публике из кулисы. В начале второго действия они вместе на сцене появлялись - как будто прогуливались вдвоем до ломбарда. Димка безумно напряженными глазами уставился в пол и говорил туда упорно-диковато свой текст, не забыть ничего стараясь. Папа очень тревожно глядел на него, бросая в нужное время свои реплики, и даже схватил чуть-чуть под руку, когда Диму заметно шатнуло. Шатнуло, но взгляд так и остался пригвожденным, кажется, к внутреннему прямому, пустому, твердому столбу, что не давал Диме даже и на опасность падения отреагировать должным образом. Потом папе Диму пришлось отпустить - подниматься на верх без него, потому что уже пришло для того время, и он всё время тревожно оглядывался теперь сверху на "сыночка" по роли. Дима весь текст досказал, как и должен был - слова ни одного не перепутав, но без всякого чувства, которое, как ни пытался сам из себя выдавить - всё не выдавливалось. Приближалась финальная сцена, и Дима почувствовал что, может быть - это последний теперь вовсе шанс ощутить наконец чувства прежние. Если даже сейчас он совсем ничего не почувствует...

 Дима пришел в ломбард. Постоял у двери как и следовало - размышляя будто, готовясь к решающему разговору. Но и действительно так теперь было - не только по роли. Направился к прилавку. И действительно Дима впервые теперь был настолько безэмоционален, насколько это, наверное, только и возможно было в этой сцене. Впервые он так блестяще её отыгрывал - так, как прежнему папе наверное больше всего и хотелось. Достал свою личную, настоящую брошку, и протянул её папе. В груди что-то ёкнуло чуточку и от этого стало так хорошо-хорошо... что-то из прежнего, словно весенний побег, проклюнулось из сухой темной ветки. Но всё равно. Дима с ужасом осознал что его не волнует так, как и следовало бы, то что папа действительно хорошо перед ним отыграл в первый раз нужные в этой сцене эмоции своего персонажа - и кажется не отыграл: прожил. Глядел теперь на Диму правда растроганно, изумленно, пытаясь понять. Он понимал что теперь глядит на отца не с одним только трепетом и нежнейшим волнением - но и просто с таким ироничнейшим интересом - немножечко горьким, немножечко гордым, немножечко безразличным - таким, как и следовало по роли. Стало дурно. Очень дурно и страшно внутри от себя. Дима должен был оставлять теперь брошку отцу и идти ровно к двери. Пошел. Ровность эта была теперь внутренней. Дверь закрывалась за ним потихоньку, пока он стоял, притормозив уже, ждал момента... Внутри своего пика достиг ужас, боль, пустота, тошнота от себя самого - много-много всего ещё полу различимого - и громкий-громкий, далекий, из глубины слышался крик: "Спаси!!!" В голове помутилось сильнее прежнего, Дима шатнулся - действительно, не по роли, хотя и в нужный, тот самый, момент - и рухнув мимо нужного места, заранее оговоренного, покатился по лестнице вниз. Папа там, сверху, к двери ломбарда уже приближался взволнованно, текст нужный произнося, но немножечко путаясь, а сверху из зрительного зала малыш Димка сорвался, для всех неожиданно, тоже - бежать к папе, крича "Па-аапа!.." на весь зал. Двое, с разных сторон приближались. Виктор Павлович, выйдя из двери на миг замер, Димку увидев внизу, и понесся скорее вниз - так быстро, как мог, забыв про текст, но при этом сказав и крикнув несколько очень похожих на те, что должны были быть в пьесе фраз. Прибежал почти одновременно с Димкой младшим, который, хотя и был дальше вначале, но оказался быстрее гораздо, чем немощный этот старик, благодаря своей юности, живости и испугу за папу, который пораньше чуть появился, чем у папы старшего - который лишь выйдя из-за двери осознал что спектакль пошел не по плану. Последними поняли зрители - они ещё долгое время считали, по-видимому, что сценический папа, кричащий им вызвать для сына Димы скорую - просто играет свою роль, а маленький мальчик - сынок актера - не понял что всё это не всерьез, да и выбежал так вот, за папочку испугавшись и всю постановку срывая. А мама, что следом бежит - бежит просто забрать дитя наконец-то со сцены. И зрителей не обвинишь - им никто не сказал что игра стала жизнью на сцене на этой, а жизнь там же стала игрой. Именно поэтому Виктор Павлович, дрожащим голосом и заявил со сцены почти сразу же после того как врачи подоспели - что деньги всем точно вернут за билеты. И деньги вернули. Спектакль на время пришлось заморозить. И неизвестно - на время ли только.
 Дима очнулся дня через два в больнице в абсолютно новом для себя состоянии. Кровоизлияние в мозг, которое, так и непонятно было - случилось ли до падения, или уже после, во время, в результате полученных травм - на время, по крайней мере, как утверждали врачи, должно было оставить его лежачим больным, без возможности какого-либо движения. Реабилитация должна была дать плоды и со временем Димка пойти, скорее всего, смог бы. Но точно не сразу. Даже речь пока не восстанавливалась, и всё что ему оставалось - лежать только, видеть и слушать. Слушать Машины ласковые простые слова обо всем - ну, про то что на свете вокруг происходит, и как расцветает земля за окном, где весна уже всё увереннее вступает в свои права, о Боге, о смысле, о надежде. Слушать веселые Димки, немного испуганного теперь всегда, истории о том, где он что в мире видел. Слушать папу, который всё время теперь приходил - и скорее даже не приходил сюда, а всё время был здесь - уходил иногда лишь отсюда - вот это точнее. Слушать все его многочисленные рассказы о прошлом и просьбы простить постоянные в этих рассказах, ведь чуть ни каждая фраза была в них виной, и рассказы о будущем, которого он желал, и на которое заставлял Димку тоже надеяться: о будущем, что они наконец проживут с ним нормальной, хорошей семьей.

