Последняя спичка

Разжимают свои обессилившие руки осенние разноцветные листья в писательском саду и падают на сырую землю. Снег посыпал белой крупою не только тропинку к  внутреннему дворику, но и густо насыпал холодной крупы на скамейку, под обнаженным кленом, где много было поймано острым пером образов и смыслов, вечно стремящихся исчезнуть в потоке кратковременной жизни.


— Кому-нибудь еще зябко? — или только мне, — поперхнувшись буквой, проговорил почерк. 
Глухое эхо разлетелось по комнате. Он лежал вот уже несколько месяцев на листе бумаги, аккуратно написанный выверенной рукой.

— Мне тоже холодно, — звякнуло струной фортепиано. — Хоть бы крышку закрыли, а то оставили с открытым ртом… Я слышала, пианисты говорили, что это ужасно вредно для голоса. Мне кажется, еще немного, и мои струны начнут ржаветь из-за сырости.

— И нам холодно, и нам! — откликнулись углы комнаты. — Вы абсолютно правы, нужно что-то срочно предпринимать. Еще пару месяцев — и наша кожа-обои начнут отслаиваться и вздуются.

— Мне кажется или на самом деле камни летят в мою сторону? — хоркнув по-стариковски сажей, проговорил баритоном камин.

— Нет, вам не кажется, это именно так! — крутанула единственная пуговица на плаще. — С тех пор как мастер пропал, все пришло в запустение. Раньше он топил камин каждый день…

— Осмелюсь возразить… — начал вышарканный годами использования стул, стоящий возле окна. — Зимой топили — дважды, а то и трижды, осенью и весной — раз в день, летом — проветривания. …


— Общего положения дел это совершенно не меняет. Часы прежде чем остановиться шепнули мне, что хозяин погиб на дуэли, но разве можно верить, если прижизни они всегда спешили? В доме вот уж с месяц никто не живет, наступает зима, и это факт, — с грустью произнес почерк. — Если мы ничего не предпримем, то умрем вместе медленной и мучительной смертью.

— Вот это новость! — закричали сестрицы-углы. — Что же ты молчал раньше? Почему ты нам ничего не говорил?

— Я соблюдал традицию… Хозяин написал завещание, а завещания при жизни не читаются.

— Как это романтично, наверное, умереть в рассвете лет из-за женщины… — сказала пуговка.

— Ничего в этом прекрасного нет, мог бы еще жить да жить, созерцать природу, думать, мечтать, сомневаться, ну и, конечно, писать… — говорил стул.

— Вы правы, что большинство женщин не стоят того, чтобы ради них идти на дуэль… , — кряхтел оживившийся камин. — Я повидал много их на своем веку. Все одинаково хорошо трещат, когда они молоды и сыры, горят и греют, когда они подсохли и вошли в возраст, и ни от одной не было толку, когда она была стара и трухлява.

— Какое философское умозаключение вы сделали, дорогой друг камин, — промолвил почерк. — Если бы литератор не исписал бумажку, я бы непременно записал.

— Что же нам сейчас делать? Как нам жить? — звякнуло секундой фортепиано. — Понимаете ли вы весь абсурд и трагизм нашего положения?

— Все, что нам нужно, — это тепло. И до тех пор, пока будет тепло, наша жизнь будет продолжаться, — заключил, будто подчеркнул главное, почерк.

— Мне не важно, будет тепло или нет, мое состояние не зависит от температуры окружающего мира. Лучше расскажите, что вы знаете о ней, ради которой он лишился жизни!

— Если твой плащ начнет попахивать, веселость твоя улетучится, — кашлянул камин. — Мне тоже необходимо тепло, иначе все мои швы от сырости будут расходиться. Я рожден, чтобы греть, а в холоде прозябать — забавы мало. Дрова во мне уже наложены. Береста чуть отсырела, но должна схватить огонек. Где же нам его найти?

— Спички! Спички! — вдруг закричали углы. — Где вы?

На полочке над камином затрясся коробок, а потом вдруг открылся, и из него высунулась маленькая спичечка и очень скромно сказала:

— Никаких спичек тут нет. Я давным-давно осталась одна, — и опять захлопнула коробок, будто спрятавшись от действительности.

