Горячие игры холодных сердец. Глава 65

                Глава шестьдесят пятая

   – Как? Не понимаю… – произнёс Данилов упавшим голосом; медленно повернувшись, он дошёл до кресла и тяжело опустился в него. Следователь не спускал с него глаз; он стоял посреди номера, сдвинув ноги, и делал «перекаты» – с носка на пятку и обратно, при этом его ботинки так противно скрипели, что действовало Данилову на нервы и сбивало с мысли.
   – Что с вами? Вы так побледнели, – хитро улыбаясь, проговорил следователь; прижимая портфель к правому боку, он внимательно смотрел на Данилова – будто хотел угадать его мысли.
   – Как… Как её убили? – спросил Данилов, опираясь локтем о подлокотник кресла и поглаживая вспотевший лоб.
   – Вы хотите сказать: каким способом? – догадался следователь.
   Данилов кивнул.
   – Ей перерезали горло острой бритвой и бросили в канал, – ответил следователь и, снова выдержав паузу, прибавил: – Но умерла она не от нанесённой ей раны.
   – А от чего?
   – Она утонула, – ответил следователь с двусмысленной улыбкой.
   «Хорошая смерть для русалки», – пронеслось в голове у Данилова, но улыбку, едва появившуюся на губах – он сумел подавить, продолжая сидеть в кресле с видом человека, которому сообщили о смерти близкого родственника. Хотя Салбина и не являлась таковой – но её внезапная смерть заставила его испытать жалость к ней – какую ещё несколько минут назад он испытывал к той, кого знал под именем Ирина Смольянинова. Но она, во всяком случае, была жива. А возможно, думал он, смерть была бы для неё облегчением – неизвестно каким испытаниям подвергнет её Вера.
   – Хорошо, что вы от меня хотите? – спросил Данилов; медленно оторвав руку от лица, он перевёл взгляд на следователя; в глазах по-прежнему читались – глубокая горечь и скорбь.
   – Вы знали эту женщину? – этот вопрос застал его врасплох; можно было подумать, что этот человек, назвавший себя следователем – был в курсе его отношений с Салбиной. Хотя, ничего из того, в чём бы он мог его заподозрить – у них не было. Но он наверняка что-то знал.
   – Почему вы так решили? – с преувеличенной настороженностью, спросил Данилов.
   Следователь не торопился с ответом; ещё раз пробежав глазами номер, он снова повернулся к сидевшему в кресле Данилову.
   – В вашем номере были найдены письма гражданки Салбиной – адресованные вам, – сощурив глаза, произнёс Филиппов.
   Данилов дёрнулся и на мгновение застыл в кресле. В голову закралась мысль: откуда он знает про письма? Машинально, он бросил взгляд на каминную полку, но та находилась на значительном от него расстоянии, а потому наличие на ней записок, которые он накануне собирал с пола и бросал на полку – разглядеть не удалось. Он видел только часы, почтовый ящик и фоторамку. Он вспомнил, что номер недавно убирали и подумал: не этот ли человек проник в его номер, когда его не было, и нашёл эти злосчастные письма.
   – Что вы на это скажите? – спросил следователь, всматриваясь в Данилова как в потенциального убийцу – хитрую игру которого, он давно «раскусил».
   – Не стану вас обманывать инспектор, – ответил Данилов с волнением в голосе. – Да, я знал эту женщину. Но, как бы вам это сказать… не официально, – он сделал паузу, как бы подбирая слова, стараясь не ляпнуть лишнего – что бы могло обернуться против него. – Какое-то время она писала мне рецензии на мои произведения – а я отвечал… Сейчас Данилов мысленно благодарил трусливую русалку, за её идею удалять сообщения из лички, ведь чего доброго «инспектор» мог просмотреть его переписку с ней, что наложило бы на него отпечаток подозрения – ведь последнее отправленное им сообщение – можно было расценивать как угрозу.
   – Рецензии? – это слово следователь Филиппов выговорил так, словно впервые его слышал.
   – Я писатель, – признался Данилов, качнувшись в кресле. – Выставляю свои произведения на литературном портале. Там я и познакомился… с этой женщиной. Вы, вероятно, не знаете, но она тоже пишет… писала… – и, как бы опомнившись, добавил: – Да, и какое-то время я получал от неё и те письма о которых вы говорите. Правда, до сих пор не могу понять – каким образом они попадали в этот ящик, – Данилов махнул рукой в сторону камина.