- Мы тебя обязательно на ноги, Димка, поставим. Ты даже не сомневайся! - всегда ободряюще говорил он и добавлял смеясь грустно, - Уж я тебя больше не брошу, не думай!.. Всё, хватит! Теперь тебя брошу - себя брошу значит. Нет у меня никого в мире больше. Вставай, Димка, пожалуйста. Ты мне очень нужен. Ради меня поправляйся - я ведь на свете один?.. И для жены с сыном. Вставай. А я помогу, обязательно. Учил тебя падать?.. На сцене там, помнишь?.. Хэхэ... Теперь учить буду вставать... Хэхэ... Что уж?.. Не захотел ставить на ноги, вот, когда было время... Наверное - это теперь мой второй шанс, Дим. Живи для меня и для Машки с Димкой, а я постараюсь пожить для тебя теперь наконец-то. Попробую... Я всегда должен был - так хоть теперь наконец-то... пришло, может быть, мое время. Ты мне продлил его на земле, Дим - дал мне возможность чуть сердце подзапустить - вот... теперь пусть твоим будет это мое дополнительное время.

 Димка слушал и ничего отвечать никому не мог. И движения сделать малейшего - тоже. Только мог про себя, потихоньку, бороться ещё с отступающим нечто, всё больше впуская в себя снова свет - как и в окна больницы весеннее солнце, вливающийся в оживающую заново душу. Сначала не позволял себе - но потом начал плакать порой, папу, Машу, да даже и Димку своего маленького слушая. Это снега стали таять. Последняя крепость нарощенной гордости рушиться, талый снег увлажнять землю сердца, иссушенную жестокой зимой, и на ней проклевываться свежие, юные, чистые весенние цветы - прекрасные и нежные. И когда Дима сам ощутил что готов уже будет заговорить - войти в слово, без борьбы с нечто в нем - с безумием, пустотой, небытием и страхом - одним майским утром он сказал свое первое слово Виктору Павловичу, но и Богу, который его Отцом тоже был и ещё в большей степени, и который, как Дима почувствовал теперь, произнося первое свое слово, которого без Его воли могло бы никогда и не быть - не бросил его, Диму, тоже, но даже не бросил не смотря ни на что, и значит - любит и всегда любил. Дима сказал слово с радостью - радостью новой, пробуждающейся жизни - как младенец, который лишь учится говорить. И слово было: "Папа..."