Дурное настроение

Эпиграф: «Меня охватила грусть перед дальней дорогой. Не правда ли, мессир, она вполне естественна, даже тогда, когда человек знает, что в конце этой дороги его ждет счастье?» — Михаил Булгаков.


Дурное настроение (Весна в мегаполисе)
               
Ранняя весна – худшее время года, тем паче в Городе. Там, где грунт не покрыт асфальтом,  лежит грязный до омерзения, просевший снег, вызывающий прямые ассоциации со рвотными массами: всё, чем в прошедшую зиму мы «кормили» свои улицы, скверы, площади и газоны, Город прятал в себе под толстыми сугробами снега, как разнообразные закуски прячутся за пухлыми губами гуляки на бесшабашной ночной попойке. Но, вот, пригрело Солнышко, ещё не жаркое, не злое, лишь слегка пробегающее лучами по ландшафту, – как музыкант, разминающий руки перед концертом, пробегает пальцами по клавишам, лишь обозначая касание чувствительных подушечек к нежным, теплым поверхностям слоновой кости, чтобы не растратить преждевременно силу и чувство, – однако и этого символического прикосновения Света к лицемерной белизне покровов грязной изнанки бытия достаточно для полного обнажения её неприглядной сути. Вот и наш гуляка, заснувший глубокой ночью, рухнув лицом в ласковые недра салата, просыпается нынче поутру в смрадных извержениях своего ненасытного чрева и, как говорится, по когтю льва (Ex ungue leonem pingere, лат.), познает по участи прекрасной накануне снеди своё неминуемое завтра.
 
Ну, да ладно. Оставим обочины, газоны и скверы освобождаться от остатков снежного месива, и выйдем на твердый, так сказать, берег. И что же мы там обрящем? Не лучше обстоят дела и с магистральной частью дорог, и с тротуарами, и проездами между домов, и с мало посещаемыми приличной публикой закоулками. Повсюду испражнения мегаполиса. Проспекты скрываются в клубах серой пыли, – измолоченной до размеров атома смеси песка, соли, металла, резины и органических отходов жизнедеятельности горожан, – взметаемой до верхних этажей нависающих над улицами домов колесами несчетного количества автомобилей, несущихся по всем направлениям днём и ночью семь дней в неделю. Тротуары и пешеходные дорожки украшены барханами высыпанного на них за зиму азиатскими дворниками песка (видимо по причине их томящей, сосущей глаз ностальгии по родному пейзажу), щедро сдобренного фекалиями разномастной домашней твари, в основном питающейся ныне злаками, которые дают по причине несоответствия бюджетного рациона потребностям плотоядных иждивенцев обильные испражнения. А газоны и скверики забиты до самого верха чахлого кустарника разноцветными весёлыми останками пластиковой упаковки, представленной в широком ассортименте всех возможных артикулов.
 
И вот, вчерашним вечером, около пяти пополудни, доведённый до утраты здравомыслия укорами маменьки в ильямуромском сидении на диване с компьютером (и в немалой степени двумя, прописанными в эпикризе, километрами ежедневной прогулки), я оторвал свой широкий зад от заботливых объятий мягкой мебели и опрометчиво вышел из надежных стен нашего жилища в непредсказуемо опасный хаос и безграничный простор внешнего мiра, расположенного на улице Бекотова и прилегающих к ней задворках. Мужественно проследовав до ближайшего магазина, я укрылся на его территории как Джулиан Ассанж в посольстве Эквадора или как Эдвард Сноуден в аэропорту Шереметьево. Приведя в некоторое спокойствие расстроенные опасным путешествием нервы, я сделал запас чешского пива (на случай, если мне всё же посчастливится вернуться когда-нибудь домой) и, стиснув зубы (или то, что там ещё можно стиснуть), шагнул в темнеющее неведомое, простиравшее свои хищные недра за порогом гостеприимного лабаза. 
 
Бесконечно долго я брёл по втоптанным в разбитый асфальт окуркам и тетрапакам, глотая ядовитый перегар транспортного выхлопа, – множество измученных владельцами авто не обретают покоя даже в воскресный вечер, – и собирая на пересохшую кожу и раздраженную слизистую токсичную аллергическую пыль, висящую над недреманной магистралью сумеречным призраком. Добрался, слабея от усталости и стресса, до Моховой (а это, доложу я вам, ни много ни мало, а две автобусных остановки) и, не выдержав бешеной нагрузки, свернул влево, к садам, в надежде на передышку и отсутствие парноколесной твари. Не тут-то было. Узкие поперечные и продольные проезды между домов оказались плотно забиты стальными коробками спящих седанов, купе, универсалов, кроссоверов и даже дольнобойных трудяг-трейлеров. Их корпуса, когда-то имевшие индивидуальные цветовые различия (цветовую дифференциацию, респект Георгию Данелия), ныне все были одного, универсального грязно-серого цвета – цвета высохшей дорожной жижи, и напоминали кладбище слонов (которое я способен вообразить, но никогда, хвала Всевышнему, не видел). За отсутствием пешеходной части, идти пришлось по узкой полоске проезжей, оставленной для себе подобных их припаркованными собратьям по рулю и бамперу. Эти-то – им подобные – и грозили поминутно моей безопасности и самой жизни, неслышно подкрадываясь со спины на своих влажно шуршащих по жирному месиву шинах. И если я беспечно продолжал их не замечать, поглощенный тяжёлыми басами индустриальных ритмов, звучавших в моих Sennheiser’ах, они коварно взрёвывали мне в затылок своими электрическими глотками, так что я чуть с ног не валился от неожиданности.
 
Прискучив этим наглым эпатажем мирных (в моём лице) обывателей, я снова выбрался на главную улицу и устремился, окрыляемый приятными предвкушениями, к дому. В сторону площади Советской дорога идёт под гору, и я летел, почуяв горький дым отечества, совсем не так, как классическая лошадка небезызвестного крестьянина, кое-как взбиравшаяся по заснеженной дороге в гору. Под моей дугой звенели радостные гоголевские колокольца, я раздувал ноздри и цокал копытами. И не зря. Вот уж и околица, и родной подъезд, пыльная лестница, встречающая дежурной одышкой, и приветливая железная дверь, за которой глухо вздыхает ещё не успевший остыть после моего безрассудного ухода диван, и большая стеклянная – советская, пол-литровая – кружка, в которую я лью пенистое тёмное пиво.
 
Слава Богу! Слава Богу, я дома. Вечность скитаний безумного часа позади, и до завтрашнего вечера мне можно ни о чём не беспокоиться. Ну, а завтрашний, как говорит Слово, сам о себе позаботится. Жив буду, доберусь до Храма, а там тоже, спасибо добрым людям, есть диванчик, на который можно бросить свои ленивые кости и приклонить к подушке лысеющую главу.

10.04.2017, понедельник Страстной седмицы