Shalfey северный роман. Глава 22

    Часть II
    Она появилась


    Глава 22


  И хотя давно пролетел этот день, а за ним пролетел и вечер, незаметно растаявший в необходимых хлопотах, отдыхе и разговорах, и прохладная осенняя ночь, придя им на смену, уже перевалила за свою середину, устремившись навстречу утру, мы не будем покорно следовать ходу времени — и вернемся назад, в начало этого дня, вернее, к его полудню, чтобы вспомнить одно незначительное событие, о котором было упомянуто — и к которому обещано было вернуться немногим позже.

  Итак, исполняя обещанное, вернемся в тот час, когда, «поспав, но не выспавшись», ближе к обеду, поделав все необходимое, утреннее, Март вернулся к письменному столу — и включил компьютер.

  Аиша на ночные сообщения почему-то не реагировала. Молчала.

  А Марту срочно была необходима обратная реакция на продолжение ночного стиха. Хоть какая-то! (Стих-то вышел хорош!) Необходимо было срочно услышать о нем чье-то мнение — и, желательно, позитивное. Поэтому Аиша, в общем (и объективно), отпадала. И решено было показать полную версию стиха матери, чтобы узнать ее впечатление от продолжения, поскольку первую половинку текста она уже слышала — и была в курсе событий. (К тому же, мама обладала женским восприятием и чутьем.) Но — как было это сделать? Мама была далеко — на севере, умела пользоваться только простым кнопочным телефоном, с компьютером не дружила, а отца Март не стал бы просить в любом случае. Звонить матери — тоже было не вариант, поскольку тогда пришлось бы с ней разговаривать, тогда как общаться по телефону в этот день Март был не готов. Оставался один — и давно позабытый путь. Но для этого было необходимо — необходимо было попросить об услуге одного человека, чтобы, посредством, задействовать старый проверенный способ передачи материализованных цифровых данных на большие расстояния… И момент этот оказался для Марта судьбоносным — а путь, выбранный им, весьма тернистым.

  И об этом сейчас.

  Звали этого человека —

    Ирсен.


  Но сперва, необходимо было реанимировать давнюю с ней переписку, которая успела за это время всуе почить.

  — Ирси, привет-ик! — икнул Март в старый, обнуленный временем чат, недвусмысленно намекая, что даже на физиологическом уровне помнит — что и о нем там тоже не забывают. — Покажи мамане эту аудиозапись, плиз, — сразу попросил он, отправляя Ирсен файл со стихом, попутно объясняя, что мама не слышала вторую половинку, так как появилась она только сегодня. И вежливо прибавил: — Интересно и твое мнение.

  «Вежливо» — потому что было все-таки немного неловко спрашивать мнение женщины о лирическом произведении, тогда как произведение посвящено женщине другой. К тому же, Ирсен тоже Марту всегда нравилась. Можно сказать, с детства. Но — была замужем. И тоже — с детства, можно сказать.

  — Привет! — не заставила Ирсен долго себя ждать, улыбнувшись. И — конечно же согласилась помочь.

  А ближе к вечеру принялась рассуждать:
  — Ты изменил слог? Глубоко… Что-то поменялось в твоем мироощущении… Или мне это показалось?

  Не дождавшись ответа, чуть позже, Ирсен рассказала, что специально переписала стих на бумагу, потому что захотела разделить текст — и его произношение.

  — Это важно! — акцентировала она.

  Еще немногим позже уведомила, что до мамы еще не дошла.

  А спустя еще немногим, прибавила: «Завтра».

  Март в этот день, известно, уехал с сыном в деревню и остался там ночевать. Уехал без компьютера, в котором была переписка, поэтому поддержать культурную беседу с Ирсен не смог. И прошла она, известно, без него.

  Прошла и суббота.

  Ночью шел дождь.

  На новой веранде снова протекла ондулиновая крыша.

  Утром Март подставил красный пластмассовый таз. И ушел с сыном гулять в поля.

  Крошка осталась в доме. Моросило.

  За ручьем, в перелеске, рядом с рыбацкой тропой, ведущей к Днепру, сосед спилил старый огромный дуб — один из двух, мощных, близнецовых, росших из общего корня. Дуб остался один, жаль. Воскресенье сгинуло тоже.

  Вернулись в город поздно, порядком уставшие.

  Компьютер Март включать не стал — и почти сразу лег спать.

  «Я бы начало переписала…» — прочитал он крайнее, вчерашнее, запустив ноутбук утром.

  Ознакомившись с предыдущими сообщениями Ирсен, задумался.

  Последняя реплика, мягко говоря, его удивила: «Чем ей так не понравилось начало моего стиха, что даже захотелось его переписать?!»

  Но решено было не начинать день с серьезных расспросов. И в качестве приветствия Март немного рассказал о себе.

  — …И что-то во мне и во всем моем мироощущении за это время, определенно, должно было измениться, — завершил он, вкратце реагируя на первое замечание оппонентки. — И тебе виднее, что именно, — вежливо прибавил, ответно ей улыбнувшись. (Ирсен знала его довольно неплохо, а потому могла сравнивать.)

