Медицина у трона. Часть 4

Страницы истории придворной медицины в России.
Царствование императора Николая I (1825-1855)


Учреждение Придворной медицинской части

       Время правления Николая I стало периодом предельной централизации всей бюрократической системы государственной власти и управления, которая, по мысли императора, должна была действовать с той же стройностью и дисциплиной, как хорошая армия, представлявшаяся ему идеальным образцом для устройства всего общества. «Я смотрю на человеческую жизнь, - говорил Николай I, - только как на службу, так как каждый служит».

       Сам Николай Павлович, по свидетельствам современников, проводил за работой до восемнадцати часов в сутки, вставал на заре и работал до поздней ночи. При этом он проявлял неприхотливость в быту, предпочитая спать на походной кровати, укрывшись шинелью, был умерен в еде и почти не употреблял спиртного. Фрейлина А. Ф. Тютчева в своих мемуарах писала, что император «чистосердечно и искренне верил, что в состоянии все видеть своими глазами, все слышать своими ушами, все регламентировать по своему разумению, все преобразовывать своею волею».

       В числе первых преобразований было создание Министерства Императорского Двора. 22 августа 1826 года Николай I назначил князя Петра Михайловича Волконского министром императорского двора, подчинив его управлению все части придворного ведомства.

       Личная неприхотливость императора не помешала ему иметь один из самых блистательных и роскошных дворов Европы. Пышность и торжественность дворцовых праздников были для Николая I важнейшей составной частью образа великой монархии. И действительно, во внешнем блеске русский двор не имел себе равных в мире. Маркиз А. де Кюстин, побывавший в России в 1839 году, писал о своих впечатлениях: «… Я не припомню ни одного торжественного раута, который по богатству драгоценностей, нарядов, разнообразию и роскоши мундиров, по величию и гармонии общего ансамбля мог сравниться с праздником, данным императором в день свадьбы своей дочери в Зимнем дворце».

       Примечательно, что красочность и живописность придворных церемоний во многом создавалось не только богатством украшений дам, но и блеском мундиров мужчин. Пытаясь создать общество по армейскому образцу, Николай I тщательно вникал во все, что касалось мундиров, формы, чинов, входя во все мелочи. Он считал необходимым самому определять отличия мундиров по ведомствам, цвет обшлагов и воротников, количество и расположение шитья и т. д.

       11 марта 1831 года было утверждено «Положение о мундирах чиновников Министерства Императорского Двора» и «Расписание чинов Министерства Императорского Двора для разделения шитья на мундирах по разрядам, сообразно должности». Все придворные чины, в том числе и медицинские, были разделены на десять разрядов, каждый из которых различался количеством золотого шитья на мундирах. Мундир был из темно-зеленого сукна с красным стоячим воротником и красными обшлагами.
       Согласно расписанию 1831 года лейб-медики были отнесены к 5 разряду и имели полное шитье на воротнике и обшлагах; лейб-хирурги, акушер, лейб-окулист и главный придворный аптекарь относились к 6 разряду и имели половинное шитье на воротнике и обшлагах. К соответствующим разрядам были отнесены и другие категории придворных врачей. Таким образом, количество и место расположения золотого шитья на мундирах определяли ступень, занимавшуюся чиновником в придворной иерархии.

       Все это, однако, относилось к парадным мундирам. Для повседневного ношения всем чинам императорского двора предписывалось иметь мундирный фрак из темно-зеленого сукна с отложным бархатным воротником и золочеными пуговицами с изображением вензеля императора под короною. Именно в таком придворном фраке изображен Н. Ф. Арендт на известном портрете.

       Введением новых мундиров и разрядов по ним не ограничивались изменения в этот период в придворной медицинской службе. С учреждением Министерства императорского двора происходит ее постепенная реорганизация. Как уже отмечалось, к концу царствования Александра I придворный медицинский штат значительно увеличился и насчитывал к 1826 году более трех десятков врачей. Только лейб-медиков было 17 человек. В 1833 году было проведено значительное сокращение придворного штата, в том числе и врачебного. Количество лейб-медиков было сокращено до 10 человек, лейб-хирургов – с 6 до 4 человек. Сокращены были и другие категории придворных врачей.

       С самого начала формирования структуры Министерства Императорского Двора предполагалось создание единой медицинской службы. В упоминавшемся «Расписании чинов…» 1831 года уже предусматривалась должность Управляющего Придворной медицинской частью с отнесением к 4 разряду по мундирам. Однако окончательное оформление медицинской службы в структуре министерства затянулось еще на долгие двенадцать лет.

       Лишь 1 января 1843 года Николай I утвердил разработанное              Я. В. Виллие «Положение о придворной медицинской части».  Согласно этому Положению, Придворная медицинская часть была «общим установлением» (самостоятельным подразделением) Министерства Императорского Двора. Ее руководителем в звании Управляющего назначался один из лейб-медиков, подчинявшийся непосредственно министру. Первым управляющим Придворной медицинской частью с 1843 по 1854 год был Яков Васильевич Виллие.

      Основу Придворной медицинской части составлял «Медицинский штат Высочайшего Двора», также утвержденный 1 января 1843 года. Он состоял из 5 лейб-медиков, лейб-акушера, 2 лейб-хирургов и лейб-окулиста, а также 13 гоф-медиков, гоф-акушера, дантиста, 17 лекарских помощников, 4 повивальных бабок и костоправа. Таким образом, с введением этого штата были упразднены существовавшие ранее должности придворных докторов и гоф-хирургов.  В штат придворной аптеки входили старший и младший аптекари, 2 старших и 4 младших аптекарских помощника и 4 служителя.

       Помимо придворного медицинского штата в систему медицинской службы Министерства Императорского Двора входили и врачи, состоявшие при подведомственных министерству учреждениях: при собственном Его Императорского Величества дворце, при Царскосельском, Петергофском и Гатчинском дворцовых управлениях; при Придворной Конюшенной конторе; врачи Царскосельской больницы с богадельней, Петергофского дворцового лазарета, Гатчинского городового госпиталя; медики по ведомству Дирекции императорских петербургских и московских театров; врачи при императорских фарфоровом и стеклянном заводах, шпалерной мануфактуре, фаянсовой фабрике и других. Все они в медицинском отношении подчинялись управляющему Придворной медицинской частью.

       Определенной автономией в части подбора кадров врачей и других медицинских работников пользовалась Московская дворцовая контора. Более 15 лет врачом Московской дворцовой конторы и Дирекции московских императорских театров был отец жены Л. Н. Толстого Андрей Евстафьевич Берс.

       Самостоятельной частью медицинской службы Министерства Императорского Двора была медицинская часть удельного ведомства во главе с медиком Департамента уделов, включавшая в себя врачей при удельных конторах и подведомственных департаменту ведомствах. Полностью самостоятельными от Придворной медицинской части были также медики при Кабинете Его Величества, Капитуле российских императорских и царских орденов и Императорской Академии художеств, а также врачи, состоявшие при членах императорской фамилии.