   Филиппов проследил за его рукой, и теперь стоял – повернув голову в сторону камина. Данилов внимательно наблюдал за ним.
   – Что вы делали вечером 9 февраля между десятью и одиннадцатью часами? – задал очередной вопрос следователь Филиппов, снова поворачиваясь к Данилову.
   В его голове, как блохи – забегали мысли: сказать правду, или соврать; а вдруг ответ на этот вопрос он знает, и задаёт его так – «по долгу службы».
   – Вероятно, был здесь, в своём номере, – ответил Данилов, что было неправдой: в это время он «обследовал» виллу графини. – Можете спросить у дежурного, – зачем-то прибавил он, о чём сейчас сильно жалел.
   – Уже спросил! – ответил следователь.
   Данилов снова вздрогнул: эта ложь могла принести ему гораздо больше неприятностей, чем его признание в отношении его связи с убитой – пусть даже если они были всего-навсего деловыми – в данном случае – «литературными».
   – И, что он говорит? – спросил Данилов, стараясь скрыть волнение.
   Следователь снова сделал паузу, желая потянуть время, а заодно помучить «подозреваемого».
   – Дежурный подтвердил ваши слова: весь день вы не покидали номер, – наконец подал голос следователь, продолжая смотреть на сидевшего в кресле с подозрением – чего и не скрывал.
   Эти слова заставили Данилова испытать чувство облегчения, которое испытывает школьник не подготовивший домашнее задание: вот прозвенел звонок – возвещающий о конце урока – а его так и не спросили.
   «Господи, Саша, спасибо! Я у тебя в долгу», – подумал Данилов, мысленно подняв голову и сложив руки – как в молитве.
   И номер снова потонув в тишине. Слышен был лишь треск углей в камине, да тиканье часов. Данилов, как провинившийся, исподлобья смотрел на своего «мучителя» ожидая следующего вопроса. Тот не торопился – он по-прежнему осматривал номер, не сходя с места, будто прирос к мягкому ковру; было заметно, что вопросов у него не было, и теперь он как бы пытался вспомнить: какой бы ещё задать вопрос – именно таким был его вид. Данилову даже пришла в голову мысль, что это вовсе и не следователь, а так – «подставное лицо»: кому-то необходимо было выведать – что он знает о «русалке Салбиной», чья неожиданная смерть не выходила у него из головы. Узнав, что они знакомы, убийца решил подставить его. Настоящий убийца. Возможно, этот человек и был им. Эта мысль обожгла его, и он тут же отогнал её.
   – Ну, хорошо, не смею вас больше задерживать… уважаемый Карлос, – сказал следователь Филиппов, растягивая слова. Имя Карлос – снова заставило Данилова вздрогнуть. – Советую вам не покидать город – в любое время вас могут вызвать в прокуратуру, – эти слова представитель закона произнёс, уже находясь возле двери.
   – Хорошо, инспектор – ответил Данилов, поднимаясь с кресла и тоже направляясь к двери. – Я провожу вас, – добавил он с любезной улыбкой осветившей его утомлённое лицо: уход «инспектора» вновь возвратил ему спокойствие – теперь он был рад что «так легко отделался».
   – Не беспокойтесь. Отдыхайте, – улыбнулся следователь и скрылся за дверью.