  И только после этой необходимой прелюдии поинтересовался наконец, чем именно ей не понравилось начало его стиха, да еще так — что даже захотелось его переписать?!

  «Такое радикальное и неожиданное предложение…» — снова в недоумении пожал он плечами, удивляясь такой странной реакции на текст, который, по его мнению, был не так уж и плох. Особенно, первая его часть, «магическая»! (Благодаря музыке, но, все же…) Да и было просто любопытно, как такое возможно вообще, в принципе: чтобы автору лирического текста, посвященного другой женщине, советовали что-то в нем «переписать» — да еще делали это так неделикатно!

  «Аише не понравилось продолжение, а эта — хочет переписать начало!» — вконец опечалился он.

  Но это интриговало.

  — Я объясню, но позже, — бросила Ирсен, появившись в сети на секунду. — Сейчас занята! — И тут же исчезла вновь.

  Понедельник…

  Пришлось ждать. Ждать пришлось долго… Дела.

  — Так, попробую донести мысль… — начала она ближе к вечеру, первым делом предупредив: — Только, пожалуйста, пока не напишу «ВСЕ» — ничего не пиши!

  Март обещал. Хотя и прождал целый день.

  Выдержав паузу, чтобы убедиться, что ее никто не перебивает и не собирается вклиниваться, Ирсен приступила к изложению собственных соображений о стихе.

  Зафиксировав, что процесс пошел — и пошел вполне благополучно, Март из сети вышел, чтобы не висеть над душой, чтобы не нервировать, не отвлекать и не отвлекаться самому.

  А перекусив, вернулся что-то примерно через час, когда Ирсен уже завершила.

  И приступил к чтению.

  — Я уже написала, что специально переписала текст, — начинала Ирсен длинную серию из коротких, отрывистых сообщений, забиравшихся по экрану рваной черно-белой лесенкой. — И дело вот в чем, — сразу перешла она к деловитой конкретике. — Первое, что я услышала, когда включила запись — это был Ваал! И от этого ощущения я избавиться не могла. На второй строке все выключила. Потом дослушала. Но уже с полным восприятием Ваала. И, скорее всего, это мое личное восприятие… И, если бы я не слышала твою Поэму, все было бы по-другому. В принципе, понимая, что произведение из другой оперы, пришла к мысли: переписать! И, о да! Это помогло! — воскликнула она несколько театрально. — Запятых кучу пропускаю, не придирайся, — озаботилась вдруг пунктуацией. — Что касается текста — мне нравится! Очень! А вычислив, к кому все это относится — еще легче воспринимать! — И повторила: — Мне нравится!

  «Тоже мне, вычислитель! — улыбнулся Март, прокручивая лесенку на очередной мониторный этаж. — Долго наверное вычисляла! Друзей-то всего: Дзен, Аиша да она сама. Центральный процессор, блин…»

  И Марту стало весело.

  Он продолжил.

  — …А с последним исправлением вообще точно! Девушка уникальная, изумительный тембр! — похвалила Ирсен разоблаченного адресата стиха. — Теперь по записи. Когда от Ваала избавилась, зазвучало уже то, что ты пытался донести. Тембрально приятно. И, если бы в первой части не было перебора с придыханием, сказала бы: «очень приятно»! Звучит глубоко, но! Вот тут-то и вся загвоздка (для меня) магии не получилось! Сейчас объясню почему. Во-первых: музыкальное вступление очень короткое и его не хватает, чтобы настроиться, в два раза точно хотелось бы продлить. Второе: когда идет песня, и кто-то поет — есть такая особенность — почему она звучит… Многие считают: начинается песня и неважно, какое у нее начало, главное, чтобы она получила развитие и была сильная концовка… Но это не совсем верно! Вот у тебя, как раз так и получилось! У тебя хорошая середина по звучанию и развитие в эмоциональном плане в последней части, но начало не получилось! Для восприятия песни важны первые слова — это как «по одежке встречают». Дальше уже может быть спокойно и гладко, а концовка мощная. Тогда получается магия! Твоя запись с претензией на магию, но не получилось. И в конце еще очень много проигрыша в противовес началу. Ну, вот какое-то такое мое дилетантское мнение. ВСЕ! — шлепнула она три обещанные заглавные, завершив условным сигналом развернутый анализ Мартовского стиха.

  Он перечитал еще раз. Но так и не понял, почему Ирсен собиралась «переписать» начало его текста… «В чем проблема?!»

  Перечитал снова. Но не понял опять.

  Тут надо отметить, что «лишними» значками Ирсен в переписке себя не сильно обременяла, используя «препинания» только в крайней нужде, за исключением, разве, скобочек-улыбок, многоточий да восклицательных, которые она щедро насыпала всегда с избытком. Налицо была жесткая дискриминация русского языка по пунктуационному признаку, а потому некоторые сообщения Марту приходилось понимать с трудом; некоторые смыслы от него ускользали.

