Душа Великого Любовника

Недавно я читала одну книгу, которая запала мне в душу. Написала её незнакомая мне автор, я летела в командировку, обнаружила, что забыла свой киндл дома на зарядке, расстроилась и купила в книжном первую попавшуюся книгу. Уже объявили посадку, и мне некогда было выбирать, мне надо было только занять себя в полёте.

Книга называлась «Душа Великого Любовника».

В ней говорилось о том, как Душа Великого любовника прогневала богов тем, что так упивалась собой, и так наслаждалась собой, что забыла о страхе и преклонении перед божествами. Божества разгневались и разделили Душу на две части. С тех пор смысл пути этих двух разделённых душ в том, чтобы слиться в великом экстазе. Потому что у них одно желание на двоих, одна страсть на двоих, одно вожделение на двоих. Когда они встречаются, они всё сразу понимают. Когда их буквально швыряет друг к другу, и они не в силах раскрыть объятия, не в силах выпустить друг друга из рук.

Ибо в миг этой встречи время рассыпается прахом, а законы, что держат небеса, теряют свою силу. Их объятия — не просто объятия, это попытка вернуть украденное у богов, собрать разорванное воедино. Они сжимают друг друга так, будто плоть помнит то время, когда была единой душой, и отказывается вновь распадаться на две половины.

Им кажется, что если они разомкнут руки — мир погаснет. Если разлепят ладони — боги окончательно победят. Они не сжимают — они врастают. Не держат — они сплетаются в такой узел, который не распутать ни смертному, ни самому искусному из божественных палачей. Кости их помнят единую форму. Кровь, разделённая надвое, гудит в жилах одним ритмом, и этот ритм громче грома, громче молитв, что возносятся к вершинам Олимпа.

Они не смотрят друг другу в глаза — они пьют друг друга. Не дышат — задыхаются одним дыханием на двоих. В этом слиянии нет места нежности, потому что нежность — это удел тех, кто боится потерять. Здесь есть только первобытная, животная жажда: вернуть. Вернуть ту целостность, ту наглую, самовлюблённую Душу, которая осмелилась забыть о страхе. Именно в этом было её величие — не в целостности, а в бесстрашии перед богами. И теперь, после тысячелетий разлуки, они снова становятся теми, кого наказали. Только теперь их двое. И вдвое опаснее для богов.

Каждое прикосновение — это маленькая смерть страха. Каждый поцелуй — это святотатство, которым они снова гневят небеса. Но им уже нечего терять. Они были разделены, чтобы познать муку одиночества, но в этой муке они обрели ту самую дерзость, за которую их наказали. Одиночество научило их тому, чего не знала та единая, самовлюблённая душа: оно научило их цене. Цене того мгновения, когда две половины находят друг друга в хаосе мира. И теперь они не отпустят. Даже если боги обрушат на них небо. Даже если сами боги падут перед ними на колени и попросят прощения за свою жестокость.

И теперь, когда они сплетены воедино, боги смотрят на них с ужасом: ибо то, что должно было стать наказанием, стало высшим наслаждением. А две половинки, швыряемые друг к другу неведомой силой, знают только одно: они не просят прощения. Они просто есть. И в этом их величие.

Но есть и то, чего боги не предусмотрели в своём гневе. Разделив душу, они думали, что создали вечную тоску, вечную недостаточность, вечную погоню одного за другим. Они ошиблись. Они создали взрыв. Ибо когда две части, выкованные в одной форме, разлученные насилием, наконец сходятся — их встреча порождает не просто воссоединение, а нечто новое. Третье. То, чего не было прежде.

В их сплетении рождается сила, которая не подчиняется богам. Потому что боги правят страхом и одиночеством. А здесь, в этом безумном сжатии рук, в этом слиянии ртов, в этом бесконечном «наконец-то», страха нет. Есть только ярость обладания. Есть только бездна, которая узнала свою бездну и рухнула в неё без остатка.

Их не разнять. Не потому, что они так хотят. А потому, что сама ткань бытия дала трещину в том месте, где они сомкнулись. Боги видят это и боятся. Ибо если эта трещина пойдёт дальше — весь порядок, который они выстроили на разделении и тоске, рухнет. А двое, обнимающиеся посреди этого рушащегося мира, даже не заметят. Потому что для них мир начался и закончился в тот самый миг, когда их пальцы встретились и отказались разжиматься.

Они будут лежать сплетённые, когда вокруг погаснут звезды. Они будут дышать друг другом, когда боги отвернутся, не в силах вынести этого зрелища. Они станут новым началом. Потому что любовь, рождённая из наказания, не знает жалости. И не знает конца.

В их объятиях — бунт, который не нуждается в победе. Он уже случился. В тот миг, когда две половинки, швырнутые друг в друга через всю бездну мироздания, сомкнулись и сказали: «Мы помним. Мы — одно. И нам плевать на ваш суд».

И боги, которые хотели уничтожить гордыню, создали нечто более гордое, чем было прежде. Ибо единая душа любовалась только собой. А разделённая — обрела дерзость любить наперекор. А это — страшнее для богов, чем любое самолюбование. Это — начало конца их власти.

И двое не разжимают рук. И не разожмут никогда.

Я буквально не могла оторваться от этой книги. Она была написана о вещах, которыми я вообще не интересуюсь: мифология, эзотерика, мистика, но она была обо мне. Я чувствовала, что она обо мне. Это было сложно объяснить, но по моему телу буквально пробегали мурашки.

Ни одни из моих отношений не были такими. Пугающими, волнительными.

С мужем мы сошлись на волне общих целей и интересов и жили скорее как партнёры, чем любовники. А страстей мне хватало на работе и с детьми. Наоборот, я всегда поражалась тем дуракам, что ради любви готовы на безумства. У меня был чёткий жизненный план, и времени на безумства не было.

Когда мы с Ним, моим Единственным, встретились, мы оба сразу всё поняли. Как это ни пафосно звучит.

Оба жили параллельными жизнями, оба гнались за успехом и стояли в пробках, оба пили литрами кофе и клевали с утра носом.

Наши жизни шли параллельно друг к другу. Мы не пересекались до того дня, пока Он не приехал к нам в офис на переговоры.