       Таким образом, в 1843 году при императорском дворе вновь была восстановлена самостоятельная медицинская служба, основой которой была Придворная медицинская часть, объединявшая врачебный и фармацевтический штат двора и обслуживавших его учреждений. Она входила в состав Министерства Императорского Двора и, по сути, являлась ведомственной медицинской структурой.

       Ведомственная медицина в России была, отнюдь, не явлением двадцатого века. Она получила довольно широкое распространение с начала века девятнадцатого. Ликвидация Медицинской коллегии привела к децентрализации руководства российской медициной. Медицинский департамент Министерства внутренних дел не стал единым органом управления гражданской медициной. Помимо придворной медицины свою медицинскую службу имели горное и почтовое ведомства, Министерство путей сообщения. Свои врачи были при Сенате и Синоде, при других правительственных учреждениях и даже, например, при Госкомиссии по погашению долгов.

       Вплоть до 1918 года в России не было министерства здравоохранения. Учрежденное в сентябре 1916 года Главное управление государственного здравоохранения фактически не успело развернуть свою работу. Функции единого методического и координирующего органа выполнял Медицинский совет МВД, в состав которого входили и руководители крупных ведомственных медицинских служб.  Медицинский совет рассматривал проекты законов и других нормативных и методических документов в области здравоохранения.

      Основным нормативным документом был Устав Врачебный, входивший в Свод Законов Российской Империи и включавший в качестве специальной главы Положение о Придворной медицинской части. Вся врачебная деятельность придворных медиков осуществлялась в соответствии с основными требованиями Устава. Это было закреплено и в положении о Министерстве Императорского Двора, где указывалось, что «состав, предметы и образ действия управления Придворной медицинской частью определяются в Уставе Врачебном». В этом отражалась суть придворной медицины как составной части медицины общероссийской, а также двойственное ее подчинение: в организационно-административном плане – министру императорского двора, в медицинском – общим законам и рекомендациям, определявшимся Медицинским советом МВД.


Организация деятельности Придворной медицинской части

          С образованием Придворной медицинской части на нее был возложен особый надзор за санитарным состоянием дворцов, дворцовых городов – Царского Села, Петергофа и Гатчины и других мест пребывания императорской семьи, а также оказание медицинской помощи придворным чинам и служителям и всем лицам, служившим по Министерству Императорского Двора.

        Общее наблюдение за всеми медицинскими и санитарными мероприятиями осуществлял Управляющий Придворной медицинской частью. Он обязан был постоянно контролировать своевременность оказания медицинской помощи заболевшим придворным чинам и сам ход их лечения; проверять все подведомственные министерству лечебные учреждения, обращая внимание на содержание больных и качество их лечения. При появлении инфекционных заболеваний Управляющий должен был принимать экстренные меры в соответствии с правилами медицинской полиции и требованиями Карантинного устава.

        Неотложная медицинская помощь непосредственно в Зимнем дворце и других местах пребывания императорского двора оказывалась четырьмя дежурными гоф-медиками, которые круглосуточно посменно находились в специальной дежурной комнате. Дежурные гоф-медики должны были иметь при себе кровопускательный инструмент и карманный хирургический набор. Кроме того, в дежурной комнате находились и другие принадлежности для оказания первой медицинской помощи.

        После оказания первоначальной помощи заболевшим придворным дежурный гоф-медик, в зависимости от заболевания, направлял их в придворную больницу или по месту жительства с обязательным извещением о том, какая первая помощь была оказана больному. Обо всех важнейших случаях, потребовавших врачебного вмешательства, дежурный гоф-медик обязан был сообщать управляющему Придворной медицинской частью и Придворной конторе, а в чрезвычайных случаях – министру императорского двора.

        При организации деятельности Придворной медицинской части был сохранен и упорядочен существовавший с 1825 года территориальный принцип организации медицинской помощи на дому. Только вместо семи придворных врачебных округов было образовано восемь. За каждым из них был закреплен постоянный врач в звании окружного гоф-медика, проживавшего на территории округа. Он обязан был оказывать медицинскую помощь всем проживавшим в округе придворным чинам и членам их семей и должен был «являться по вызову немедленно и в любое время». В сложных и сомнительных случаях окружные гоф-медики могли приглашать для консультаций кого-либо из лейб-медиков или лейб-хирургов.

       Как при дежурных, так и при окружных гоф-медиках состояли лекарские помощники. При некоторых гоф-медиках, в зависимости от обширности округа и количества проживавших в нем придворных чинов и служителей, назначалось по два лекарских помощника. Они также должны были проживать на территории округа, осуществлять уход за больными и выполнять необходимые лечебные процедуры по предписаниям врачей. В их обязанности входило и прививание предохранительной оспы детям придворных чинов и служителей.

       При необходимости оказания специализированной медицинской помощи гоф-медики могли приглашать к больным гоф-акушера, дантиста или костоправа. Оказание акушерской помощи возлагалось на повивальных бабок, распределявшихся по округам по одной на два округа. Они находились в ведении гоф-акушера, который был обязан и сам оказывать помощь в сложных случаях, когда помощи повивальной бабки было недостаточно. Обязанностью придворного костоправа было оказание первой помощи при вывихах и переломах, а также дальнейшее лечение под надзором придворных врачей.

      В случаях продолжительной болезни, требовавшей тщательного и непрерывного ухода, или если обстановка в доме не могла содействовать успешному лечению, то больному в звании не выше камер-лакея могло быть предложено направиться на стационарное лечение в придворный госпиталь. При этом врач был обязан вместе с больным направить в госпиталь специальный билет, в котором указывались чин или звание больного, фамилия, имя и отчество, род болезни и меры, предпринимавшиеся для его лечения.

       При отказе больного от госпитализации окружной гоф-медик не обязан был посещать его более трех дней. Если больной и после этого отказывался от стационарного лечения, то гоф-медик сообщал об этом управляющему Придворной медицинской частью и в Придворную контору и прекращал посещение больного. В случае, если гоф-медик продолжал добровольно лечить больного, то обязан был «лечить его до самого окончания болезни, а не посылать его в госпиталь совершенно изнемогшего и к смерти близкого, ибо за сие подвергнется он строгому взысканию».

        Жен и детей придворных чинов и служителей окружной медик должен был лечить на их квартирах. Правда, жены и дети придворных служителей с их согласия и в необходимых случаях могли быть направлены для стационарного лечения в городские больницы. Позже, в августе 1865 года, по повелению императора Александра II право бесплатного лечения в Придворном госпитале было предоставлено всем членам семей лиц, служивших в придворном ведомстве.  Однако придворных чинов в звании выше камер-лакея окружные врачи были обязаны лечить только на дому.

        Значительная часть придворных чиновников и служителей проживала в дворцовых городах Царском Селе, Петергофе и Гатчине.  Их медицинское обслуживание осуществлялось врачами, состоявшими при соответствующих дворцовых правлениях. Для стационарного лечения использовались Гатчинский городовой госпиталь, Царскосельская больница и Петергофский дворцовый лазарет.

