Скамейка у Волги

Когда он прибыл в этот город по необходимости жизни чуть больше тридцати лет назад, утро уже случилось тёплым и даже лишним осенним светом. Поезд из Москвы пришёл слишком рано для человека, но вовремя для земли: весь город уже не спал, а работал свою малую работу — дворники мели тротуары, чтобы те стали пригодными для ходьбы, киоски приподнимали железные веки, а издалека тихо, по-старательски, лилась тонкая, неуверенная музыка радиоточек.

У него было ещё почти два часа до заселения в общагу. Это время было будто запасным имуществом, которое некуда деть. Он осведомился у постороннего прохожего, как достичь Волги, и пошёл по улице, что была названа именем поэта, но сама жила без всякой поэзии, только в терпеливой прямоте. Он шёл по ней, не сворачивая в стороны, ибо стороны были неизвестны и не несли ему никакой пользы.

И достиг.

Волга лежала смирно и тяжело, не двигаясь от лишнего волнения, как большое доброе животное, дышащее тёплым светом. Солнце уже работало, и его свет был переизбыточным на воде. Вода мерцала, возвращая солнцу лишнее. По берегу бродил лёгкий ветер — он осторожно коснулся прибывшего человека, как мать касается ребёнка, проверяя, не замёрз ли, — и побрёл дальше.

Деревья тогда были выше и смирнее, чем теперь. А мысли человека не были ещё испорчены знанием, а потому — светлы и прозрачны. Скамейки вдоль стояли деревянно-чугунные, крепкие, основательные: таких теперь не ставят, ибо нет больше нужды в такой чрезмерной прочности. Человек сел на ближайшую, чтобы просто быть.

По реке пронёсся «Метеор» — быстроходное судно, что не знало своего места, а всё хотело уйти дальше. Оно был светлым, и от него шёл сухой, шуршащий звук преодоления пространства. Человек посмотрел ему вслед, пока судно не кончилось. Потом он посмотрел на воду, что текла и текла, на город, который ждал от него пользы, и на самого себя — немного растерянного от ночной тряски в вагоне, чуть-чуть уставшего телом, но внутри почему-то спокойного и уверенного.

Уверенность эта не имела названия, но знала, что всё происходящее с ним, человеком, имеет свой главный и сокровенный смысл.

А потом он встал, ибо скамейка есть место временное, и пошёл жить в этом городе, что было естественным продолжением его прибытия. Без громких намерений в голове, без решений, которые портят судьбу, и без плана. Он пошёл, как будто город сказал ему тихо:

— Ну, оставайся. Раз уж пришёл.

И он остался.