У меня было сложное утро: дочь-подросток устроила скандал насчёт покупки нового айфона, сын не отставал и требовал новые кроссовки. Их отец и мой муж позорно сбежал с поля боя и оставил меня одну разгребать. Я обещала обоим подумать.

И пока ехала на работу в машине, слушала дикий фонк, от которого закипает кровь.

Встречу назначили на десять утра, а я только просыпалась к двенадцати. И я точно знала, что это предварительные переговоры и таких встреч будет ещё много, и то, что они к чему-то приведут, — не факт. Наш босс, наш великий Витамин, Вениамин Павлович, был человеком старой закалки и не любил идти на уступки. Его твердолобость не раз уже зарубала усилия наших продажников, которые притаскивали в пенящихся ртах новые возможности в нашу рекламную фирму. А Витамин стоял на своём, и контракты мы не подписывали.

Зато у него были свои, древние как кости мамонта, связи в госструктурах, что регулярно обеспечивали нам контракты на социалку. Ну типа, мечты сбываются.

И поэтому я была уверена, что реклама этого стартапа SupportUs пройдёт мимо нас.

Стартап предполагал всестороннюю поддержку пользователей приложений на основе встроенного ИИ. Персонифицированная поддержка всех отраслей жизни в том виде, в котором предпочитает пользователь.

Я видела в этом потенциал, особенно для нашего задроченного поколения, что кнутов видело больше пряников. Мы все, большинство из нас, поневоле мазохисты. Соберись, тряпка, руки из жопы.

Но Витамин был из другого поколения, что ставило на колени нас ещё детьми. И ему было плевать на поддержку всех сторон жизни. Его волновали деньги и власть. И имидж крутого мужика, бизнесмена.

Меня явно позвали торговать лицом. На этом этапе я не могла выдавать больше креативных идей, чем уже было выдано. Наверное, если бы переговоры зашли в тупик, я бы могла толкнуть умную речь. Но не в десять утра.

Прилетаю в офис, паркуюсь, бегу. Не опоздала. Даже успела брызнуть на себя любимый парфюм от Миллер Харрис. Томатная ботва, господа, самое то для центра города с утра. Тем более я не выгляжу креативно. Скорее скучно консервативно. А про мои трусы со Спанч Бобом никто не в курсе. Спанч Боб — мой бунт против корпоративной системы.

Подкрашиваю губы, выдыхаю, захожу в переговорную. Надеваю маску успешной бизнес-леди.

На самом деле я в этот момент думаю только о том, что не выпила чаю с утра. Зелёный чай и никакого кофе. Я не люблю зависимости. Так я бросила курить, почти не пью алкоголь и кофе и не занимаюсь онлайн-шоппингом. Зелёный чай даёт мне дозы кофеина, но сегодня я не успела из-за бунта подрастающего поколения и клевала носом.

Зашла.

— А это наш заместитель креативного директора, — сладко произнёс Витамин, — Северская Стелла Сергеевна.

Да. Из креативного во мне — имя, которое я ненавижу. Стелла.

От стартапщиков был Он и его помощница.

Я села напротив него и пыталась концентрироваться. Видит бог, десять утра. ОН, Егор, что за странное имя, тоже выглядел заспанным. Не иначе как жаворонок Витамин всех нас выдернул в такую рань.

Переговорная у нас стерильная. Белые стены, белый стол, белые стулья, жутко неудобные — специально чтобы никто не расслаблялся. На столе графин с водой, стаканы, папки с логотипом нашей конторы «Рекламный дом «Вектор» — название, которое Витамин придумал сам и так гордился им, будто это он «Apple» зарегистрировал. Ещё стояла моя кружка с зелёным чаем, которую принесла секретарша Лидочка — святая женщина, единственная, кто помнит, что я пью, а не делаю вид. Я ей регулярно привожу из дьюти-фри разные мелочи, подкупаю. Она в ответ прикрывает меня в дни опозданий. Да-да, Стелла Сергеевна уже была с утра. И держит только для меня запас дорогого китайского улуна. Улун бодрит как двойной эспрессо.

Витамин восседал во главе стола. Сегодня он был в своём обычном образе: дорогой костюм, который сидел на нём как на вешалке, потому что Витамин вечно худел то на гречке, то на кефире. Но обычно чем сильнее он худел, тем больше злился. Мы в офисе знали его циклы похудений. Во время диет Витамин был особенно невыносим.

Лицо у него было в то утро красное — не иначе, отмечал со своими дружбанами их очередные продвижения по службе. Глаза маленькие, но цепкие. Он смотрел на Егора так, будто уже вынес вердикт.

— Значит, SupportUs, — протянул Витамин, листая презентацию. — Искусственный интеллект, поддержка пользователей, всё такое. Молодёжь любит. Но вы, я смотрю, ребята серьёзные, не просто «приложение на коленке». У вас там инвесторы?

— Да, — сказал Егор.

Он говорил спокойно. Без надрыва. Просто: «да». И смотрел не на Витамина. Смотрел на презентацию. А потом поднял глаза.

Я в этот момент поправляла воротник блузки и чувствовала, что ещё не проснулась окончательно. В голове шумело. Дочь, айфон, сын, кроссовки, муж, который… неважно.

Я подняла глаза.

И всё.

Не то чтобы мир перевернулся. Не то чтобы время остановилось. Это было не так. Это было страшнее.

Это было как будто я всю жизнь смотрела в чёрно-белый телевизор, а тут кто-то ткнул кнопку — и всё стало цветным. Ярким. До рези в глазах. И этот цвет — он был в его глазах. В том, как он смотрел на меня. Не на Витамина, не на презентацию, не на слайды. На меня.

Он тоже это понял. Я видела. Потому что его лицо — заспанное, скучающее, с лёгкой тенью небритости — на секунду дрогнуло. Как будто он сам не поверил. Как будто подумал: «Приснилось же».

Но не приснилось.

— Стелла Сергеевна у нас креативный ум, — сладко пропел Витамин, заметив, что я молчу. — Она как раз специализируется на нестандартных решениях. Стелла, что скажешь?

Я открыла рот. И ничего не сказала.