   Когда он ушёл, Данилов – застыв на месте – осматривал номер – будто подражая своему недавнему гостю. Делал он это с одной единственной целью: определить – что заметил или не заметил гость в его номере. Записок Салбиной на каминной полке уже не было. Собрал ли их тот, кто недавно убирал номер, или же это сделал тот странный человек – назвавшийся следователем. Если он – то каким образом? Данилов отметил, что на представителя закона он совершенно не похож. Задаваемые вопросы – казались надуманными, да и сам он представлялся каким-то несобранным и вялым. Люди из органов действуют более уверенно, чувствуя свою власть и превосходство над теми, кого подозревают в преступлении, задавая наводящие вопросы и, если не ведут «протокол», то уж записная книжка в их руках всегда присутствует, а этот даже не раскрыл свой портфель. Теперь Данилов пожалел, что прежде чем отвечать на его дурацкие вопросы – не спросил удостоверение; ведь этот человек мог оказаться кем угодно, даже… убийцей Салбиной, если она действительно была убита. А если нет? Зная, что ответ на этот вопрос всё равно не найти, он вернулся к столу, прикурил сигарету, наполнил бокал и, опустившись в кресло – принялся размышлять. Его мысли переключились на Салбину: ещё четыре дня назад – думал он – она с такой настойчивостью требовала, чтобы он как можно быстрее закрыл страницу и оставил Веру в покое, дабы не навлекать на себя её гнев – и вот теперь, она была мертва, более того – убита. И таким ужасным способом. Как там говорил следователь? – перерезали горло и сбросили в канал. Эта мысль заставила его испытать страх и отвращение, но другая мысль, неожиданно закравшаяся в голову, заставила его усомниться – ведь её труп он не видел, а сказать можно что угодно. Цедя из бокала и делая глубокие затяжки, он с ужасом подумал: если тот человек не обманул его и русалку действительно убили то, единственный, кого Данилов мог заподозрить в этом убийстве – была… Вера. Ибо теперь он понимал: она была способна на всё, вплоть до убийства. Он вспомнил ту, что недавно была в его номере – это жалкое, забитое существо. Он вспомнил её униженный взгляд и текст письма: «Теперь она моя служанка и девка на побегушках и имя её отныне – Парашка…» При других обстоятельствах – это могло бы возбудить его, не будь это так реально и нелепо. Перед глазами замелькала сцена, когда она принимала его на своей вилле: её величественный взгляд и манеры избалованной, знающей себе цену особы, для которой те, кто не вхож в её круг – мелкие отбросы – как мусор под ногами. Он вспомнил её циничное, если не сказать – жестокое обращение со слугами – в первую очередь с этой замухрышкой Машенькой, которая теперь… «наставляет» её – помогая освоить азы своего «ремесла». Он подумал: с каким трудом ей будет даваться эта «работа». Ей, которая в жизни не вымыла ни одной грязной тарелки, не стояла в очереди за продуктами, не ездила в общественном транспорте нюхая чужие подмышки, а уж, что такое драить пол – это для неё было чем-то из области фантастики. Делая глоток за глотком, Данилов невольно усмехнулся. Теперь это станет ей хорошим уроком – она на собственной шкуре испытает всё, чем «награждала» своих слуг, которые, по её примитивным понятиям о порядке – плохо справлялись со своими обязанностями. Это станет для неё тем бумерангом, который рано или поздно, настигает каждого из нас. И в то же время – всё, чем намерена «наградить» её мстительная рука Веры Саврасавай – казалось Данилову – жестоким и несправедливым. Наверное, он думал так потому, что чувствовал и свою вину: если бы он не заходил на её страницу – не «отмечался» по нескольку раз на дню на её глупых стишках – что делал, желая подразнить Веру, и, не узнай она об этом – ничего бы не было; и сейчас эта взбалмошная особа, утонув в мягком диване с бокалом в руках, продолжала бы сочинять свои стишки, да глумиться над слугами – просто, чтобы чем-то себя занять. Смерть Салбиной, похищение Смольяниновой – тяжёлым камнем легли на душу Данилова, ибо во всём этом был виноват именно он. Не играй он с Верой в эту дурацкую любовь – уйди он сразу, как только она начала давить на мозг – ничего бы не было.
