Четверо Плоть и кровь. Глава 1. Объятие Богини

В Храме Астарты, в Зале Зеркал, четыре жрицы готовились к ритуалу. Наступил вечер, солнце уже село, и в высокие окна, выходящие на восток, вливался лунный свет, разбиваясь о зеркальные стены на сотни бликов.

Серафина, верховная жрица, лежала на алтаре. Алтарь был вырезан из цельного куска чёрного камня. Камень этот привезли из далёких гор, где, как говорили, до сих пор живут духи, не признавшие богиню. Но он служил ей, как служило всё в этом храме. Серафина смотрела в потолок, который был зеркальным, и видела там своё отражение — распущенные волосы, спокойное лицо, руки, вытянутые вдоль тела.

Рядом стоял Арей, верховный жрец. Он был старше Серафины на десять лет, и в его чёрных волосах уже появилась седина, но руки были твёрды, а дыхание ровно. В других углах Зала стояли остальные жрецы и жрицы. Кассий — молодой, с ещё не угасшим румянцем на щеках, — ждал Весту. Тиберий, молчаливый и хмурый, стоял у алтаря Теней, где уже лежала Люмина. Люций, самый старый из жрецов, чьи руки помнили ещё тех жриц, которых давно уже не было в живых, склонился над Морганой.

— Начинаем, — сказала Серафина.

Её голос разнёсся по Залу, отразился от зеркал, умножился, и на миг показалось, что в Зале не одна, а сотни верховных жриц произнесли это слово.

Веста рассмеялась. Она всегда смеялась перед ритуалом, и в её смехе не было насмешки, только лёгкость, которую жрица одна умела сохранять среди всех.

— Ты всегда такой серьёзный, — сказала Веста Кассию. — Как будто мы идём на войну.

Кассий не ответил. Он был молод, и молодость делала его неуклюжим не в теле, но в духе. Он не знал, куда деть руки, и Веста взяла их сама, положила себе на плечи, и Кассий выдохнул.

Арей коснулся плеча Серафины. Она закрыла глаза. Алтарь был холодным, но это было правильно. Холод напоминал о том, что они живы, что тело ещё чувствует, что граница между миром людей и миром богов ещё не стёрлась.
Арей вошёл в неё, и Серафина приняла его, как принимала всегда. Это был древний ритуал, как сам храм. Через него приходила сила, через него обновлялась связь с богиней, через него жрицы становились тем, чем должны были быть — проводниками между землёй и небом.

В углу Зала, у алтаря Теней, Люмина лежала с открытыми глазами, и Тиберий, склонившись над ней, шептал слова, которые не имели смысла для тех, кто не был посвящён. Но Люмина не слышала его. Она смотрела в потолок, сквозь зеркала, туда, где начинался мир снов, и её губы шевелились, произнося что-то, что не было ни молитвой, ни заклинанием — только дыханием, только тишиной, только тем, что бывает между словами.

У алтаря Крови Моргана лежала неподвижно. Люций чертил на её теле знаки — тонкие линии, которые на коже выглядели как шрамы, но не оставляли следа. Он делал это медленно, с той тщательностью, которая приходит только с годами, и Моргана не вздрагивала, хотя знаки эти были больными, как прикосновение раскалённого железа.
Ритуал длился долго. Серафина чувствовала, как сила входит в неё, как заполняет тело, как поднимается от земли через алтарь, через Арея, через неё — и уходит в потолок, в зеркала, в ту бесконечность, где жила богиня.
Потом всё кончилось.

Арей отстранился, и Серафина открыла глаза. Она лежала неподвижно, глядя в потолок, и видела там своё отражение — усталое, с распущенными волосами, с покрасневшей кожей на бёдрах. В глубине зеркал, там, где отражения становились всё меньше и темнее, было пусто. Серафина подумала, что это хорошо. Пустота означала, что богиня приняла жертву и дала силу.

— Всё, — сказала Серафина. — Закончили.

Веста уже стояла, поправляла волосы. Кассий рядом с ней выглядел так, будто только что проснулся. Моргана медленно поднялась, и Люций подал ей руку, хотя она могла встать и сама. Люмина сидела на краю алтаря Теней, Тиберий что-то говорил ей, но она не слушала. Она смотрела в пол, на своё отражение, и лицо её было задумчивым.