Потому что в голове вместо креативных идей была только одна мысль: «Он. Это он».

Я не знала, кто он. Я не знала, откуда он. Я не знала, как это объяснить. Но моё тело знало. Мои руки, которые лежали на столе, вдруг стали тяжёлыми. Моя грудь дышала чаще. Мои губы — я их накрасила утром, думая о чём угодно, только не об этом — вдруг стали слишком чувствительными.

Я взяла стакан воды. Руки не дрожали. Я не позволяла себе дрожать. Но когда я поднесла стакан к губам, он — Егор — сделал то же самое. Одновременно. Как в зеркале.

Я чуть не поперхнулась.

— Мы пока на стадии знакомства, — сказала я голосом, который звучал ровно. Слишком ровно. — Перспективы интересные, но нужно понимать бюджетные рамки и KPI. У нас, сами понимаете, социалка — это надёжно, а стартапы…

— А стартапы — это риск, — закончил за меня Витамин и улыбнулся. Улыбка у него была такая, от которой хотелось проверить, все ли зубы на месте. — Я человек консервативный. Люблю, когда всё по полочкам. Вы нам цифры, мы вам — стратегию. А креатив — это потом.

Егор кивнул. Но смотрел на меня.

Его помощница — девушка лет двадцати пяти, с блокнотом и идеальной чёлкой — что-то быстро писала. Она не замечала ничего. И слава богу.

А я сидела и понимала, что это конец.

Не конец переговорам. Не конец карьере. А конец чего-то, что длилось всю мою жизнь. Той самой параллельной жизни, о которой я даже не подозревала. Мы стояли в одних пробках. Мы пили литрами кофе — а потом я бросила, а он, наверное, нет. Мы клевали носом по утрам. Мы жили в одном городе, в одной реальности, но нас разделяли боги — или кто там это делает.

И вот они сжалились. Или просто устали на нас смотреть.

Витамин что-то говорил про свою базу клиентов, про госструктуры, про то, что «в наше время» всё было иначе. Я кивала. Егор кивал. Но между нами уже шёл другой разговор. Без слов. Без презентаций.

Он смотрел на мои руки. Я смотрела на его. У него были длинные пальцы. Без колец. И на запястье — дорогие часы. Очень дорогие. Я почему-то запомнила это. Часы. И то, как он крутил их на руке, когда Витамин говорил что-то особенно унылое.

Я подумала: «Он тоже здесь лишний. Он тоже надел маску. Он тоже проснулся в шесть утра, потому что другого времени не дали. Он тоже…»

— Стелла, — позвал Витамин. — Ты что, уснула?

— Планирую, — ответила я. — Тактическую паузу беру.

Егор улыбнулся.

Одними глазами. Чуть-чуть. Так, что только я заметила.

И я поняла: он знает. Он всё знает. Главное — он знает главное. Что мы не случайно сели друг напротив друга в десять утра, когда оба не выспались, когда Витамин несёт свою тягомотину, когда мир за окном серый и холодный. Что это не деловая встреча.

Что это — встреча.

Переговоры тянулись ещё час. Витамин задавал дурацкие вопросы. Егор отвечал умно. Я иногда вставляла фразы, чтобы не уволили за профнепригодность. В конце Витамин сказал своё любимое: «На этом на сегодня всё».

Мы вышли из переговорной. Егор — в сопровождении Витамина — в коридор.

Но когда он проходил мимо меня — на расстоянии вытянутой руки — я почувствовала запах. Не парфюм. Не одеколон. А что-то другое. Тот самый запах, который бывает у человека, который тебе свой. Которого ты знала всегда, просто забыла.

Я зашла в туалет, закрылась в кабинке, села на закрытый унитаз и просидела так пять минут.

Смотрела на свои руки.

Они не дрожали.

Но они помнили. Они уже знали. Они уже хотели обнять его так, как будто мы не виделись тысячу лет.

Потому что мы и правда не виделись.

С тех пор как боги разделили Душу Великого любовника на две половины.

Когда я читала книгу, я думала, что это фантастика, фантазии автора, но в тот момент я с ужасом осознавала, что это чистая правда. И я пропала, и я погибла. Это даже не была любовь с первого взгляда, удар током и молнии между двумя людьми. Это было страшнее. Фатальнее. Это был мой личный Рубикон, который я, не ведая, перешла в тот момент, когда толкнула дверь в переговорную.

Я с ужасом осознавала, что мы, он и я, есть та самая душа. Или подобная ей.

И что вся моя предыдущая жизнь была только дорогой. Через пробки и литры кофе. Через мужа и детей. Через годы погони за успехом.

Я выдохнула. Поправила блузку. Посмотрела на себя в зеркало — бледная, глаза горят, губы накрашены, но уже пора бы обновить. «Соберись, тряпка», — сказала я своему отражению. — «У тебя работа. У тебя дети. У тебя Витамин, который ждёт отчёт. У тебя нет времени на…»

На что?

На это?

Я не знала, как это назвать. Я вышла из туалета, прошла по коридору. Надо было зайти к Витамину, обсудить, как прошли переговоры. Ничего не провалилось, но и ничего не решилось. Стандартно. Витамин был фанатом коллективной работы, и мы постоянно всё обсуждали.

Я свернула за угол.

И остановилась.

Он стоял у окна в конце коридора. Спиной ко мне. Смотрел на улицу. Руки в карманах. Пиджак расстёгнут. Плечи широкие, но в них чувствовалась какая-то… собранность. Как будто он ждал. Не просто стоял, а именно ждал. И знал, что я выйду.

Я сделала шаг. Он обернулся.

Увидел меня. И улыбнулся. Не той вежливой улыбкой, которую надевают на деловые встречи. А другой. Тихой. Беззащитной. Как будто он тоже только что вышел из кабинки и тоже сказал себе: «Соберись».

— Я думал, вы уже ушли, — сказал он.

— Я была… в уборной, — сказала я и почувствовала, как глупо это звучит. Стоять в коридоре с мужчиной, которого только что встретила, и обсуждать уборную. — Приводила себя в порядок.

— Вы и так в порядке, — сказал он.