   – За каким чёртом ты полезла к ней, глупая курица, – в сердцах прокричал Данилов, сжимая в ладони бокал. – Что хотела выяснить со своим горе французом, идиотка… Вот теперь стой на четвереньках и драй полы, да получай по заднице, дура, – последние слова невольно, но заставили испытать возбуждение. Он уже собрался расстегнуть молнию на джинсах, вытащить член и зажать его в горячей ладони – как сжимал бокал, но, всё же, сумел подавить искушение. Повернувшись к столу, он отставил бокал, раздавил в пепельнице недокуренную сигарету и снова вышел на свою страницу. Было три часа дня. Прошло всего полтора часа с момента появления в его номере графини де Морье в образе служанки, продлившиеся для него вечностью. Сейчас, он решил переключить внимание на что-то более приятное; но ничего кроме сочинения новой новеллы (как он называл свои произведения), он не мог придумать – прогулка отняла бы много сил; сосредоточится на чтении, он так же не мог; можно было бы спуститься вниз и чего-нибудь перекусить – но есть не хотелось –  потому, только это и было его спасением в данный момент.  Ему давно пришла мысль продолжить серию «Похождений графа Д.» В голове мелькал очередной сюжет. Уже и название было: «В омуте любви». Том омуте, в котором барахтался он сам. Хотя посторонние мысли и витали голове как рой пчёл, он всё же заставил себя переключиться на мелькавший перед глазами сюжет и, словно направляемый жестокой рукой Веры Саврасавай в течение двух часов отпечатал почти три листа, усердно отстукивая текст на клавиатуре ноутбука, да беспрестанно куря сигарету за сигаретой. И только в шестом часу Данилов оторвал глаза от ноутбука и спустился вниз, на этот раз, закрыв дверь номера на ключ.

   Ранний ужин придал ему сил, а чашка крепкого кофе – взбодрила, и он вновь почувствовал себя тем молодым, задорным юнцом – каким был до того, как попал в то болото, из которого теперь не мог выбраться. Хотелось прогуляться, подышать свежим вечерним воздухом, зайти в кафе – пропустить стаканчик, но он быстро поборол в себе это желание, решив, что в связи с последними событиями, произошедшими в городе – стоит воздержаться от вечерних прогулок, а то, чего доброго сам попадёшь в немилость к Баронессе и станешь её мальчиком на побегушках.
   Проходя мимо стойки дежурного, он поблагодарил его за оказанную помощь, не забыв спросить: «почему тот соврал, сказав следователю, будто в тот вечер, когда убили Салбину, он находился в номере» – что было неправдой. На это дежурный с присущей ему милой улыбкой ответил: Не хотелось, чтобы у вас были неприятности ещё и с органами правосудия, ведь вы и без того порядком натерпелись пребывая в этом городе». Уже находясь на лестнице, Данилов подумал: «откуда ему известно, чего он натерпелся, пребывая в этом городе».
   Вернувшись в номер, он устроился на кровати с бокалом и сигаретой в руках, стараясь выкинуть из головы все неотступно преследовавшие его мысли. Отставив пустой бокал, он расстегнул молнию на джинсах (после сытного ужина они стали тесны), и положил руку на живот, чувствуя приятное возбуждение в области паха: «грозный содомит» вновь давал о себе знать – приобретая во истину чудовищные размеры. Графиня де Морье, чьё имя теперь было Парашка – уже в который раз предстала перед его взором… стоящей на четвереньках в образе служанки, усердно натирающей полы в богатых хоромах своей Госпожи. Она же – устроившись в мягком кресле с бокалом в одной руке и телефоном – в другой – сочиняла рецензии для своих фаворитов; потягивая шампанское, она время от времени взмахивала плёткой и опускала её на уже порядком исхлёстанную плоть нерадивой служанки, которая – выгнув спину, превозмогая боль, безропотно повторяла: «Спасибо, мадам…» Данилов представил, как в это же время в гостиную входит Машенька, подкатывая столик с ужином, приготовленным для своей новой хозяйки. Расставляя тарелки, она краем глаза поглядывает на свою бывшую мучительницу, с усердием натирающую пол. Вот она, при виде Машеньки отвлеклась; «кожаная змея» зажатая в руках баронессы, приподнялась и снова прошлась по её спине и бёдрам; покорно выгнув спину, она вновь отчеканила: «Спасибо, мадам…», после чего тряпка в её руках заработала с прежней быстротой. Соблазнённый этой сценой, Данилов уже не мог подавить в себе искушения и, просунув горячую ладонь в ширинку, извлёк не менее горячую плоть и вцепился в неё кулаком. Спустя несколько секунд он уже брызгал огненно жгучим ядом, обжигающим руку и стекающим на покрывало. Тяжело дыша, матерясь, он мял и давил член, пока не выжал его до последней капли. Спустя несколько минут – одурманенный похотливыми видениями – он проваливается в тяжёлый сон, явившийся ему как спасение. Но даже во сне «образ Парашки» не отпускал его – продолжая преследовать, как охотник преследует дичь с намерением поймать её.