  В качестве альтернативы прочим дурацким значкам Ирсен очень любила использовать «тире». Чаще всего именно этот универсальный знак, в короткой его версии, отрабатывал у нее за все остальные символы, поэтому над некоторыми хитросплетениями Ирсеновских мыслей Марту приходилось посидеть и подумать.

  Позже она «рассказывала», что пунктуацией не умеет пользоваться вовсе. И отчасти это было правдой. Но еще большей правдой было то, что она просто ленилась нажимать лишние кнопочки в своем телефоне, справедливо полагая, что «дело того не стоит». «Минимализм» — самая точная характеристика большинства посланий Ирсен в плане пунктуации. Здесь же представлена комфортная адаптация.

  С осторожностью начал Март реагировать на такой развернутый отзыв о своем стихе. Это было намного, намного больше того, что он ожидал увидеть, вернувшись по прошествии часа к своему компьютеру.

  Но для начала ответно решил вкратце изложить историю поэтического вопроса: как появился стих, что предшествовало тому, как было дописано продолжение, и как он был за это продолжение поруган, поскольку продолжением этим — окончательно «все испортил».

  (Вспомнив радикальную Аишу, Март улыбнулся.)

  Затем объявил, что, по его собственному мнению, оба случившихся варианта текста имеют право на существование — и первый, короткий вариант, лирический, и второй — дописанный позже, мрачноватый, но реалистический.

  — А с голосом надо работать, конечно, — охотно согласился Март, отправляя Ирсен оба варианта стиха в их финальном звучании, которые она еще не слышала.

  — Первый вариант очень хорош! — сразу похвалили ему. — Немного загоняешь, чуток помедленнее бы… Потом еще послушаю. Я у твоих сейчас, — предупредила. — А когда слушала второй вариант — почему-то сразу представился солдат на войне… Так, на сегодня все! А то мне сниться будет. Потом послушаю.

  Время было позднее, для поэтических переживаний замужней женщины, видимо, не самое подходящее; Ирсен было пора возвращаться домой, к семье.

  — А это можно и на ночь поставить, — отправил Март вдогонку пятиминутную прозаическую запись начала первой главы, которую, в порядке эксперимента, озвучил своим обычным «житейским» голосом, попросив Ирсен озвучить мнение и о ней.

  И только лишь ночью, трижды перечитав переписку (вдруг!) осознал, что «переписывать» Ирсен собиралась вовсе не текст его стиха, но лишь его озвучание… Сам же Март как автор именно текста — думал исключительно о смыслах, заложенных в нем (словно заклинило!), тогда как Ирсен все это время говорила только про звук! Все прочие рассуждения Март воспринимал как некие отвлеченные разговоры о «постороннем», которые должны были предшествовать «главному». А потому пропускал «мимо ушей». Но главное в критическом разборе «Аишиного» стиха в этот вечер почему-то так и не соизволило случиться (до этого момента полагал он). Тогда как комплиментарное замечание Ирсен относительно текста воспринимал как дежурную преамбулу-похвалу перед необходимым «но», но не более.

  — Вот же ж! — рассмеялся он в эфир, удивляясь самому себе и делясь «открытием» с Ирсен.

  — Кто-то из нас явно подтупливает, — глубокомысленно заключила она, закатив смайлу глаза. — Или я не умею выражать свои мысли, или… — И поставила обильное многоточие, от того еще более развеселясь.

  Скобки посыпались, словно первый осенний снег.

  Стряхнув скобки, многоточия, намеки да осеннее недовольство, Март начал вежливо реагировать:
   — Ну, как тебе сказать… Ни то, ни другое, наверное. Просто, если автору-писателю говорят, что надо в произведении что-то исправить — то он, прежде всего, думает о тексте, так как все остальное для него второстепенно.

  — Прислал запись, ее и оцениваем! — справедливо заметила Ирсен.

  — Если уж так, — возразил он, — то я прислал запись, чтобы ты показала маме вторую половинку текста, а все остальное уже само поехало, — вернулся к первоистокам, объясняя, больше, наверное, самому себе, собственную зацикленность.

  — Стоп! Все! Хватит! Не сегодня! — ультимативно скомандовала она, процитировав сообщение, где он выражал вежливую заинтересованность в ее мнении о стихе.

  — Я помню, помню! — спохватился Март, не желая ее обидеть. — И я рад, что ты мне все сказала! Я про то сейчас говорил, что в тот момент посыл в моей голове был только текстуальный, так как мама говорила мне, что ей было страшно слушать этот стих в моем исполнении! Но ты об этом не знала, конечно! Так что, это я непонятно выражаю свои мысли! — многословно признал он свою вину.

  В ответ Марту подмигнули.

  На том разговор завершился. И в сеть Ирсен больше не выходила.

  «Обиделась», — решил он.

  Аиша в этот день улетела на юг.