Я не нашлась, что ответить. Потому что если бы это сказал кто-то другой — поставщик, коллега, Витамин — я бы отшутилась, перевела в деловое русло, надела маску. Но он сказал это так, будто констатировал факт. Без попытки понравиться. Без игры.

Я знала, что я не в порядке. Отнюдь.

Мы стояли друг напротив друга. Коридор был пуст. Где-то внизу гудели офисы, жизнь била ключом, а здесь, на втором этаже, в промежутке между переговорной и выходом, время снова остановилось.

— Стелла, — сказал он.

Я вздрогнула. Ну надо же — имя, которое я ненавижу, в его устах оно звучало… иначе. Без того привкуса, который добавлял Витамин. Без «Стелла-Сергеевна-докажи-нам-что-ты-не-хуже-мужиков». Просто — имя.

— Я понимаю, что это не по протоколу, — сказал он. — И, наверное, неэтично. Но мне кажется… мне кажется, нам нужно поговорить.

Он замолчал. Я молчала. Сердце колотилось где-то в горле.

— Не о контракте, — добавил он тихо.

Я смотрела на него. На его странное имя — Егор. На его часы на запястье. На то, как он стоял. Как будто он не привык просить. Как будто он вообще никого никогда не просил. Но сейчас — просил.

— А о чём? — спросила я. Голос не дрожал. Я не позволяла.

— Я не знаю, — признался он. — Просто… я не могу уйти. Я уже вышел на улицу, сел в машину, завёл двигатель. И понял, что не могу уехать.

Он усмехнулся. Коротко. Смущённо.

— Вы, наверное, думаете, я сумасшедший.

— Думаю, — сказала я. — Но я тоже не могу уйти. Я сидела в кабинке и смотрела на свои руки.

Он поднял бровь.

— На руки?

— Они хотели вас обнять, — сказала я и сама испугалась того, что сказала. Потому что это было слишком. Слишком честно. Слишком для первого раза. Слишком для делового центра, для коридора, для десяти утра.

Слишком для меня. Я, знаете ли, не из тех экзальтированных девиц, что с визгом обнимают всех подряд.

Но он не испугался. Он посмотрел на мои руки. Потом поднял глаза. И в них было что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание.

— Стелла, — сказал он снова. — Я хочу вас пригласить. Не знаю куда. Не знаю, во сколько. Я просто… я хочу с вами говорить. Смотреть на вас. Сидеть напротив. Я не знаю, как это объяснить.

— Не объясняйте, — сказала я. — Я знаю.

— Откуда?

— Я тоже хочу на вас смотреть, — сказала я. — Я тоже не могу объяснить.

Мы стояли и смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё. Тысяча лет разлуки. Гнев богов. Параллельные жизни. Пробки. Кофе литрами. Дети, которые кричат по утрам. Муж, который постоянно сбегает. Витамин с его байками о прежних временах.

И где-то под всем этим — она. Душа, которую разорвали надвое, но которая всё помнила.

У меня подкашивались ноги.

«Соберись, мать», — привычно приказала я себе, но не могла.

— Пойдёмте куда-нибудь, — сказал он. — Прямо сейчас.

— Сейчас? — я оглянулась на дверь Витамина. — У меня…

— У вас что? — спросил он. — Отчёт? Встреча?

Я сделала шаг к нему. Не знаю зачем. Просто — сделала. Он не отступил. Мы стояли так близко, что я чувствовала запах его одежды — не парфюм, а что-то другое. Своё. Родное.

— Я должна зайти к боссу, — сказала я. — Сказать, что я… что я пойду.

— Отпрашиваетесь? — подсказал он.

— Не смейтесь, — сказала я. — Я человек подневольный. Ну и вы видели нашего начальника, он любит покорность и послушание.

— Я не смеюсь, — сказал он. — Я жду.

Я посмотрела на него. Потом развернулась и пошла к Витамину. Но на полпути обернулась.

Он стоял. Смотрел мне вслед. Улыбался.

— Я быстро, — сказала я.

— Я никуда не тороплюсь, — ответил он.

Я зашла к Витамину.

Он сидел в своём кресле, листал бумаги и жевал что-то. Усы шевелились. Увидел меня, поднял голову.

— Ну что, Стелла?

— Вениамин Павлович, я пойду побеседую с клиентом. В неформальной обстановке. Надо понять их бюджет, ожидания, может, вытащить что-то ещё.

Витамин посмотрел на меня своими маленькими цепкими глазками. Я знала этот взгляд.

— Ты баба умная, Стелла, — сказал он. — Иди. Окучивай. Можешь не торопиться назад.

Он отвернулся к бумагам. Я вышла. Закрыла дверь. Прислонилась к косяку. Выдохнула.

«Баба умная», — пронеслось в голове. От «бабы» привычно передёрнуло, никак не могу привыкнуть за столько лет, что я баба. «Иди окучивай». Если бы он знал, кого я сейчас пойду окучивать. Если бы он только знал.

Я прошла по коридору. Спустилась по лестнице. Открыла стеклянную дверь.

Он стоял у машины. Чёрный внедорожник, чистый, дорогой. Ему шла эта машина. При всех тенденциях к маленьким машинам, в больших было величие что ли. Надёжность.

Он стоял рядом, прислонившись к двери, и смотрел на вход. Ждал.

«Мой рыцарь», — почему-то подумала я. «Мой». И от этого «мой» я снова пришла в ужас.

Увидел меня. Выпрямился.

— Быстро, — сказал он.

— Я сказала, что пойду окучивать клиента, — ответила я. — Витамин одобрил. Дал зелёный свет.

— И кого же вы будете окучивать? — спросил он. В глазах — смех. Тот самый, тихий, одними глазами.

— Вас, — сказала я. — Если вы не против.

— Я — за, — сказал он. — Полностью. Стелла…

— Да?

— Я хочу вас накормить, — сказал он.

Я рассмеялась. Не смогла сдержаться. Стояла посреди парковки, в деловом центре, и смеялась. Погода была — чистый мрак, серая мгла, лечь под плед и плакать. А я смеялась. Потому что он ждал. Потому что он был.

— Хорошо, — сказала я. — Но сначала чай. Зелёный. Я так и не выпила свою чашку в переговорной.

— А что вы пили?