  Утро следующего дня выдалось ветреным и пасмурным. Крупные хлопья снега, как тополиный пух бились в заледеневшее от ночных заморозков окно и летели вниз. Разлепив воспалённые после сна глаза, Данилов повернул голову, наблюдая за тем, что творилось за окном.  «Метель… Вера страсть как любит такую погоду», – подумал он и вспомнил, что где-то читал, будто люди, предпочитающие обильный снегопад – чаще всего открытые и прямолинейные, которые всегда говорят то, что думают и не склонны к хитрости и интригам – что, по его мнению, было чистой правдой – она именно такой и была. А потому, думал он, она всегда говорит то, что думает – не хитрит и не кривит душой. Вот только её рецензии, которые она писала «с теплом души и искренним уважением» – часто вводили его в заблуждение. Но и здесь её можно было понять. Столько раз она жаловалась на своё одиночество, тоску, а эти люди – ежедневно писавшие ей рецензии, а кое-кто и в личку – как бы выводили её из того одиночества, которым, как горьким ядом, была отравлена её душа. Вот почему она и держалась за него, постоянно ревнуя, устраивая скандалы – боясь потерять его. Она боялась, что он променяет её на другую. Но он не понимал этого, или не хотел понимать, в силу своей гордыни и элементарного эгоизма. Снять с себя груз амбиций и написать ей – просто написать – ведь личку с ним она не закрыла; просто написать, извинится (ведь это не сложно) и впредь стараться не совершать тех ошибок, которые приводят к таким «ситуациям» – вот, что надо было сделать. Или: стать, наконец, взрослым мужчиной – способным отдавать отчёт своим поступкам и, порвать с ней – раз и навсегда, чтобы не мучить больше ни её, ни себя. Пройдёт время – она успокоиться и найдёт нового «фаворита». Для неё это не составило бы труда, учитывая то, как тянутся к ней люди. Так почему же он до сих пор не сделал этого? Почему  о н а  продолжает терпеть его отвратительный характер, постоянные насмешки, его безразличие, когда он сутками не появляется в личке и не отвечает на сообщения, которые так и пестрят отчаянием и болью, а другой раз и злобой. Но влюблённую женщину можно понять.
   Вера умела создавать вокруг себя не только друзей, но и врагов; умела как любить, так и ненавидеть; не только миловать, но и карать! Пример – «случай» с графиней, а он – сколько раз он сам попадал под обстрел её ненависти, столько же раз он стоял и на краю той бездны, к которой она упорно, с усердием маньяка подталкивала его. Карать – это слово острой бритвой вонзилось в его сознание, заставив кровоточить вертевшуюся в голове мысль: как можно отомстить Эве Шервуд за ту «проверку?» – то унижение, которому она подвергла его. Ну, конечно! Единственный способ осуществить это – «натравить» её на Веру, как он, не сознавая того – сделал с графиней. Но как?
   – Каким образом это проделать? – произнёс он вслух, не в силах удержать в голове этой безумной мысли. – Думай, Данилов, думай!
   Возлежа на кровати, как турецкий хан на троне, он перебирал в голове все варианты, когда наконец, до него не дошло…
   – Ну, конечно! – снова произнёс он вслух. – Написать ей рецензию!!! Верка увидит её и… твоя песенка любительница вылизывать анусы – спета…
   Вскочив с кровати, он бросился к столу, даже не заметив, что ночь провёл в свитере и джинсах. Из ширинки по-прежнему торчал его «грозный содомит» грозя покрасневшей от возбуждения головкой.