        Лекарства для придворных чиновников ниже восьмого класса и служителям отпускались из частных аптек, назначавшихся старшим придворным аптекарем в пределах врачебных округов. Отпускались лекарства бесплатно. Стоимость лекарств компенсировалась владельцам аптек в конце года из сумм Государственного казначейства. Также бесплатно отпускались лекарства и из Придворной аптеки, которой пользовались члены императорской фамилии и придворные чиновники восьмого класса и выше.

        Все лекарства отпускались только по рецептам придворных врачей. Врачам категорически запрещалось выписывать лекарства на имя придворных чинов для посторонних лиц. В противном случае, при обнаружении нарушения этого требования. Врач в первый и второй раз обязан был возместить стоимость выписанного лекарства за свой счет и ему объявлялся выговор, а на третий раз он мог быть уволен.

       Аптека находилась в непосредственном ведении управляющего Придворной медицинской частью. Он обязан был следить, чтобы аптека была снабжена достаточным количеством необходимых медикаментов и лекарственных средств «самой лучшей доброты», чтобы сложные препараты готовились по точным правилам фармакологии, и чтобы отпуск лекарств производился в соответствии с установленными правилами. При выписке лекарств  придворные медики пользовались Российской военной фармакопеей. Из иностранных фармакопей дозволялось пользоваться Лондонской и Прусской.

       Непременной обязанностью придворных врачей было ведение медицинского учета и отчетности. Все случаи обращения за медицинской помощью должны были фиксироваться в специальных книгах. Помимо чина и звания заболевшего, его имени и фамилии в книгах указывалось, какая помощь и в связи с чем была оказана, какие прописаны лекарства и каковы результаты лечения. Кроме учета книги могли служить и для того, чтобы врач «мог оправдать себя в образе пользования, в последствиях, какие случиться могут, и в усердии и старании, какие он прилагал».

       На основе записей в книгах придворные врачи ежемесячно составляли отчеты о количестве «пользованных» пациентов, с указанием основных заболеваний и результатов лечения. Гоф-акушер ежемесячно составлял отчет о количестве родившихся  младенцев, живых и мертвых с указанием их пола, а также обо всех заслуживающих внимание случаев сложных родов или родовой патологии.

       Все эти отчеты обобщались управляющим Придворной медицинской частью в годовом отчете «О прибыли и убыли больных, о свойствах господствующих болезней и о последствиях употребляемых способов пользования», то есть о результатах лечения. Составлялся также отчет о результатах предохранительного оспопрививания, обязательного для всех детей придворных чинов и служителей.

       Одной из основных обязанностей управляющего Придворной медицинской частью было «избрание и распределение благонадежных, сведущих и опытных в своем деле медицинских и фармацевтических чиновников для замещения подведомственных ему вакаций, как при Высочайшем Дворе, так и по ведомствам Министерства императорского двора».

       Служба при императорском дворе выдвигала на первый план требование благонадежности. Но наряду с ним, одним из основных было требование наличия у врачей, принимавшихся на придворную службу, высокой теоретической подготовки и практического опыта. При равных достоинствах кандидатов предпочтение отдавалось тем из них, кто уже прослужил в России несколько лет с отличием по-военному или гражданскому ведомству.

      Такой подход к подбору медицинских кадров определял довольно высокий профессиональный уровень придворных врачей. Большинство из них были докторами медицины или докторами медицины и хирургии и имели чины от надворного советника (7 класс) до тайного советника (3 класс).

       Среди гоф-медиков были и известные в то время врачи – практики и профессора Петербургской Медико-хирургической академии. Тридцать восемь лет помощником управляющего Придворной медицинской частью был доктор медицины и хирургии, член и ученый секретарь Военно-медицинского ученого комитета, член Вольного экономического общества, Общества русских врачей в Петербурге, Филадельфийского философского общества, тайный советник Василий Сергеевич Сахаров. Дежурным гоф-медиком в 1843-1848 годах служил известный русский хирург, профессор МХА Павел Парфенович Заблоцкий-Десятковский.

       В числе окружных гоф-медиков были такие деятели российской медицины, как Илья Иванович Энегольм, крупный военный врач, инспектор МХА и автор «Карманной книги военной гигиены или замечаний о сохранении здоровья русского солдата» (1813г.); Александр Петрович Нелюбин, выдающийся фармаколог, академик и профессор МХА, автор пятидесяти научных работ, в том числе и капитального труда «Полное историческое, медико-топографическое, физико-химическое и врачебное описание Кавказских Минеральных Вод» (1825г.), принесшего ему не только общерусскую, но и мировую известность.  Популярным петербургским врачом был гоф-медик 7-го врачебного округа, доктор медицины и хирургии, член Филадельфийского философского общества Петр Антонович Стрелковский, один из составителей «Медицинского лексикона» (1845-1850гг.), первого медицинского энциклопедического издания.

       К кандидатам на должности младшего медицинского персонала предъявлялись не менее строгие требования. Так, при назначении на должности лекарских помощников и костоправа предпочтение отдавалось военным фельдшерам, выслужившим двадцать лет, «опытным в своем деле, усердным по службе и отличным по поведению».

       Таким образом, создание Придворной медицинской части, обеспечивая единое руководство деятельностью придворных врачей, позволило привести оказание медицинской помощи при императорском дворе в четкую и стройную систему, включавшую неотложную амбулаторную помощь (дежурные гоф-медики), помощь на дому по территориально-семейному принципу (окружные гоф-медики) и стационарное лечение. При этом обеспечивалась преемственность на всех этапах лечения.  Все эти формы медицинского обслуживания, принятые в 40-е годы XIX столетия в придворной медицине, в XX веке нашли свое применение и развитие в организации всего здравоохранения России.


Николай Федорович Арендт

       Особую группу в Придворной медицинской части составляли врачи, подчинявшиеся непосредственно министру императорского двора. Это были лейб-медики, лейб-хирурги, лейб-акушер и лейб-окулист. Как указывалось в Положении о Придворной медицинской части, «обязанности сих чиновников, состоящих при Их Императорских Величествах и Членах Августейшей Фамилии, определяются самим их названием». Производство в эти чины осуществлялось высочайшими указами и не определялось какими-либо положениями или правилами, а зависело исключительно от воли императора.

      В первое десятилетие царствования Николая I придворный медицинский штат составляли врачи, назначенные еще Александром I, большинство из которых были иностранцами, хотя и прослужившими в России достаточно много времени. Личным врачом Николая I в этот период был шотландец, доктор медицины Василий Петрович Крейтон.

     Участник заграничного похода русской армии 1813-1814 годов В. П. Крейтон, по протекции дяди, лейб-медика А. А. Крейтона, в 1817 году был принят врачом ко двору великого князя Николая Павловича. В 1823 году ему было пожаловано звание лейб-медика Высочайшего Двора. Вступление на престол Николая I сделало           В. П. Крейтона личным лейб-медиком императора. В 1831 году он назначается членом Медицинского совета МВД и причисляется к Императорскому Главному штабу с назначением состоять при особе императора. Причисление к Главному штабу, военной свите императора, было высоким отличием. До В. П. Крейтона в состав Главного штаба из врачей входил лишь Я. В. Виллие как Главный по армии медицинский инспектор и директор Медицинского департамента Военного министерства.