— Воду. И смотрела на вас.

Он моргнул. Отвёл взгляд. На секунду — совсем на секунду — я увидела, что он смутился. Взрослый мужчина. Смутился.

— Тогда нам срочно нужен зелёный чай, — сказал он. — И обед.

— Десять утра, — напомнила я. — Это время завтрака.

Он посмотрел на меня. Улыбнулся. И сказал:

— Отлично. Тогда наш завтрак перейдёт в обед.

Я посмотрела на него. На его спокойное лицо, на его уверенность, на то, как он стоял — рядом, близко, но не нарушая границы. На то, как он говорил «наш завтрак». Как будто это уже было решено. Как будто мы уже были «мы».

— Вы самоуверенный, — сказала я.

— Нет, — ответил он. — Я просто понял. Всё. Сразу.

И что мне было на это ответить?

Я знала, что он прав. Что он тоже знает. Не знаю откуда, но знает.

Я смотрела на него. И чем больше смотрела, тем больше понимала, что это про нас. Что вся эта история — про нас. Боги, гнев, разделённая душа, тысяча лет поисков — всё это было только для того, чтобы мы стояли сейчас на парковке и решали, куда пойти завтракать.

Это было так нереально и реально одновременно.

— Да, — сказала я. — Я знаю одно место неподалёку. Пешком. Там завтраки порой и в ужины могут перейти, не только в обеды. Называется пафосно, правда, «Олимп».

«Олимп», от этого названия я вздрогнула. Какое совпадение. Какой безумный день.

— Тогда идёмте, — сказал он.

И мы пошли в «Олимп».

К завтраку, который обещал перейти в обед.

К тому, что боги пытались остановить, но не смогли.


В «Олимпе» нас встретил хозяин — обрусевший грек, Зевс, что давно осел в России и был женат на русской. Русская жена, по слухам, держала Зевса в ежовых рукавицах.

Зевс запрыгал вокруг меня. Витамин с его госдружками делал «Олимпу» приличную выручку.

— Стелла Сергеевна! — проблеял Зевс и поцеловал мне руку. — Цветёте и пахнете.

— Вашими молитвами, — отшутилась я.

Мне нравился Зевс. Мы пару раз напивались с ним до того состояния, когда начинали петь застольные. А мне до этого состояния пить и пить.

Нас с Егором проводили в кабинет.

Зевс принёс бутылку «Вдовы Клико».

Шампанское с утра — это то, чего не хватало в этот безумный день.

Мы молчали, пока нам приносили закуски, и пока официант разливал шампанское.

В «Олимпе» нет меню. Гостям подают то, что придумал шеф. Здесь никогда не ошибаются. Что бы ни принесли, это будет идеально.

Мы молчали, когда наш столик заставили закусками и официант удалился, вежливо прикрыв дверь.

В «Олимпе» умели уважать приватность. Под столом у каждого гостя были кнопки вызова персонала. Без запроса никто не смел тревожить гостей. Именно поэтому в «Олимпе» встречались тайные любовники и велись секретные переговоры.

А ещё здесь, наверное, боги наблюдали за смертными, которые осмелились прийти на их территорию.

Я смотрела на Егора. Он смотрел на меня.

В бокалах искрилось шампанское — тонко, едва слышно. Я почти не пила алкоголь, как и кофе, как и кучу других вещей, которые крадут контроль. Но сейчас я взяла бокал.

— За нас, — сказал он.

И я кивнула.

Лучше и не скажешь.

Мы чокнулись, выпили. И просто смотрели друг на друга. И молчали. И в этом молчании было больше смысла, чем во всех разговорах на свете.

Я не могла заставить себя притронуться к еде. Я смотрела в его глаза, и он казался мне таким родным. Таким близким.

Я протянула руку к его руке. Инстинктивно. Наши пальцы переплелись.

Меня будто ударило током. Это не было возбуждением. Это было как кардиостимулятор в сериалах, когда к груди потерявшего сознание подносят два контакта, и его тело выгибается, и в его грудь входят триста вольт. И сердце, которое уже сдалось, вдруг понимает: «А, нет, я ещё буду биться».

Вот так.

Моё сердце, которое уже сдалось лет десять назад, вдруг дёрнулось, пропустило удар, потом ещё один — и забилось. Громко. Настойчиво. Так, что я услышала его в ушах. Так, что он, наверное, услышал тоже.

— Стелла, — тихо сказал он.

Я посмотрела на него. На его лицо. На то, как изменились его глаза. В них не было удивления. Было узнавание.

— Я тоже чувствую, — сказал он.

И сжал мою руку чуть сильнее.

Я не убрала. Я не могла убрать. Мои пальцы сцепились с его так, будто от этого зависело, удержит ли меня земля.

— Что это? — спросила я шёпотом. — Что с нами?

— Не знаю, — сказал он. — Но я не хочу, чтобы это прекращалось.

Я смотрела на наши руки. На то, как наши пальцы сплелись. Как будто так и было всегда. Как будто они ждали этого момента. Как будто они знали друг друга до того, как мы встретились.

— Я тоже, — сказала я.

И впервые за этот безумный день я не испугалась того, что сказала.

Есть вещи, которыми мы не в силах управлять. Судьба, фатальность, цунами, землетрясение.

Нас в «Олимпе» накрыло цунами. Волной такой силы и мощи, что заложило в ушах.

Брат моего мужа три года назад бросил жену и двоих детей ради циркачки. Бросил жену-экономиста с работой в хорошем банке, бросил налаженный быт, оставил им квартиру и ушёл. Вся семья была в ужасе. Нас с мужем отправили на переговоры — вразумлять.

Помню, мы сидели с ним в кофейне, и он слушал нас, кивал, а потом сказал: «Я просто не мог поступить иначе. Иначе я предам себя».

Я тогда его не поняла.

Помню, как мы вернулись домой, как мы с мужем пили вино, как мой муж психовал и называл брата дураком. А я сидела и думала: ну неужели какая-то самая распрекрасная женщина стоит того, чтобы вот так уходить в никуда? Бросать жену и детей, быт, квартиру, настраивать семью против себя, лишаться общих друзей?

А в тот момент, в «Олимпе», я всё поняла.