   Включив ноутбук, он прикурил сигарету, выпил бокальчик и, сжав фильтр в зубах – вышел на страницу Лесной Дамы; пробежал по списку её произведений – их было немного – несколько миниатюр и роман. Он выбрал первую, недавно опубликованную миниатюру. Она называлась «В жгучих ритмах фламенко». В ней шла речь о некоей матроне «бальзаковского возраста», которая сидит в кафе – расположившись у стойки – потягивает джин-тоник и наблюдает за молодым мужчиной сидящим в одиночестве за одним из столиков. Видимо он ей страсть как понравился, и она представляет, как они танцуют с ним «горячий» танец, что-то типа фламенко. Как он крепко сжимает её в объятиях, кружит в танце, а потом она отдаётся ему прямо на столе… Такая вот дребедень в духе Лесной Дамы. Никакой тебе философии, никаких живых красок и чувств героев – о чём она упоминала, обсуждая его произведения – и в помине не было. И, тем не менее – заручившись поддержкой своей богатой (в данном случае лживой) фантазии, он сочинил ей такую рецензию: «Доброе утро, Эва! Интересный рассказ! Как здорово описали вы чувства героини к этому таинственному незнакомцу! Так Любовь может описать только женщина, ибо только женщина способна увидеть это Чувство таким, каким создала его Природа! И близость героев в конце получилась у вас очень убедительно! Удачи вам и вдохновения! Будьте счастливы!»
   Потирая руки от так удачно пришедших в голову мыслей, он перечитал текст, проверил – не наделал ли опечаток и, не найдя таковых нажал: отправить.
   – Ну-с, получите-с, мадам! – выскочив из кресла, произнёс Данилов. – Теперь готовьтесь испытать на себе весь гнев моей любимки! В поломойки она вас вряд ли возьмёт – вы слишком стары для этой роли, но шкурку наверняка подпортит!
    Поглаживая грозно торчавшего из ширинки монстра – Данилов отправился в ванную, где умылся, тщательно выбрил лицо и пошёл завтракать. Часы на каминной полке показывали половину одиннадцатого.
   Когда спустя полчаса он вернулся в номер – ответ на его рецензию Лесная Дама так и не написала. А может, её ещё не было на портале. На улице по-прежнему валил снег и завывал ветер. Развалившись в кресле с бокалом в руке он с наслаждением наблюдал за разбушевавшейся за окном стихией и с не меньшим наслаждением ожидал, когда Эва Шервуд прочитает его рецензию и напишет ответ. Так прошло два часа. Ответ так и не пришёл. Он подумал, что она снова скрывается, хотя страница была открыта. Так, размышляя, он пришёл к выводу, что возможно поспешил с идеей «натравить её на Веру». Может, прежде следовало подумать, и, на примере Ирины Смольяниновой – не идти на поводу у глупой амбиции. Что, если его дурацкая идея отомстить Эве Шервуд – в итоге приведёт ещё к одной смерти или вторичному похищению – что ляжет ещё одним тяжёлым камнем на его совесть. Ведь он не знал Веру так хорошо, как ему представлялось. Возможно, она и правда психически неуравновешенная (о чём не раз упоминала Салбина), да он и сам это чувствовал, получая от неё сообщения, в которых она клялась найти его и убить. А её угроза – «протаранить» его Солнцепёком – не является ли доказательством, что она…
   – Сумасшедшая… – услышал он невольно вырвавшиеся из него слова и, будто ведомый чьей-то невидимой рукой – схватил мышку, навёл курсор и, недолго думая – удалил рецензию.
   – Радуйся, хитрая лиса, моя трусость и жалость к тебе спасли-таки твою шкуру, – эти слова он снова произнёс вслух.
   Смахивая со лба холодную испарину, он снова вышел на Верину страницу. Рецензий ей уже не писали, и на старые она так и не ответила. Видимо, некогда – подумал Данилов. Обучение новой служанки отнимает у неё слишком много времени. Погуляв по страницам знакомых авторов, он заметил пришедшее в личку сообщение. В душе горела надежда, что это Вера пишет ему. Но нет, это была не она. Сообщение пришло от Эвы Шервуд.
   «Здравствуйте, Карлос! Спасибо за прекрасную рецензию! Но пока я на неё отвечала, она исчезала. Не поняла, что произошло. Не можете ли её повторить?»
   – Так ты её всё-таки прочитала? – он посмотрел на время, когда пришло сообщение. 13:50.