       Но постепенно В. П. Крейтон утрачивает свое положение единственного личного врача императора и в 1839 году отправляется в бессрочный отпуск. И хотя за ним до самой его смерти в 1864 году сохранялись все его должности и звания, но фактически это можно считать отставкой. На эту же мысль наводит и тот факт, что в завещании, составленном Николаем I еще в мае 1844 года, В. П. Крейтон, прослуживший к тому времени при дворе более 25 лет, не упоминается среди лейб-медиков, которым император выражал свою благодарность за заботу о своем здоровье.

      Первым из врачей, кого упомянул Николай I в своем завещании, был доктор Н. Ф. Арендт. Больше известный в наше время как врач, руководивший в январе 1837 года оказанием помощи смертельно раненому А. С. Пушкину, Н. Ф. Арендт был одним из талантливейших хирургов первой трети XIX века. «Медицина и хирургия того времени в С.-Петербурге, - писал Н. И. Пирогов, - имели весьма дельных представителей: Буш, Арендт, Саломон, Буяльский … пользовались заслуженною популярностью и в публике и между врачами».

      Николай Федорович Арендт родился в 1885 году в семье врача. В 1801 году он был зачислен в только что открытое московское отделение Медико-хирургической академии.  В сентябре 1804 года, в связи с закрытием московского отделения, Н. Ф. Арендт вместе с другими студентами переводится в Петербургскую Медико-хирургическую академию. В 1805 году он заканчивает курс обучения кандидатом хирургии 1-го отделения и за успехи в учебе награждается серебряным карманным хирургическим набором, что соответствовало награждению утвержденной позже золотой медалью. По окончании академии Н. Ф. Арендт был направлен для стажировки в Петербургский генеральный сухопутный госпиталь, где прослужил семь с половиной месяцев и был удостоен звания лекаря.

        В 1806 году Н. Ф. Арендт  зачисляется лекарем в Навагинский мушкетерский полк, в составе которого участвует в боевых действиях против Наполеона в 1806-1807годах и в Шведской войне 1808-1809 годов. Участие в сражениях позволило ему приобрести большой практический опыт в военно-полевой хирургии, проявило в нем незаурядное искусство хирурга, спасшее жизнь многим солдатам. В декабре 1809 года, будучи младшим лекарем полка и не имея чина, Н. Ф. Арендт был пожалован Высочайшим подарком – бриллиантовым перстнем.

       В войну 1812 года и в заграничном походе русской армии в 1813-1814 годах Н. Ф. Арендт вновь участвует во всех крупных сражениях, оперируя в поле, в палатках, в крестьянских избах. Его успешные операции, забота о судьбе раненых высоко были оценены Главным по армии медицинским инспектором Я. В. Виллие. По его представлениям Н. Ф. Арендт последовательно назначается лекарем 1-го класса, дивизионным врачом 13-й дивизии и, наконец, исполняющим обязанности штаб-доктора 1-го корпуса. После взятия Парижа он возглавил медицинскую службу русских войск во Франции.

       По возвращении в марте 1815 года в Россию Н. Ф. Арендт в течение четырех лет служил дивизионным врачом 12-й пехотной дивизии. В сентябре 1819 года его перевели из армии в гвардию, где он исполняет обязанности старшего доктора гвардейской кавалерии, а с января 1820 года назначается главным доктором Артиллерийского госпиталя в Петербурге.

       11 октября 1821 года Н. Ф. Арендту «за усердную и долговременную службу, равно как и за совершенное его познание медицины и хирургии, доказанное многократным производством всех операций», впервые в истории медицины, без экзамена было присвоена степень доктора медицины и хирургии. В декабре 1821 года он назначается членом Медицинского совета Министерства духовных дел и народного просвещения. Кроме того, за сделанные операции, «после которых большая часть неспособных инвалидов поступило вновь на действительную службу», ему была установлена надбавка к жалованию в размере 800 рублей ежегодно.

       Шесть лет находился Н. Ф. Арендт во главе Артиллерийского госпиталя. Он смело брался за самые сложные операции. В их числе было 14 операций по поводу аневризм сосудов различных локализаций, иссечение камня из мочевого пузыря и другие. Некоторые из этих операций (например, перевязку безымянной артерии) Н. Ф. Арендт сделал первым в России, а перевязку аневризмы наружной подвздошной артерии – первым в мире.

       Слава о его хирургическом искусстве распространилась и за пределами России, поставив в один ряд с виднейшими хирургами Европы. Один из них, французский хирург Лоррей, удивлялся ничтожному проценту смертности после операций Н. Ф. Арендта по сравнению с другими известными хирургами. Этот факт пытались объяснить тем, что он был удивительным диагностом и «баснословно удачливым оператором». Главной же причиной было то, что Н. Ф. Арендт, помимо огромного опыта хирурга, большое внимание уделял терапии, то есть выхаживанию больных после операций.

       Деятельность Н. Ф. Арендта в качестве главного доктора Артиллерийского госпиталя обнаружила в нем еще и организаторский талант и опыт администратора.  Я. В. Виллие решил привлечь его к работе по улучшению организации военно-медицинской службы. В марте 1826 года Н. Ф. Арендт был определен к Главному по армии медицинскому инспектору для особых поручений. Но разросшаяся к тому времени огромная практика не давала Н. Ф. Арендту возможности совмещать ее со службой.  20 марта 1827 года он выходит в отставку из армии, но в то же время назначается главным доктором Санкт-Петербургского приказа общественного призрения, ведавшего городскими больницами.

        По выходе с военной службы Н. Ф. Арендт посвятил себя исключительно врачебной практике, без различия специальности, но всегда с одинаковым успехом. В феврале 1828 года он лечил А. С. Пушкина, а через год, в январе 1829 года, был приглашен к заболевшему Николаю I. Лечение прошло успешно. 22 апреля 1829 года Н. Ф. Арендту жалуется звание лейб-медика, и он на последующие десять лет становится личным врачом императора. В 1831 году Н. Ф. Арендт причисляется к Императорскому Главному штабу с назначением «состоять при особе Его Величества».

        Службу при императоре, которого приходилось сопровождать и во всех поездках, Н. Ф. Арендт продолжал совмещать с медицинской практикой. Кроме того, при назначении на должность лейб-медика за ним были оставлены и членство в Медицинском совете, и консультации в городских больницах для бедных. В течение шестнадцати лет он всегда находил время для систематического посещения больниц, проведения в них консультаций, а иногда и операций.