С ужасом приговорённого к смертной казни я всё поняла.

Что некоторые встречи меняют твою жизнь. Точка бифуркации. И даже если бы я встала и ушла, ничего бы уже не исправить. Я увидела его. Моя душа его узнала. И это было сильнее ипотеки и осуждения родни.

Это было сильнее меня.

— Надо поесть, — сказала я. — Иначе Зевс расстроится. И шеф тоже.

Мы пили шампанское. Что-то ели. О чём-то говорили. О ерунде. О сериале, который оба смотрели и остались под впечатлением.

Когда бутылка опустела, я нажала на кнопку под столом, и нам принесли вторую.

Интересно, что думает обо мне Зевс.

Мысли метались во мне встревоженными воронами.

Что со мной? Что я делаю? Я сижу и улыбаюсь во весь рот, и самый ужас был в том, что я была готова так сидеть вечно. Вечно. Он, я, кабинет в «Олимпе». И пусть нас не кормят и не наливают нам «Вдовы», лишь бы нас просто оставили в покое.

И не было ни моего мужа, ни моих детей, ни моей карьеры. Ничего.

Это было глупо, аномально и не похоже на меня. Так поступали глупенькие дурочки в глупеньких кино. Но не я.

И тем не менее это была я.

Для записи. Я никогда не изменяла мужу. Не потому что любила, а потому что мне было не до этого. Да и не хотелось вносить хаос в свою жизнь. И было незачем.

Знаете дамочек, что флиртуют с первым встречным и стреляют глазками и готовы на всё, лишь бы получить подтверждение того, что они всё ещё в форме. Я не такая.

И никогда не была такой.

У моей подруги Ленки Филимоновой есть любовник, с которым они вместе десять лет. И есть муж, с которым они вместе двадцать. И я никогда её не понимала. Не осуждала, просто правда не понимала.

И резко пришло озарение, что иногда логика и здравый смысл не работают, уступая другим законам.

Я смотрела на него, и в какой-то момент разговор — про сериал, про ерунду, про всё, что угодно, только не про нас — иссяк. Не потому, что нечего было сказать. А потому, что слова стали лишними. Воздух в кабинете сделался густым, тяжёлым, его нужно было глотать, как горячий чай — осторожно, чтобы не обжечься.

Он сидел напротив, и я видела, как изменилось его дыхание. Глубже. Медленнее.

Я не пила уже, кажется, полчаса. Или вечность. В бокале искрилось шампанское, которое больше не нужно было ни мне, ни ему. Мы просто сидели и смотрели. И в этом взгляде было всё, что мы не сказали за завтраком, который уже давно стал обедом, а мог бы стать и ночью.

Он медленно провёл пальцем по краю своего бокала. Тонкий хрусталь запел — едва слышно, на пределе слуха. Я смотрела на этот жест. На то, как его палец скользил по стеклу. И почти чувствовала, как тот же самый палец проводит по моему позвоночнику. От шеи вниз. Медленно. Невесомо. Мурашки побежали по рукам, по ногам, по затылку.

Я перестала дышать.

— Стелла, — сказал он. Тише, чем шёпот. Почти без звука. Одними губами.

Это было не имя. Это было прикосновение. Губы не коснулись меня, но я почувствовала их — на скуле, на виске, на уголке рта. Там, где кожа тоньше всего.

Я знала, что он сейчас встанет. Я знала, что он сделает. Я знала, что не остановлю. И это знание было не страхом. Это было освобождением.

Он встал.

Я смотрела на него снизу вверх. На его руки, которые ещё не коснулись меня, но я чувствовала их присутствие — тяжесть в воздухе, давление на плечах. На его глаза, которые смотрели так, будто он меня раздевал, но на самом деле — собирал. По кусочкам. Из всего, что было до.

Он обошёл стол. Я не оборачивалась. Я слышала каждый его шаг — как ковёр глушит звук, как поскрипывает половица под тяжестью его тела. Слышала, как он остановился у меня за спиной. Почувствовала тепло — сначала на затылке, потом на плечах, потом везде. Ещё не касание, но уже граница.

Он ждал. Давал мне последний шанс сказать «нет».

Я не сказала.

Тогда он наклонился. Его губы коснулись моей шеи — там, где бьётся пульс. Не поцелуй. Не движение. Просто — прикосновение. Просто — факт. Кожа к коже. И в этом «просто» было столько тяжести, что у меня закружилась голова.

Я откинула голову на его плечо. Его рука легла на мою ключицу — не держала, не сжимала, просто лежала. Тяжёлая. Тёплая. Я чувствовала каждый его палец. Чувствовала, как они чуть дрожат — или это у меня дрожат руки, я уже не понимала.

— Иди сюда, — сказала я. Или не сказала. Я уже не помнила, где кончаются слова и начинается тело.

Он медленно опустился на ковёр у моих ног. Ковёр был мягким, густым — я чувствовала, как его тяжесть приминает ворс. Его лицо оказалось на уровне моих бёдер.

Я смотрела на него сверху вниз. Он смотрел снизу вверх — и в его взгляде было что-то древнее. Не просьба. Не мольба. Владение. Спокойное. Безусловное. Как будто он знал, что я никуда не уйду.

Его руки легли мне на колени. Медленно. Сначала одна, потом вторая. Ладони — горячие, сухие, уверенные. Через тонкую ткань юбки я чувствовала каждый миллиметр его кожи, и этот жар шёл внутрь, в кости, в кровь, в ту самую древнюю память, которую боги пытались выжечь, но не смогли.

Он не сжимал. Просто держал. Как держат то, что наконец-то нашли после долгих поисков. Как держат хрупкое — но не потому, что боятся сломать, а потому, что вес этой вещи в руке — единственное, что имеет значение. Его большой палец чуть сдвинулся — раз, другой, третий — поглаживая мою коленную чашечку. Круговые движения. Медленные. Я чувствовала, как кожа под его пальцем становится центром вселенной, точкой, в которую стекается всё: пробки и кофе, скандалы и ипотека, тысяча лет разлуки.

— Можно? — спросил он. Голос низкий, чуть хриплый. Я слышала в нём то же самое, что чувствовала в себе: зверя, который сидит на поводке и ждёт, когда его отпустят.