   Что бы ей написать – думал он. Оправдываться не хотелось, да и правду написать он не мог. Ломая голову над ответом, он в итоге – отбросив пустые, в данном случае – ненужные пояснения – написал: «Эва, ерунду написал. Забудьте. Опять романтика из себя строю. Сказал себе: не буду больше писать рецензий. Да вот миниатюра ваша понравилась. Ну, и снова романтика нахлынула. А потом... потом вспомнил, к чему это приводит, и удалил». Через семь минут она ответила: «Как жаль. А мне очень понравилась Ваша рецензия! И я уже ответ к ней написала. Ну хорошо! Как хотите! Но только нельзя всё время прятаться и бояться! Нужно продолжать жить полной жизнью! Я даже блоки с этих дамочек сняла, пусть пишут, что хотят! А я буду только улыбаться и кайфовать от их мелочности и ничтожности! Разве это женщины? Грубые солдафонки! Они даже не знают и не понимают, что значит любить! Их нужно пожалеть за их убогость! Успехов!»
   «Ты, больно много об этом знаешь, сучка», – подумал он, сжимая челюсти – до чего он был зол на эту лицемерную особу, которая теперь и «блоки сняла с этих дамочек». Сейчас он понимал: всё, что она писала ему в первый день – будто до безумия боится Веру – было ложью.
   Вступать в дальнейшую с ней переписку ему не хотелось, но и отпускать её он пока не собирался, а потому продолжил «заливать»: «Да не прячусь я. Просто не хочу снова вступать с ними в игру. Они её затеяли. Не я. Читали мою баронессу? Она сюжетик подкинула. А я развил. Писал, и самому было страшно, что  т а к о е  пишу. А когда-то такие романтичные истории сочинял» – «Карлос! Выходите быстрее из этой грязи! – писала она спустя пять минут, – Живите своей жизнью! Пишите так, чтобы самому было приятно! Она же мерзкая и злая баба! В ней даже красоты нет! Не внешней, не внутренней! Напыщенная пустышка, которая, кстати, пишет очень слабо. Чувств там нет! Ничего человеческого! Неужели это не чувствуется?»
   «Мерзкая баба, говоришь, – думал он, теперь сжимая кулаки. – Нет красоты? Посмотрел бы я на тебя, окажись ты в её власти… Госпожой называла бы её, мерзкая тварь…» Теперь он жалел, что удалил рецензию. А, впрочем, её можно было повторить – текст сохранился на черновике.
   «Да, вы правы, – писал он ответ. – Ну, ладно – будет с неё. Если рецензия понравилась, вечером напишу снова. Интересно вы пишите – коротко и ясно». Последние слова он писал с коварной ухмылкой на губах.
   Ответила она только через 15 минут: «Спасибо! Краткость – сестра таланта. Какая я скромная. А если серьёзно, я люблю писать о чувствах людей! Об их переживаниях, болях, страданиях, радости, счастье! Я люблю людей и мне приятно о них писать! И я стремлюсь писать так, чтобы читатель почувствовал, что я с ним открыта и откровенна!»
   Часы показывали 14:43. Больше он решил не писать. На сегодня с неё достаточно. Она хочет, чтобы он вернул рецензию? Пожалуйста. Открыв миниатюру, он переписал в поле для рецензий текст, что сохранил на черновике и нажал: «отправить». Но рецензия не пошла. Засветилась, выделенная красным надпись: «Рецензию на данное произведение невозможно отправить». Тупо уставившись в эту строчку, он не мог понять, что сие означает. В голове пробежала мысль: если вторично отправить не удаётся – значит, делать этого не надо. Это словно было предупреждением ему. Возможно, Вера ещё не видела рецензию, а это значит – «трагедии» можно было избежать. Пусть она занимается своей Парашкой, а Лесную Даму – он возьмёт на себя. В отличие от Веры – он не был настолько жесток. Хотя, то что он задумал было не менее жестоко, но, во всяком случае, Лесная Дама останется жива и не станет ни чьей девкой на побегушках. Он быстро ушёл со страницы и вернулся на свою. Читателей почти не было, не считая дюжины неизвестных. А ту их – подумал он и пошёл обедать.