       Совместно с сенатором А. И. Апраксиным и доктором К. И. Фридебургом Н. Ф. Арендт был инициатором организации в Петербурге специальной детской больницы. Они обосновывали необходимость создания такой больницы тем, что «малолетние дети, основа будущего поколения, … будучи более других подвержены различным прилипчивым болезням, их возрасту свойственным, … в первое еще время младенческой жизни своей похищаются преждевременно у Отечества». Благодаря стараниям Н. Ф. Арендта, А. И. Апраксина и  К. И. Фридебурга 10 декабря 1834 года в Петербурге была открыта первая в России и вторая в мире детская больница, получившая в 1859 году наименование «Николаевская» (ныне Детская инфекционная больница №18 им. Н. Ф. Филатова).

       Н. Ф. Арендт шестнадцать лет был консультантом больницы по хирургии. В 1850 году он рекомендовал вместо себя Н. И. Пирогова, за пять лет до этого сменившего его и в качестве консультанта городских больниц. В своем ответе на приглашение Н. И. Пирогов писал: «Принимая с готовностью звание консультанта в детской больнице, … мне остается только пожелать хоть сколько-нибудь заменить собственными действиями деятельность моего знаменитого предшественника, принесшего столько пользы для этого заведения».

       27 января 1837 года Н. Ф. Арендт был вызван к раненому А. С. Пушкину. После первого осмотра раны он и другие врачи (среди которых были известные хирурги Х. Х. Саломон и И. В. Буяльский) нашли положение безнадежным.  Позже вскрытие показало, что пуля вошла в двух дюймах от верхней передней оконечности правой чресельной кости и прошла косвенно или дугою внутри большого таза  сверху вниз до крестцовой кости. Раздроблены были подвздошная кость и часть крестцовой кости. Перебитая бедренная вена привела к большой потере крови. Ранение, тяжелое и для современной медицины, в 30-е годы XIX века было смертельным.

     Н.Ф. Арендт выбрал консервативную тактику лечения раненого, которая была одобрена другими известными хирургами, Х.Х. Саломоном, И.В. Буяльским и всеми без исключения врачами, принимавшими участие в лечении. Никто не предложил оперировать, никто не попытался сам взять в руки нож. Для уровня развития медицины того времени это было вполне естественное решение. К сожалению, в то время раненных в живот не оперировали. Ведь наука еще не знала асептики и антисептики, наркоза, лучей Рентгена, антибиотиков и многого другого. Даже много позднее, в 1865 году, Н.И. Пирогов в “Началах общей военно-полевой хирургии” не рекомендовал раненным в живот вскрывать брюшную полость во избежание развития воспаления брюшины (перитонита) и летального исхода.
 
        Вынужденный по долгу службы ездить во дворец и извещать Николая I о состоянии раненого, Н. Ф. Арендт, по словам В. А. Жуковского, «раз по шести в день и по нескольку раз ночью» приезжал в дом А. С. Пушкина, чтобы облегчить его страдания. Его потрясло мужество поэта.  «Я был в тридцати сражениях, - говорил он  В. А. Жуковскому, - я видел много умирающих, но мало видел подобного».

       Подробности о последних днях А. С. Пушкина, через день после его смерти, Н. Ф. Арендт сообщил другому своему пациенту М. Ю. Лермонтову. Один из очевидцев так рассказывал об этом: «Елизавета Алексеевна [бабушка М. Ю. Лермонтова] упросила Н. Ф. Арендта осмотреть внука. Добрейший Николай Федорович ничего, кроме крайнего нервного возбуждения, да затянувшегося гриппа, не обнаружил и за чаем, уступая просьбам, минута в минуту рассказал эпопею смерти поэта».

       В 1844 году Н. Ф. Арендт был назначен помощником инспектора, а в 1847 году – инспектором по медицинской части учреждений ведомства императрицы Марии, заменив в этой должности умершего лейб-медика И. Ф. Рюля. Не оставлял он и частной практики. До самой своей кончины в 1859 году лейб-медик Двора Его Величества, тайный советник, кавалер российских и иностранных орденов, член Медицинского совета и Военно-медицинского ученого комитета Николай Федорович Арендт оставался самым популярным и самым доступным врачом в Петербурге.

       Представители многочисленного семейства Арендтов, чьи предки приехали в Россию еще при Петре I, на протяжении двух веков служили российской медицине. В середине XX века широко был известен один из ближайших учеников Н. Н. Бурденко профессор – нейрохирург Андрей Андреевич Арендт.


Врачи при дворе Николая I

        В отличие от царствования Александра I, когда за двадцать четыре года звание лейб-медика было пожаловано двадцати трем врачам, за двадцатидевятилетнее правление Николая I этого звания, помимо   Н. Ф. Арендта, удостоилось лишь четыре человека. И все они были уроженцами России, хотя зачастую и носили иностранные фамилии.

       Первым из них был военный врач Эмилий Иванович Рейнгольд. В 1807 году он с отличием закончил Петербургскую Медико-хирургическую академию в звании лекаря 1-го отделения. Зачисленный в лейб-гвардии Измайловский полк, молодой врач осенью того же года участвовал в сражении с французами при Фридланде, а затем в войне со Швецией 1808-1809 годов.

       В 1812 году Э. И. Рейнгольд назначается исполняющим обязанности штаб-лекаря Кавалергардского полка, одного из самых привилегированных полков гвардейской тяжелой кавалерии. Вместе с полком он участвует в боевых действиях Отечественной войны 1812 года и заграничном походе 1813-1814 годов. При этом Э.И. Рейнгольд, как и многие русские врачи, неоднократно проявлял не только врачебное искусство, но и личное мужество. За участие в Бородинском сражении он был награжден сразу двумя орденами: Св. Владимира 4-й степени и Св. Анны 2 степени. По окончании военных действий в 1815 году Э. И. Рейнгольд был утвержден в должности штаб-лекаря Кавалергардского полка, а еще через пять лет был удостоен степени доктора медицины и хирургии.

       Во время болезни императрицы Елизаветы Алексеевны, осенью 1824 года Э. И. Рейнгольд привлекается к ее лечению в качестве помощника лейб-медика К. К. Штофрегена. В сентябре 1825 года он прикомандировывается к штату императрицы на время поездки в Таганрог.  Во время болезни Александра I Э. И. Рейнгольд принимал участие в консилиумах, а после смерти императора бальзамировал его тело.  Смерть мужа вновь сильно пошатнула здоровье Елизаветы Алексеевны. Она еще четыре месяца оставалась в Таганроге. Все это время Э. И. Рейнгольд вместе с лейб-медиком К. К. Штофрегеном и придворным врачом Я. Д. Доббертом находились при императрице, вплоть до ее кончины в г. Белеве.
 
        Пожалованный в феврале 1826 года в лейб-медики Высочайшего Двора, Э. И. Рейнгольд лишь в январе 1828 года оставил службу в полку и три года состоял врачом жены великого князя Константина Павловича, княгини Ж. Лович.  С 1831 года он служил непосредственно при императорском дворе. В 1836 году Э. И. Рейнгольд назначается членом Медицинского совета МВД, а в 1843 году – Военно-медицинского ученого комитета. С 1844 года он был причислен к Императорскому Главному штабу, с назначением состоять при особе Его Величества. Последние полтора года своей жизни (до января 1867 года) Эмилий Иванович Рейнгольд был управляющим Придворной Медицинской частью.