Я не ответила. Я раздвинула колени. Сама.

Ткань юбки натянулась, скользнула выше по бёдрам. Воздух в кабинете — тёплый, густой, пахнущий шампанским и им — коснулся открытой кожи, и я вздрогнула. Не от холода. От того, что он смотрел. Я чувствовала его взгляд как прикосновение.

Его пальцы скользнули выше. По внутренней стороне бедра. Я смотрела на его руку — длинные пальцы, дорогие часы на запястье, которые он так крутил утром, когда Витамин нёс свою тягомотину. Сейчас он не крутил их. Сейчас его рука двигалась медленно, так медленно, что я чувствовала каждый миллиметр пути. Кожа под его пальцами горела, плавилась, теряла границы между «я» и «он».

— Ты дрожишь, — сказал он. Не вопрос. Констатация. В его голосе было удовлетворение. Не мужское, не победное. Другое. Как будто он подтвердил то, что знал всегда: мы работаем на одной частоте. Мы дышим одним воздухом. Мы — одно.

— Я знаю, — выдохнула я. Голос сел. Я не узнала его.

Его пальцы остановились там, где ткань белья уже была влажной — я чувствовала это, и он, наверное, тоже чувствовал тепло, которое исходило от меня. Он не двинулся дальше. Он ждал. Его пальцы чуть подрагивали — мелкая дрожь, которую я ощущала кожей.

Я посмотрела на него. Его лицо было серьёзным. Сосредоточенным. Он смотрел на мои бёдра, на то, как мои ноги раздвинуты, на то, как я сижу перед ним — открытая, дрожащая, готовая. И в его глазах не было торжества. Было что-то другое. Благоговение. Как будто он не верил, что ему позволено быть здесь. Его зрачки расширились — и я утонула в этой темноте.

— Пожалуйста, — сказала я. Я не знала, о чём прошу. О том, чтобы он продолжил. О том, чтобы он вошёл. О том, чтобы он никогда не останавливался.

Он наклонился. Его дыхание коснулось моего бедра — горячее, прерывистое. Я чувствовала, как его дыхание ложится на мою кожу, вызывая волну мурашек. Я чувствовала, как он сам едва сдерживается. Как его пальцы, которые лежали на моей коже, чуть дрожат. Как его дыхание сбивается.

Его губы коснулись моей коленной чашечки — там, где кость ближе всего к коже. Поцелуй. Первый. Самый невесомый. Его губы были горячими, и на секунду мне показалось, что я чувствую вкус соли — своей кожи, своей жизни, которая выступила на поверхности. Но от этого поцелуя у меня перехватило дыхание так, будто он вошёл в меня. Мои пальцы сами собой вцепились в его волосы. Короткие, жёсткие, они кололись, и это было так хорошо, что я закрыла глаза.

— Смотри на меня, — сказал он. Тихо. Почти приказ.

Я открыла глаза.

Его язык прошёлся по тому же месту — по коленной чашечке, по кости, по коже, которая была натянута так сильно, что казалось, вот-вот лопнет. Влажно. Медленно. Круговыми движениями. Я чувствовала каждый виток, каждое прикосновение кончика языка. Мои ноги раздвинулись шире сами собой. Я не контролировала это. Моё тело знало, что ему нужно, и брало это без спроса.

Его губы двинулись выше. По внутренней стороне бедра. Целовали — медленно, впитывающе, так, будто он хотел выпить меня, вобрать в себя ту самую душу, которую боги разделили тысячи лет назад. Я чувствовала, как его дыхание становится горячее с каждым сантиметром. Как его пальцы сжимают мои бёдра — уже не нежно, а крепко. Как он сам теряет контроль так же, как я.

— Ты пахнешь, — сказал он. Голос сорвался. — Боже, как ты пахнешь.

Я не знала, чем я пахну. Но я знала, что он чувствует это — мой запах, моё возбуждение, мою готовность. И это сводило его с ума так же, как меня сводил с ума его голос, его руки, его губы, которые всё ближе к тому месту, где я уже не просто хотела — я требовала. Я чувствовала, как влага пропитывает кружево насквозь, как ткань прилипает к телу, и стыда не было. Только жажда. Только он.

Я положила руки ему на голову. Запустила пальцы в его волосы. Сильнее. Потянула. Он издал звук — низкий, горловой, от которого у меня всё внутри сжалось и разжалось одновременно. Я почувствовала, как между ног стало влажно, горячо, невыносимо. Как всё там пульсирует в ожидании.

— Пожалуйста, — повторила я. Уже не просьба. Требование. Мой голос дрожал, срывался, в нём было что-то, чего я никогда в себе не слышала. Мольба. Животная. Первобытная. Та, которой не учат в институтах и не обсуждают на переговорах.

Он поднял глаза. В них было то самое — бездна, которая узнала свою бездну. И рухнула в неё без остатка.

— Стелла, — сказал он. Моё имя, которое я ненавидела. Он произнёс его медленно, по слогам, как будто пробовал на вкус.

А потом его язык нашёл мой клитор раньше, чем он меня поцеловал.

Я была не против. Я направляла его голову, я раздвигала ноги, я хотела его.

Это было дико, абсурдно, аномально, но я знала, что это правильно. Это было самое правильное из того, что я знала.

Я так хотела его, и было невозможно куда-то ехать. Я раздевала его с жадностью, я целовала его с жадностью. Я повела его к дивану с жадностью.

И когда он вошёл в меня, я увидела звёзды.


— Какой ужас, — прошептал Зевс, наблюдая за ними в камеру. — Какой ужас…

Он так долго наблюдал за ней, зная, что это Она. И не распознал Его, второго.

А теперь было поздно. Больше не было сил ни на этом свете, ни на остальных существующих, чтобы эти двое расцепили руки.

Он молча наблюдал за ними.

Он знал, что это конец.

Это начало.

Эпилог

Прошёл год. Или тысяча лет. Я перестала различать.