   С обеда он пришёл бодрым и посвежевшим. На улице вовсю разыгралась метель, и он решил остаться в номере. Камин давно погас, но по-прежнему было тепло. Включив свет, он вытащил из ящика стола тетрадь, служившую черновиком, и приступил к работе над новой новеллой «В омуте любви». Как и предыдущий сюжет – этот так же строился на отношениях двух главных героев – молодого писателя Андрея Дмитриевича Яковлева и Валентины Дмитриевны Саврасавай – владелицы книжного издания. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что героев этой новеллы, как и предыдущей, он «списал» с себя и Веры. Начиналась эта история так: некий писатель сидит в номере гостиницы и пишет какой-то роман. Затем появляется некто по имени Яков Емельянович Митрофанов. Осматривая номер, он замечает на экране ноутбука текст, который старательно выводит писатель. Между ними вспыхивает спор. Митрофанов знает о чём, вернее – о ком пишет Яковлев и обвиняет его в том, что тот ввязался в очень опасную для себя игру – задумав поквитаться с теми людьми, о которых идёт речь в его романе. Это уважаемые люди города – уверяет Митрофанов, хотя им обоим известно кто они на самом деле. Яковлеву начинает действовать на нервы этот человек, и он выгоняет его. Побесившись немного, он звонит Валентине Дмитриевне, которая является не только издателем его рукописей, но ещё и любовницей. Напев ей с дюжину «красивых слов» он просит, чтобы она пришла к нему в номер для очень серьёзного разговора. Когда она приходит, он признаётся ей, будто знает  т о,  что она недавно совершила – а именно: чтобы приворожить его, она… вызвала Дьявола – заключила с ним сделку совершив ряд убийств… Вот такая белиберда вновь пришла в голову нашему герою. Понятно, что данная история не просто выдумка – всё это он «почерпнул» из общения с Верой, и тех подозрений, которые зародились в его голове полтора месяца назад. Тогда – мучимый видениями и тем чувством, которое он испытывал к ней – он сделал единственный для себя вывод: «используя чёрную магию, она «приворожила» его, но, ошибившись в ингредиентах – разбудила в нём безумца». Было ли это на самом деле, или то плод его больного воображения – сказать трудно. Чтобы ответить на этот вопрос –  надо было знать Веру. Но, несмотря на то, что она была у всех на слуху – о ней ничего не было известно наверняка. И в этом плане Салбина была права, когда писала что он «никогда не встретится с ней, никогда ничего о ней не узнает, и она никогда не даст ему свои координаты». Почему она лишь переписывается с ним, периодически звонит, не пытаясь встретиться, хотя и клянётся, что любит его и не сможет жить, если он оставит её – об этом оставалось лишь догадываться. Об этом он и «размышлял» в своих новеллах, которые писал так, словно чья-то рука направляла его. Эту новеллу он писал с той же невероятной скоростью – ни разу не сбившись «с ритма». Это и удовлетворяло и в то же время – пугало. Он чувствовал себя не иначе как доктор Фауст, попавший под влияние Мефистофеля. Для Данилова этим Мефистофелем была Вера Саврасава.
   Решив, что на сегодня достаточно – от долгого сидения в кресле уже ломило поясницу – он отставил ноутбук, прикурил сигарету и откинулся на спинку кресла. Потирая глаза и лоб, он с наслаждением курил, размышляя над продолжением уже почти законченной истории. Когда сигарета была выкурена, он снова перечитал написанное – исправляя ошибки и правя некоторые места – что-то добавляя, или – наоборот – удаляя. Ещё раз перечитав готовый текст, он с удовлетворением отметил, что почти за два часа «отстучал» четыре с половиной листа.
   Наконец он оторвал уставшие глаза от экрана, поднялся с кресла и, поглаживая поясницу, подошёл к окну. За окном по-прежнему завывал ветер и валил снег. Он снова подумал о Вере: вот так же стоит она сейчас возле окна с бокалом в руках и думает о нём. Думает ли она вернуться к нему, или теперь их разрыв окончательный. Как долго они шли к этому. Было страшно представить, что он больше не услышит её голоса, не получит от неё сообщения и никогда уже она не назовёт его «Любимым». Для него это было равносильно смерти. Не смотря ни на что – в глубине души он мечтал вернуть её, хотя и знал, что их дальнейшие отношения ни к чему хорошему не приведут. Но всеми фибрами души своей он тянулся к ней. С этими мыслями он и отправился в кровать, мысленно представляя её рядом с собой.
   Этой ночью в личку пришло очередное сообщение. Но не от Веры. Скажи ему кто раньше, что этот человек, когда-нибудь напишет ему – Данилов не поверил бы. Это было бы для него такой же неожиданностью, как и для того человека – что написал ему.