        В 1829 году звания лейб-медика были удостоены Е. И. Раух и И. Б. Шлегель. Сын эстляндского пастора Егор (Георг Адольф Фридрих) Иванович Раух учился в Ревеле и в Дерптском университете, где в 1811 году получил степень доктора медицины. В 1812 – 1815 годах он работал ординатором в Обуховской больнице, а затем занимался частной практикой, став одним из известнейших врачей в Петербурге. В 1829 году назначается лейб-медиком жены Николая I Александры Федоровны. Шестнадцать лет он был врачом императрицы и ее дочерей. Но после смерти в 1844 году великой княжны Александры Николаевны Е. И. Раух вышел в отставку.

        Уроженец Риги Иван Богданович Шлегель был известным военным врачом. Он учился в университетах Германии, где и был удостоен степени доктора медицины. Возвратившись в Россию и выдержав экзамен на степень доктора медицины, И. Б. Шлегель поступает в военную службу. Звания лейб-медика он был удостоен в качестве почетной награды за успешную борьбу с чумой в Бессарабии в 1819 и 1825 годах и Румынии во время турецкой войны 1828-1829 годов. На придворной службе И. Б. Шлегель фактически не состоял, последовательно возглавляя в 1832-1838 годах Варшавский, Рижский и Московский военные госпитали.

        В 1838 году И. Б. Шлегель сменил Я. В. Виллие в должности Президента Медико-хирургической академии. Опытный администратор, он немало сделал для ее дальнейшего развития. В 1840 году к академии был присоединен Второй Сухопутный госпиталь, в котором было выделено 300 хирургических и 200 терапевтических коек для организации госпитальных клиник. И. Б. Шлегелем были приглашены в академию новые профессора: выдающийся зоолог Э. И. Эйхвальд, крупный российский ученый К. М. Бэр, физиолог А. П. Загорский, хирург Н. И. Пирогов. Он поддержал инициативу профессоров Н. И. Пирогова, К. К. Зейдлица и К. М. Бэра о создании при академии Анатомического института. При И. Б. Шлегеле впервые к академии стали прикомандировываться армейские врачи для повышения квалификации.

        Последним врачом, удостоившимся звания лейб-медика при Николае I, был Михаил Антонович Маркус. Уроженец Курска, он в 1808 году с отличием закончил МХА и через три года защитил докторскую диссертацию. Как и многие врачи того времени, М. А. Маркус принимал участие в войне с Наполеоном в качестве штаб-доктора дивизии, а затем был главным врачом русских больниц во Франции.

       Выйдя в 1819 году в отставку, М. А. Маркус поселился в Москве, и занялся частной практикой. В 1825 году его, ставшего одним из известнейших московских врачей, приглашают на должность инспектора и главного доктора Голицинской публичной больницы, которой он руководил двенадцать лет. В этот же период М. А. Маркуса неоднократно приглашали для консультаций к членам императорской семьи. В 1831 году ему жалуется звание почетного лейб-медика, а в 1837 году он назначается лейб-медиком к императрице Александре Федоровне. Вместе с Е. И. Раухом он лечил и дочерей Николая I.

       Одновременно с придворной службой М. А. Маркус с 1841 года в течение двадцати трех лет был председателем Медицинского совета МВД. Кроме того, после смерти Я. В. Виллие он одиннадцать лет возглавлял Придворную медицинскую часть, а с 1859 года был еще и медицинским инспектором учреждений ведомства императрицы Марии.  Николай I высоко ценил заслуги М. А. Маркуса в качестве лейб-медика и, наряду с Н. Ф. Арендтом и Э. И. Рейнгольдом, выразил ему благодарность в своем завещании.

       Званием лейб-хирурга при Николае I было удостоено девять врачей. Из них непосредственное участие в медицинском обслуживании императорской семьи принимали лишь трое: И. В. Енохин, неоднократно сопровождавший Николая I в поездках, затем состоявший врачом при наследнике Александре Николаевиче; И. С. Гауровиц, генерал-штаб-доктор Балтийского флота и врач при великом князе Константине Николаевиче; К. И. Боссе, главный врач Первого сухопутного госпиталя и врач при сыновьях императора Николае и Михаиле Николаевичах.

       За службу при покойном императоре Александре I званием лейб-хирурга были пожалованы Я. Д. Добберт (1826г.) и Д. К. Тарасов (1829г.). Кроме них лейб-хирургами были М. Н. Еллинский, консультант петербургских больниц для бедных, умерший во время эпидемии холеры в 1830 году, штадт-физик Московской медицинской конторы А. А. Рихтер, штаб-лекарь Придворного Конюшенного госпиталя Ф. Ф. Беверлей и старший врач при Обуховской больнице К. А. Майер.
    
        В 1843 году в придворный штат была введена должность лейб-акушера. Состоявший при дворе акушером с 1797 по 1833 год Н.М. Сутгоф длительное время придворного звания не имел и лишь в 1820 году был пожалован в лейб-медики. С его отставкой в течение восьми лет акушера в придворном медицинском штате не было.  После женитьбы наследника престола Александра Николаевича, в 1841 году в медицинский штат была введена должность гоф-акушера. На нее был назначен известный петербургский акушер, директор Родовспомогательного заведения, доктор медицины и хирургии Василий Богданович Шольц.  Имя В. Б. Шольца, как и Н. Ф. Арендта, сегодня известно лишь в связи с ранением А. С. Пушкина. Он был первым из врачей, приехавшим 27 января 1837 года к А. С. Пушкину и сообщившим ему о серьезности ранения.

       С учреждением в 1843 году должности лейб-акушера первым на нее был назначен В. Б. Шольц. С этого времени и до 1898 года должность лейб-акушера традиционно занимали руководители Родовспомогательного заведения при Санкт-Петербургском Воспитательном доме. В первой половине XIX века педиатрия еще не выделилась в самостоятельное направление медицины, и лечением детей, особенно в раннем возрасте, занимались акушеры. Поэтому В. Б. Шольц выполнял обязанности не только акушера и врача жены наследника (с 1855г. - императрицы), но и врача его малолетних детей.

       Лейб-окулистом при дворе Николая I в течение двадцати лет, с 1826 по 1846 год, был врач, организатор и первый директор Петербургской глазной клиники, доктор медицины и хирургии Василий Васильевич Лерхе. После его смерти на должность лейб-окулиста был назначен старший врач глазного отделения Второго Сухопутного госпиталя и руководитель глазной клиники МХА медико-хирург Иван Иванович Кабат, одновременно бывший и врачом Капитула российских императорских и царских орденов.

       Говоря о персональном составе штатных врачей, состоявших при императорской семье в период царствования Николая I, следует обратить внимание на отсутствие среди них иностранцев, что свидетельствует об изменении принципов комплектования придворной медицинской службы. Предпочтение отдавалось уроженцам России, выпускникам Медико-хирургической академии, Московского и Дерптского университетов, прошедших военную или гражданскую службу.

