Бег в обратную в сторону в поезде, несущемся в про

Все было нормально.

Стрелка часов на стене еще даже не дошла до девяти, в комнате горел яркий верхний свет, шторы пока не успели задернуть. Мама застилала диван свежим постельным бельем, брат перебирался спать в гостиную.
 
Я тоже готовилась ко сну, уже клевала носом. Картинка перед глазами была такой размытой, смазанной… По стеклу размазали масло.
 
Звякнула калитка во дворе, во входную дверь постучали.

– Это Ваня! – я первой сообразила, что это пришел Ваня, только он мог прийти под ночь, когда уже не ходит транспорт, когда темно, когда…

«Он пришел меня поддержать. Сегодня что-то случилось, что-то плохое, и он здесь». Я не успела открыть, потому что по привычке сперва выглянула в окно на кухне, посмотрела на калитку, пусть там уже и никого не должно было быть, Ваня же у двери!

Он уходил. «Не дождался? Обиделся? Передумал?». Он уходил, спрятав руки в карманы куртки, быстрым шагом пересекал улицу, лишь раз обернувшись.

– Надо позвонить… – в руке все это время был телефон.

Пальцы не слушались, все плыло перед глазами, я промахивалась. «Да откуда у меня столько номеров? Не было никогда!» – я продиралась сквозь строчки незнакомых контактов и нашла, нашла-таки его номер. Палец твердо нажал на контакт, вызов пошел.

Мне ответил женский голос. Я даже не разобрала, что именно пролепетал голос, тут же сбросила и нажала на другой номер Вани, у него же два номера, может, с телефоном что-то не то?

За окном резко сменялись сутки. Вечер перетекал в утро, утро в день, день в ночь. Люди. Сновали люди. Мельтешили под окнами, на дороге, у соседних домов. Они то собирались в кучку, то разбегались в стороны, как бильярдные шары. Их головы были такими большими, несоразмерными телу…

Голова стала тяжелой. По краям глаз образовалась виньетка – затемнение.
Я с трудом доползла до комнаты и завалилась на кровать. Кое-как сфокусировалась на часах – все еще не было и девяти. Мама даже не улеглась. «Не было всего этого. Не было». Тело хотело спать, сознание – бодрствовать. Тело смыкало веки, сознание распахивало их.

Я не смогла, я уснула.

– Это ты так этикетку отрезала? – насмешливый голос брата меня разбудил.

Было утро, голубо-серое утро, пасмурное. Он держал меня за правое запястье, чуть ли не пихая его в мое лицо. На запястье, там, где вены растекаются на несколько ручьев, был бледно-розовый поперечный шрам. «Не было такого. Не было. Такого шрама у меня никогда не было. Я правша! Я не могла такое сделать. Это неправда. C'est pas vrai!».

Брат откинул мою руку и ушел.

Вспомнилось кафе. Лето.

На мне был желтый сарафан на тонких бретелях. «Это не моя одежда. Я такое не ношу. Я не люблю желтый цвет!». Мы обедали в детском кафе.

Мама активно разговаривала с незнакомой женщиной, пока ее маленькая дочь косилась на мою тарелку с практически нетронутой едой. Передо мной стоял стаканчик апельсинового сока. Я протягивала руку, обхватывала его сильнее, чем требовалось, и пила по глотку. Ставила обратно, убирала руку под стол, смотрела на свою тарелку.

Девочка начала выпрашивать у своей матери мой сок.

– Я пью этот сок, – я сделала еще один глоток и поставила стаканчик на стол.

Шестилетка не унималась. А я чувствовала себя ненамного ее старше, потому что играть приходилось по ее правилам, потому что любое мое действие она воспринимала как действие ее ровесницы, потому что она что-то знала обо мне, ей сказала ее мама, а ее маме – моя…

– А вы обменяйтесь! – ее мать улыбнулась, встряла, сложила ладони вместе, умилительно смотрела.

Девочка пальцем подковырнула надкушенный кусок курицы в панировке и скинула его с тарелки в сторону моей. И я смотрела на этот кусок, такой по-детски надкушенный, по-животному обслюнявленный, и как будто ничего, кроме этого, мерзко-желтого куска больше ничего и не видела.

Нет правильного выбора, каждый выбор – ошибка. Уступить – проявить слабину. Стоять на своем…

Мой апельсиновый сок вмиг стал серым, стоило девочке забрать стакан себе.

– Ты стала такой раздражительной! – чужая мать снова улыбнулась.

Ее слова – тухлое мясо, обложенное кусками льда.

Я на нее не смотрела. Я все еще не оставляла попыток вернуться к себе.

«Я в скорлупе, под водой, под землей в гробу. Но я же могу вырваться, могу дотянуться, могу выбраться. Это ощущение скользкое, но я держусь за него, потому что если отпущу… Я боюсь того, что со мной происходит. Я разрушаюсь, я вижу это, даже моя оптика, мои глаза меня обманывают. Все такое размытое по углам, смазанное по силуэтам, расфокусированное по центру…».

Мы опять были дома. Мама сидела за столом, что-то смотрела на моем ноутбуке, моем, к которому никогда не прикасалась! Я подошла ближе, села на диван рядом. Она не обратила внимания. Брату тоже не было дела, он где-то в другой комнате.

А я видела себя со стороны. Все вокруг было серым, а я – растерянной, потерянной, ставшей обузой быстрее, чем пальцы издают щелчок при смыкании.

«А кто теперь прибирается по четвергам?» – эта мысль на секундочку соединила меня со мной прошлой, той, что была в своем уме. Эта мысль как ниточка в воде, коснувшаяся другой нитки, но тут же разъединенная потоком.

Мне хотелось плакать.

Я не могла вернуться.

Я не помнила, что произошло, что стало отправной точкой.

«Я – обуза, я – камень, я – как мой отец. Мама и брат тащат меня на себе, и в любой момент они могут решить, что этот камень им больше не нужен».
Мне больно.

«До скулежа больно от того, как они теперь ко мне относятся, потому что я вижу это снисхождение, раздражение, злость и равнодушие».

Мама закрыла ноутбук и вышла из-за стола. Из-за ниши между шкафом и стеной она вытащила пылесос – новый, вертикальный, а не тот, каким пользовалась раньше я, который нужно было волочить за собой, следить за проводом…

Она ушла. Мне опять захотелось спать, все расплывалось, но мне и не хотелось спать, я хотела видеть, искать, думать!

«Пока я думаю, пока я что-то помню, я – еще я. А если я когда-нибудь усну и проснусь, но уже не та, не та, не та…».