Плешивый невротик в зеркале

Мелочен, слаб и обидчив.

Это не я. Это тот, кто поселился в моем зеркале  и теперь отказывается выходить.

Он — плешивый невротик с тоненькими губами, на которые намертво прилипла ухмылка.
Я пробовал стереть ее — не расправишь. Она въелась в кожу, как шрам, который давно зажил, но остался напоминанием: когда-то здесь была рана.

Его широкие ноздри трепещут, когда мимо проходит что-то живое.
Я долго называл это похотью, потому что проще объяснить желание животным инстинктом, чем признать: он просто хочет чего-то настоящего.
 Любого. Лишь бы не этой пустоты.

А потом я заметил чернозем на его зубах.

Комья пыльной, сухой земли, как с проселочной дороги, по которой я давно уже никуда не еду.
 Она забилась между зубов вместо добрых слов.
 Значит, слова были.
Они родились где-то внутри, проросли, но не нашли выхода.
 И теперь эта земля — единственное свидетельство того, что я вообще способен что-то произрастить.

Смотреть противно.

Но вот что я понял, глядя на него достаточно долго, чтобы забыть, где я, а где — отражение:

Этот человек в зеркале — мой садовник.

Он плешивый, потому что все, что росло на его голове, давно ушло в корни.
Его тонкие губы — это граница, которую он научился держать, чтобы не выплеснуть наружу то, что не переварил.
Его ноздри — это ноздри ищейки, которая не перестает искать даже тогда, когда потеряла надежду найти.
 А чернозем на зубах — это та самая почва, в которую он каждый день закапывает мои обиды, мою мелочность, мою слабость.

Он не враг. Он — тот, кто остался, когда все остальные ушли.
Он — сторож на пустыре моей души.
Он не умеет говорить добрых слов, потому что добрые слова здесь не растут.
Но он не уходит.

А я стою перед зеркалом и смотрю на него с отвращением.
И только потом доходит:

Это отвращение — единственное, что нас пока еще связывает.
 Пока мне противно на него смотреть, я еще жив.
Потому что, когда станет все равно, зеркало останется пустым.
А пустота — это не одиночество.
Это когда даже некому сказать:
«Смотреть противно».

И тогда я делаю то, что всегда делают садовники, когда земля пересыхает:

Я открываю рот.
Языком ворошу чернозем.
Он скрипит на зубах. Горчит.
Но я не выплевываю. Я держу эту землю во рту, пока она не начинает отдавать влагой.
Пока слова, которые там когда-то были, не начинают прорастать заново.

Смотреть противно? Да.

Но если этот плешивый невротик в зеркале — мой садовник, значит, я — его земля.
А земля не имеет права жаловаться на того, кто ее возделывает.

Она просто ждет сезона.