      Наряду с созданием Придворной медицинской части это стало еще одним существенным событием в истории придворной медицины. В связи с этим, определенным парадоксом следует считать тот факт, что практически единственным лечащим врачом Николая I последние пятнадцать лет его жизни был иностранец, уроженец Пруссии доктор М. Мандт. Деятельность доктора М. Мандта в России – одна из страниц, хотя и не лучших, в истории придворной медицины.


Карьера доктора М. Мандта

       Мартын Мандт родился в 1800 году в семье хирурга. Медицине учился в различных университетах, в том числе в Берлинском, и в двадцать четыре года получил степень доктора медицины. По окончании учебы занимался частной практикой, был участником полярной экспедиции на Шпицберген, отчет о которой в 1822 году был зачтен ему в качестве докторской диссертации.  В 1830 году М. Мандт был избран профессором небольшого университета в Грейфсвальде. Одновременно был директором основанной им хирургической школы. В 1832 году он совершил поездку с научными целями в Италию, Францию и Англию.

      В начале 1835 года М. Мандт получил приглашение в Россию на должность врача великой княгини Елены Павловны, жены младшего брата Николая I Михаила Павловича. Перед отъездом в Россию он встретился с Н. И. Пироговым. Рассказ Н. И. Пирогова об этой встрече в определенной степени раскрывает характер прусского профессора. «Профессор Шлемм в Берлине привел на мою квартиру неизвестного мне высокого и худощавого господина и, назвав его профессором доктором Мандтом, объявил мне, что этот господин, получив приглашение ехать в Россию, желает познакомиться со мной и просит сообщить ему некоторые сведения о России». Первые и практически единственные вопросы, интересовавшие М. Мандта, и ответы на которые он тщательно записал в записной книжке, касались чинов и денежного содержания. Какие-либо сведения о российской медицине и российских врачах его не интересовали.  «Не прошло и года с тех пор, - пишет далее Н. И. Пирогов, - как я неожиданно встречаю Мандта за обедом у аптекаря Штрауха. Мандт, сидя возле меня, имел бесстыдство сказать во всеуслышание, что врачи в России гоняются за чинами; о своей записной книжке он уже забыл». Впрочем, тот же Н. И. Пирогов считал М. Мандта недюжинной личностью.

       Это мнение Н. И. Пирогова подтверждает в своих воспоминаниях и фрейлина императрицы Александры Федоровны баронесса М.П. Фредерикс: «Мандт был действительно нечто необыкновенное. Ума был редкого, выдающегося, что и привлекало к нему Николая Павловича.  Но хитрость его была тоже выходящая из ряда вон, и умение ее скрывать было тоже необыкновенное. Он был одним из тех людей, которых или ненавидели или обожали. Он вторгался положительно в людей и делал из них своих поклонников и поклонниц – особенно из тех, которые могли приносить ему личную пользу – своим инструментом для разных интриг…  В настоящее время ему бы приписали силу внушения, но тогда об этой силе еще не было и речи. Припоминая внушительный взгляд Мандта и своеобразное ударение пальцем по столу, когда он хотел что-либо доказать, смотря несколько секунд упорно вам в глаза, то невольно приходишь к мысли, что действительно Мандт обладал громадною силою внушения, притом он был и магнетизер. Странная, загадочная личность был этот человек».

       При дворе великой княгини Елены Павловны М. Мандт довольно скоро завоевал репутацию знающего врача. 27 января 1837 года Елена Павловна предлагала В. А. Жуковскому пригласить к раненому А. С. Пушкину доктора М. Мандта, «который столь же искусный врач, как и оператор». Но В. А. Жуковский этим предложением не воспользовался.

       В 1838 году М. Мандта впервые пригласили в императорский дворец. Дочь Николая I Ольга Николаевна в своих воспоминаниях так описывает его появление при дворе: «Весной этого года здоровье Мама пошатнулось. Она страдала кашлем и несварением желудка. Лейб-медики Маркус и Раух были в горе и отчаянии. Пригласили на консилиум Мандта (по-моему, очень неудачный шаг). С этого дня, как он появился, стало доминировать его мнение, тяжелое, деспотичное как приговор судьбы. На Папа он имел огромное влияние, я бы сказала, прямо магическое. Папа слушался его беспрекословно. Мандт нарисовал ему будущее Мама в самых черных красках. Его методой было внушить страх, чтобы потом сделаться необходимым».
 
       Тем более что сделать это было не трудно, поскольку императрица была женщиной очень болезненной. «Ей угрожала чахотка и полное истощение…» - писал побывавший в России в 1839 году маркиз А. де Кюстин.  Помимо слабых легких Александра Федоровна вскоре стала страдать сердечными приступами, появлявшимися у нее при малейшем волнении.
 
       Все чаще при ней находился доктор М. Мандт. Сделавшись, таким образом, приближенным лицом, М. Мандт вскоре стал давать медицинские советы и самому Николаю I. Наконец 9 ноября 1840 года последовало высочайшее повеление о принятии М. Мандта в российскую службу действительным статским советником, с пожалованием почетным лейб-медиком Высочайшего Двора и с состоянием в военно-медицинском ведомстве.

       Почетные придворные медицинские звания появились в России в 30-е годы XIX века. Ими за многолетнюю службу и особые заслуги жаловались врачи, состоявшие при членах императорской фамилии или при учреждениях Министерства императорского двора; врачи, не состоявшие на придворной службе, но привлекавшиеся для консультаций. Почетными придворными медицинскими званиями жаловали так же за заслуги в области медицины. Пожалование почетным придворным медицинским званием производилось также исключительно по воле императора.

       Впервые звания почетного лейб-медика в 1831 году были удостоены старший врач Санкт-Петербургского приказа общественного призрения С. Ф. Вольский и главный доктор московской Голицынской больницы М. А. Маркус. Позже появились звания почетного лейб-хирурга, почетного лейб-акушера и т. д., а также звание почетного гоф-медика.  Некоторые из врачей, пожалованные почетным придворным медицинским званием, могли затем стать штатными придворными чинами.

       М. Мандт штатным лейб-медиком не стал. Вероятно, Николай I не захотел нарушать принцип комплектования штатных медицинских должностей только отечественными врачами. Тем более что почетные лейб-медики имели практически те же льготы и преимущества, что и штатные лейб-медики, за исключением жалования. Но М. Мандту, помимо жалования по военно-медицинскому ведомству, выплачивалось по 1500 рублей ежегодно из личных сумм императора и императрицы.

      Значение М. Мандта при дворе стало возрастать. Человек тонкого ума, энергичного характера и больших дипломатических способностей, М. Мандт, пользуясь исключительной благосклонностью Николая I, вскоре сумел отодвинуть на второй план Н. Ф. Арендта, М. А. Маркуса и Э. И. Рейнгольда.

