С улыбкой

Приятно лететь в такси, когда солнце только-только жирнеет у горизонта и превращается в банку оранжевого супа. Подниматься по лестнице с больничным уклоном, которые уже не может осилить мой прооперированный дед. Я чувствую его открытую скальпелем боль и боль во время перевязки, когда медсестра смочив едва касается раны одним пальцем. Дед идёт по тропинке полем и в его голове цветёт пшеница, которую в марте среди черноты он не может разглядеть. Маленький теряющийся домик и полная женщина доверительно кладёт его руку на стол, чтобы измерить давление. Дед возвращается с улыбкой и уже тушит о стенку печки заживающий окурок без фильтра. Я вспомню белое выделяющееся в среде кухни бельё, которое не может закрыться табачной полосой у груди со спичкой на коробке. Я неловко стою на пороге, пока к залу пребывают люди и меня теснят к кухоньке, чтобы дать священнику открыть окно у зеркала. Дед уводит меня к комнатке с красным столбом газа, который ещё долго на разрыв заполняет комнату ароматом жареного творога. Он весь какой-то незаурядно белый, но лицо живое и складки на левой от меня щеке позеленели. Кажется, что он вовсе и не устал во время плавания, но почему-то всем вокруг захотелось взгрустнуть у бортика, пока веки деда побудут законно перекрытыми свыше деталями утопленника. По ночам дед с каждым взмахом косы берётся за поверхность живота и даёт ниспадающему рисунку раскрыться во всей чёрной красе трав, чтобы сидя слышать аромат вишен у губ и аппетитного сока на дне неподходящей бутылки из-под солёного маринада. Но всё же я стою и помню его не занавешенное лицо, второстепенные образы гостей и руку уводящей меня матери, которая защищает собой моё отстающее от решётки прошлое и не даёт до тошноты обнулить внимание. Картинка не может стойко уцепиться за рамку форточки, и поэтому не даёт окошку закрыться и сделать воздух в утробе тяжелее.