Говорят, время лечит. Врут. Время — это просто ещё одна форма разделения, которую придумали боги, чтобы мы не поняли, что всё уже случилось. В ту секунду, когда его пальцы сомкнулись с моими в «Олимпе», время кончилось. То, что было потом — дни, недели, месяцы — просто эхо. Отголосок того взрыва. Мы живём в этой оглушённости, и иногда мне кажется, что я слышу, как трещина в ткани бытия всё ещё звенит. Тонко. Надрывно. Как струна, которая не может замолчать.

Я живу у него.

Это случилось не сразу. Сначала были гостиницы, съёмные квартиры, тайные встречи. Мы боялись, что если проснёмся в одной постели два дня подряд, боги заметят и снова что-нибудь сломают. Но боги молчали. Я думаю, они просто отвернулись. Не в силах смотреть.

А потом я собрала чемодан. Один. Взяла только книги, парфюм и кружку, из которой пью зелёный чай. Всё остальное осталось там. В той жизни.

Муж — бывший муж — остался в нашей квартире. С детьми.

Дочь перестала мне звонить. Сын отвечает на сообщения односложно. Они ждут. Ждут, что мать одумается. Что это пройдёт. Что я вернусь и скажу: «Это был кризис среднего возраста, простите». Я знаю этот взгляд. Я сама так смотрела на брата мужа, когда он уходил к своей циркачке.

Теперь я знаю, что он чувствовал.

Ленка Филимонова приезжала ко мне один раз. Смотрела на Егора, на меня, на нашу жизнь. Потом сказала: «Ты похожа на человека, который выиграл в лотерею и боится, что билет украдут». Я засмеялась. Она не поняла, чему я смеюсь. Я смеялась потому, что она не знает главного: лотереи не существует. Есть только встреча. И всё, что было до неё — только дорога.

Витамин уволил меня. Сказал: «Ты баба с приветом, Стелла. Иди, лечись». Я не обиделась. Я даже спасибо ему сказала. Он так и не понял, за что.

Теперь я работаю в SupportUs. Мы делаем приложение, которое помогает людям не чувствовать себя одинокими. Ирония судьбы — я никогда не была так не одинока, как сейчас. Я никогда не была так цела. Я обрела абсолютную совершенную целостность. Я дошла. Я достигла дзена. Великий экстаз.

Иногда я просыпаюсь ночью и смотрю на него. Он спит, и в лунном свете его лицо кажется высеченным из камня. Древним. Я кладу руку ему на грудь и чувствую, как его сердце бьётся в такт моему. Мы дышим вместе. Мы до сих пор не научились дышать порознь. Когда он выходит из комнаты, моя грудная клетка сжимается. Это не метафора. Это физика. Две половины одной души не могут существовать на расстоянии. Боги не учли этого, когда делили. Они думали, что создали вечную тоску. А они создали вечную зависимость. Я зависима от его дыхания. Я зависима от того, как его пальцы переплетаются с моими. Я зависима от его голоса, когда он говорит моё имя — то самое, которое я ненавидела. Стелла. Из его уст это звучит не как имя. Это звучит как «вернись». Как будто я всё ещё где-то там, в той жизни, и он зовёт меня обратно.

Я вернулась.

Но цена была. Дети не приходят. Не звонят. Они ждут. Ждут, что я очнусь от этого безумия и вернусь в свою клетку. Иногда я еду к школе, паркуюсь напротив и смотрю, как они выходят. Сын стал выше. Дочь всё так же поправляет волосы. Они не знают, что я здесь. Я не выхожу. Я смотрю и плачу. Потом еду домой. К нему. И он обнимает меня, и я плачу в его плечо, и он ничего не говорит. Потому что говорить нечего. Он знает. Он тоже заплатил свою цену. Просто по другим счетам.

Иногда я боюсь. Не его. Не себя. А того, что это всё — сон. Что я сейчас открою глаза, а рядом будет муж, за стеной будут дети, на столе — недопитый зелёный чай. И никакой книги. Никакого Егора. Никакого «Олимпа». И я снова буду хорошей послушной Стеллой, которая делает то, что положено.

Но потом он открывает глаза. Улыбается. Одними глазами. И говорит: «Ты опять не спишь». И я понимаю, что это не сон. Потому что даже боги не смогли бы придумать такую жестокую шутку.

Я думала, что после воссоединения мы станем одной душой, как в книге. Но нет. Мы так и остались двумя половинами. Только теперь мы не ищем друг друга. Мы просто живём. Ссоримся из-за немытой посуды. Смотрим сериалы. Пьём зелёный чай — он тоже бросил кофе, говорит, что я плохо на него влияю.

Но иногда, посреди обычного вечера, он смотрит на меня так, будто видит впервые. И я понимаю: он помнит. Помнит ту душу, которая прогневала богов. Помнит тысячу лет разлуки. Помнит, как нас швырнуло друг в друга через пробки и кофе, через скандалы и ипотеку, через всю эту бесконечную, ненужную жизнь, которая была только дорогой.

Я знаю, что боги ждут, когда мы разожмём руки. Чтобы сказать: «Мы же говорили. Ничего вечного не бывает».

Но мы не разжимаем.

И не разожмём.

Даже когда дети вырастут и простят. Даже когда мой муж женится на другой. Даже когда я перестану плакать по ночам. Даже когда от нас останутся только имена на пожелтевших страницах книги, которую кто-то купит в аэропорту, потому что забыл свой киндл дома.

Мы будем там. В каждой строчке. В каждой встрече, которая случается наперекор всему. В каждой женщине, которая садится в машину, слушает дикий фонк, толкает дверь переговорной и встречает Его. Мы будем в её ужасе. В её смелости. В её падении. В её падении, которое оказалось полётом.

Потому что мы — это не история.

Мы — это трещина в ткани бытия, которую боги так и не смогли залатать.

А трещина всё ширится. И однажды — я знаю — через неё хлынет свет. Такой, что боги зажмурятся. А мы — мы уже привыкли. Мы живём в этом свете. Мы сами стали этим светом.

Я закрываю глаза. Он рядом. Его рука на моей. Я чувствую, как наши пальцы переплетаются. Триста вольт. До сих пор.

За окном серая мгла. Но мне не холодно.

Потому что я вернулась.

Потому что он ждал.

Потому что мы — одно.

И нам плевать на их суд.

Великое слияние. Великий экстаз.

---