— Расходимся, — сказала Серафина.

И они разошлись.

В храме наступила ночь. Серафина лежала в своей келье и смотрела в окно. Луна уже зашла, и за стенами храма было темно, только звёзды висели над крышами города, холодные, далёкие, равнодушные.

Она думала о ритуале. Всё прошло как всегда, но что-то было не так. Она не могла сказать, что именно, но чувствовала это всем телом — той частью, которая оставалась на алтаре, когда мысли уже уходили. Кто-то стоял за её спиной. Кто-то смотрел. Инквизитор?

Жрица прогнала эту мысль. Инквизиторов уничтожили десять лет назад, в Битву за Храм Изобилия. Серафина сама видела их тела, сама ходила по пепелищу, сама помогала хоронить павших жриц. Инквизиторов больше не было. Они все погибли в той битве.

Она закрыла глаза и уснула.

Люмина проснулась от крика. Свой ли это был крик или чужой, она не поняла. В келье было темно, и тишина стояла такая, что слышно было, как ветер шуршит за окном.

Она села на постели. Простыни были мокрыми. Сердце колотилось так, что казалось, сейчас разорвёт грудь.

Жрица не стала ждать. Она встала, накинула на плечи одеяло и вышла в коридор.
Келья Серафины была в конце коридора. Люмина постучала, не дожидаясь ответа, толкнула дверь и вошла.

Серафина уже не спала. Она сидела на кровати, и в её руке горела маленькая масляная лампа, которую она зажгла, услышав шаги.

— Мне приснился сон, — сказала Люмина.

Серафина молчала. Она ждала продолжения.

— Там был человек. Он назвал себя Вектором.

Серафина не шелохнулась, но Люмина видела, как побелели её пальцы, сжимающие лампу.

— Он сказал, что завтра мы умрём. Все четверо.

— Инквизиторы мертвы, — сказала Серафина. — Их убили десять лет назад. Я сама видела. Я была там.

— Но я не выдумываю!

Серафина поставила лампу на стол и встала. Она подошла к двери и выглянула в коридор.

— Веста! — позвала она. — Моргана!

Веста прибежала первой. Она спала в своей одежде — всегда спала в одежде, всегда готовая к бою. В её руке горел маленький огонёк, и в этом огоньке было больше света, чем в любой лампе.

Моргана пришла медленно, кутаясь в тёмный плащ. Она не спрашивала, что случилось. Просто вошла, села на край кровати и стала ждать.
Люмина рассказала им всё. Как она шла по пустому Залу, как зеркала были пустыми, как он стоял у алтаря, как у него не было лица, как он назвал себя, как он сказал, что завтра они умрут.

— Инквизиторы мертвы, — сказала Серафина, когда Люмина кончила. — Мы знаем это. Мы сами их хоронили.

— А если нет? — спросила Веста. — Если кто-то выжил?

Моргана молчала. Она сидела неподвижно, и её лицо было спокойным, но Серафина знала, что она думает. Моргана помнила ту битву. Моргана помнила всё.

— Он сказал «четверо», — сказала Люмина. — Не храм, не жрицы. Четверо. Он знает про нас.

Серафина подошла к окну и открыла ставни. За окном была ночь, звёзды, спящий город. Где-то там, в темноте, мог стоять человек. А могло никого не быть.

— Завтра, — сказала Серафина. — Завтра мы узнаем.

Она повернулась к Люмине, к Весте, к Моргане.

— Мы четверо, — сказала она. — Мы сила и жизнь этого храма. Утро вечера мудренее. Завтра нужно поднять все свитки и посмотреть список похороненных инквизиторов. И ждать нападения. Он один не решится вторгнуться сюда. Это гибель. Значит, Вектор собирает войско. Нам тоже нужно готовиться к войне.

— Тогда нас была сотня, а теперь осталось всего лишь десяток жриц. И то пять из них старые немощные старухи, которые не смогут поднять меча.

Люмина кивнула. Веста кивнула. Моргана не кивнула, но встала и вышла первой.
Серафина осталась у окна. Луна уже зашла, звёзды тускнели. Где-то на востоке, за крышами города, за стенами храма, за горами, которые она никогда не видела, начинался рассвет.

Она ждала.