— Ну и с одной спички вполне можно растопить костерок, — заметил философ-почерк. — Потом бы мы могли жертвовать книгами. Их у нас целая библиотека. Видите, у большинства нет собственного голоса, стиля. Зачем их жалеть? Можно сжигать страничку за страничкой… Так мы проживем долгую жизнь…

— Вот так раз! — захорохорился стул. — Кто же будет решать, какая страничка пойдет в пасть на съедение камину первая, какая вторая? Не вы ли? Все должно быть учтено, продумано.

— Зря вы так, — вздыхал почерк. — Страница черновика, брошенная в огонь, не умирает, она согревает тех, кто пишет начисто.

— Может, вас и кинуть в топку? Ха-ах-ха… Мне лично не жалко писанины… может, начнем с завещания? — крутанула шутку пуговица.

— Спичка! Спичка! — опять закричали углы. — Покажись, пожалуйста!

— Я не хочу, — пропищала спичка из коробка. — Вы понимаете, что если я чиркнусь о коробку и загорюсь, это будет моя последняя минута… Я хочу жить!

— Маленькая гадина! — фыркнул старый камин. — Как же ты не понимаешь, что гореть — это наш долг.

— Да! — высунувшись из коробка, крикнула спичинка. — Только для вас это гореть, а для меня — сгореть! Разница колоссальная — целая жизнь!

— Да, но твоя минута будет ярче всей моей жизни. Мы тебя никогда не забудем…

— Ха-ха! Как смешно, — залилась звонким смехом пуговичка. — Могу уверить, что они будут вас помнить ровно столько, сколько будете гореть; потухнете — и вас скинут на свалку истории… как и прочую золу…

— Слабый аргумент, — прервал ее философ-почерк. — Вы должны сделать это даже не ради нас, а ради себя самой. Вы — единственная, кто может спасти наше общество. Мы прославим вас в веках! Разве не стоит минута того, чтобы жить вечно?

— Вы просто делаете зло! — кричала спичка. — Вы толкаете меня на самоубийство!

— Послушайте! Послушайте! — прервали ее углы комнаты. — Мы обещаем нарисовать тебя на обоях после твоей смерти… Неужели этого мало?

— Да зачем мне это, если я все равно это никогда не увижу.

— А я… — глубоким терцовым голосом добавляло фортепиано. — Я обещаю вам, что посвящу вам следующий вальс Шопена cis-moll. Он всегда будет начинаться с грусти, но в середине у него есть миг такого огня, как у тебя… милая наша сестра… Спасительница…

— Вы знаете, мне не жалко себя! В самом деле… Что ценнее — мгновение или вечность?

Спичинка вышла из коробка и, поклонившись обитателям комнаты, чиркнулась головой о коробок, загорелась и бросилась в камин, в самую гущу дров. В комнате запахло серой.

Все с нетерпением взирали на происходящее. Отсыревшая береста затрещала и вдруг пыхнула. Огонь садится и играет. Огонь объял бересту.

Комната тут же наполнилась радостными возгласами и смехом!

— Ура! — кричали они. — Жизнь! Тепло!

Огонь начал облизывать дровешки со всех сторон, затем крепко объял их, и костер в камине разгорелся.

Все тут же забыли спичинку.

Камин радостно гудел, как кипящий самовар на масленицу, фортепиано хлопала крышкой и брякала мажорные аккорды, почерк пихал буквы между строк, стул приплясывал на своих точёных ножках, углы комнаты хлопали оторвавшимися концами обоев, а пуговица так дергалась на ниточке, что оборвала ее и упала на пол…

Посреди веселья кто-то вставил в дверную скважину ключ и повернул замок. Дверь распахнулась. Обитатели комнаты смолкли. К себе в дом вошел хозяин.

Средних лет литератор, но уже с сединой, прошел к своему письменному столу. Он скомкомкал завещание и, глубоко вдохнув, проследовал к фортепиано… и, закрыв глаза, заиграл.

Первые аккорды… Мелодия незнакома, но кажется, что вещи узнают ее. Может быть, это то, что литератор слышал внутри себя там, на краю, смотря смерти в лицо? Хозяин играл, а огонь в камине танцевал, и в его отблесках то и дело мелькал крошечный силуэт — будто спичка всё ещё была там, согревая всех своим последним мгновением. Тепло перемешивалось с порхающей музыкой, комната и обитатели впитывали их в себя, наполняясь новой жизнью, которую не изобразить на обоях, не прославить, а возможно лишь только почувствовать.