8. П. Суровой Сапфир шевалье де Мезансона

Глава IX. Гнев Кастильянки
 
 Пикардия на рассвете была умыта росой и окутана молочным туманом, который цеплялся за верхушки вековых дубов, словно клочья шерсти гигантских овец. Воздух звенел от чистоты, а вдали, над изгибами реки Уазы, небо окрасилось в нежно-персиковый цвет, предвещая погожий день. Рауль де Мезансон ехал молча, вдыхая этот покой, который так странно контрастировал со свинцовой тяжестью писем в его перевязи.

Аудиенция в Компьене

 Королева-мать встретила их в своей малой приемной. Бланка Кастильская была облачена в строгое черное платье, и только золотая цепь на её шее напоминала о блеске власти. Когда Рауль положил на стол изъятые письма аптекаря, в комнате воцарилась ледяная тишина.
 
 Она читала медленно, и её тонкие губы сжимались всё сильнее. — Предательство, скрепленное печатью епископа... — прошептала она, и её глаза блеснули гневом, перед которым бледнели грозы. — Милон де Нантейль возомнил себя выше короны. Благодарю вас, Рауль. Эти бумаги станут его приговором. Но пока мои герольды не достигли Бове, и пока де Монси не схвачен, эта девушка — живая мишень.
Она перевела взгляд на Аньес, которая испуганно жалась к дверному косяку. — Увезите её, Мезансон. Спрячьте так, чтобы её не нашел даже дьявол. Когда стража епископа будет в оковах, я пришлю за вами.

Глава IX. Под сенью заповедного леса

 Они уезжали на закате, когда тени становились длинными и синими. Рауль вел коня не по тракту, а по заброшенным тропам, известным лишь браконьерам и лесным духам.
Через два дня пути лес Компьень поглотил их. Это было царство исполинских буков и папоротников, росших выше человеческого роста. Солнечные лучи пробивались сквозь листву золотыми столбами, в которых плясала пыльца. Где-то в глубине чащи куковала кукушка, а под копытами Грома хрустел валежник.
Деревенька Сен-Жан-де-Буа состояла всего из пяти дворов, затерянных в самой гуще лесной глухомани. Домик, который выбрал Рауль, стоял поодаль, на краю оврага. Это была старая хижина лесника: крытая потемневшим мхом, с низкими сводами и крошечными окнами, выходившими на ручей, который весело журчал по камням.

Тишина и искры

 Прошла неделя. В Бове рыскали ищейки епископа, де Монси рвал и метал, обыскивая постоялые дворы, но здесь, в Сен-Жан, время словно застыло в смоле.
Рауль сменил свой расшитый колет на простую льняную рубаху, но перстень Ангулемов по-прежнему оставался на его пальце, напоминая о долге. Вечерами он колол дрова, и Аньес, сидя на пороге, наблюдала за игрой его мускулов под тонкой тканью. Она видела в нем не только грозного шевалье, но и человека, чей взгляд теплел всякий раз, когда он смотрел в её сторону.

 Однажды вечером, когда в очаге уютно потрескивали сосновые поленья, а за окном начиналась тихая летняя гроза, Аньес подошла к нему. Она несла миску с лесной земляникой, собранной утром.
— Вы кажетесь печальным, шевалье, — тихо сказала она, присаживаясь рядом на грубую скамью. — Неужели вам не хватает блеска Парижа и звона шпор?
Рауль усмехнулся своей ироничной улыбкой, но в этот раз она была мягкой. — В Париже много блеска, Аньес, но мало правды. Там каждый второй — отравитель, а каждый первый — лжец. Здесь же... — он посмотрел на её лицо, освещенное пляшущими огоньками пламени, — здесь я впервые за долгое время слышу тишину своего сердца.

 Аньес коснулась его руки — той самой, что носила сапфир. — Вы спасли меня дважды. Сначала от темницы, а потом от забвения. Мой отец всегда говорил, что рыцари бывают только в сказках.
— Я не рыцарь, — Рауль накрыл её ладонь своей. — Я бастард, сын короля и конюшей, человек без дома, живущий в седле. Но если бы я мог выбирать, я бы выбрал этот вечер и этот дым очага.

 Воздух между ними наэлектризовался сильнее, чем небо перед ударом молнии. В этот миг в заброшенной хижине посреди безбрежного леса Рауль де Мезансон понял, что защищать эту девушку для него стало важнее, чем выполнять приказы Бланки Кастильской. Юная Аньес, пахнущая лесной хвоей и жасмином, стала его единственной истинной Лилией.

 Он медленно склонился к ней, и в этот момент первый раскат грома за окном утонул в их первом, робком, но полном страсти поцелуе.