       Справедливости ради, следует сказать, что М. Мандт, вероятно, был действительно знающим врачом. В частности, на это указывает история с младшей дочерью Николая I Александрой. Весной 1844 года она, будучи беременной, стала сильно кашлять. Появилась слабость. М. Мандт находился в это время за границей на лечении.
      
       Лейб-медики М. А. Маркус и Е. И. Раух и лейб-акушер В. Б. Шольц все свое внимание сосредоточили на беременности великой княгини, приписывая ее болезненное состояние этому обстоятельству. Вернувшись из-за границы, М. Мандт после двукратного обследования больной определил у нее чахотку без всяких надежд на выздоровление. К сожалению, диагноз М. Мандта оказался верным, и через два месяца Александра Николаевна умерла.

       Способности свои М. Мандт в первую очередь прилагал для добывания чинов и наград и немало в этом преуспел. Он сумел заинтересовать Николая I и его окружение своей «атомистической» системой лечения, сочетавшей в себе элементы гомеопатии и явного шарлатанства. Следуя основателю гомеопатии С. Ганеману, М. Мандт в лечении использовал лекарства малыми дозами. В то же время, из всего разнообразия предлагавшихся С. Ганеманом средств он имел и применял сравнительно ограниченное число своих излюбленных лекарств. «Атомистическая» теория М. Мандта состояла в том, что, по его мнению, некоторые лекарства при длительном растирании меняют расположение атомов и приобретают особенную силу.

       26 ноября 1840 года генерал-адъютант Клейнмихель сообщил президенту МХА о желании императора, чтобы М. Мандт занимался практически с несколькими студентами пятого курса. В своих занятиях М. Мандт был поставлен вне зависимости и контроля конференции академии. Для лекций и показа больных, отбиравшихся в госпитале, было отведено специальное помещение, обставленное по указанию М. Мандта различными приспособлениями.

      В апреле 1841 года по желанию Николая I М. Мандт был назначен профессором госпитальной терапевтической клиники академии. Однако деятельность его в академии продолжалась не долго. В конце 1841 года М. Мандт уехал в отпуск за границу и по возвращении из него в академию уже не вернулся. Но вплоть до 1855 года ему продолжали выплачивать по 5000 рублей ежегодно.

       Громадное влияние М. Мандта и покровительство Николая I заставляли медицинскую администрацию поддерживать все его химерические идеи. В 1849 году была переведена на русский язык работа М. Мандта о холере, в которой излагалась и его «атомистическая» теория. Брошюра по указанию Николая I рассылалась во все госпитали.
 
       В то же время Медицинский департамент отмечал имеющиеся сложности  в деле внедрения «атомистической» теории в практику. «Так как, - говорилось в докладе директора департамента, - усовершенствованное, методическое приготовление лекарств, а именно: самоточнейшее атомистическое их размещение посредством продолжительного трения, не получило еще в настоящее время всеобщего распространения ни в частных гражданских, ни в военных аптеках, а по сему и не имеется в виду врачей и аптекарей определенных правил, какие именно вещества могут быть приготовлены по сему способу, а что еще важнее, нет у нас и полного точного учения, как о действии приготовленных таким образом лекарств, так и о способе их употребления, и о тех случаях, в которых они могут оказать пользу; то полагаю необходимым составить для врачей наставления, в которых было бы объявлено все, что может относиться к этому предмету. Это мнение разделяет и лейб-медик Мандт, который изъявил готовность принять в этом участие составлением предлагаемого наставления».

       10 марта 1852 года по повелению Николая I в Придворном госпитале был учрежден так называемый «Образцовый госпиталь» во главе с М. Мандтом в звании директора и с назначением туда некоторого числа военных врачей. В госпиталь была определена также фармацевтическая команда Первого Сухопутного госпиталя для изучения способов приготовления лекарств по «атомистической методе» с целью ее дальнейшего внедрения в военных аптеках. Ранее было открыто «атомистическое отделение» в больнице для чернорабочих.

       Бывший врач лейб-гвардии Семеновского полка доктор А.И. Ильинский в своих мемуарах «За полстолетия. 1841-1892» так характеризовал систему М. Мандта: «Эта система, павшая вместе с Мандтом, походила на гомеопатическую с той разницей, что лекарств было меньше и приемы их были несколько больше… Главное средство было nux vomica (чилибуха), которой давалось по 1/60 грана на прием. Мандту был отдан для опытов так называемый придворный образцовый госпиталь, и он так умел уверить государя в компетентности своей системы, что государь имел при себе порошок из nux vomica, и когда чувствовал себя не совсем здоровым, то принимал порошок. Действительно, легкое, согревающее и шпорящее желудок действие мандтовских порошков (могло) многих вводить в заблуждение».

       После смерти Николая I была создана специальная комиссия из известных медиков, включая Н. Ф. Здекауэра и Н. И. Пирогова, для оценки «атомистического» способа лечения. Проанализировав большое число «скорбных листов» (историй болезней) «Образцового госпиталя» и «атомистического отделения» больницы для чернорабочих, комиссия пришла к выводу, что «так называемый атомистический способ лечения болезней не может служить для образования врачей руководством».

       Но при жизни Николая I отношение к теории М. Мандта было иное. По повелению императора «атомистический» метод лечения стал внедряться в военной медицине. На разводах и смотрах врачи были обязаны иметь в своих сумках порошки М. Мандта. Николай I выразил желание, чтобы ему периодически докладывали сведения об успехах нового лечения в тех госпиталях, где оно уже было введено.  Для успешного его внедрения были заготовлены особые «атомистические» аптечки, которые рассылались в войска, в том числе в 1854 году и в осажденный Севастополь.  «Этой аптекой, - писал Н. И. Пирогов, - а, следовательно, и атомистическим способом доктора Мандта должны были по воле покойного императора заменяться прежние аптеки и прежние способы лечения в военных госпиталях».

       Такая активная деятельность позволила М. Мандту сделать блестящую карьеру. К 1845 году он уже был кавалером трех российских и четырех иностранных орденов. В 1850 году после десяти лет службы при дворе М. Мандт производится в тайные советники, что соответствовало воинскому чину генерал-лейтенанта.  Я. В. Виллие, занимавший пост руководителя всей армейской медицины, достиг этого звания через тридцать три года службы в России, а Н. Ф. Арендт – через сорок четыре. В 1853 году М Мандт был награжден орденом Св. Владимира 2-й степени, которым виднейшие отечественные врачи награждались за 30-40 лет службы. Высочайшее покровительство позволило М. Мандту приобрести широкую частную практику в среде высшего общества Петербурга. Но карьера доктора Мартына Мандта и его популярность, державшиеся в значительной степени на близости его к царю, рухнула сразу же после смерти Николая I.


Смертельная простуда

        В исторической литературе существует мнение, что Николай I имел довольно крепкое здоровье и практически не болел. Основывается оно на свидетельствах современников, которые в своих воспоминаниях называли здоровье императора «железным и несокрушимым». Свидетельства же близких к нему людей говорят о том, что эта оценка несколько преувеличена.

       Многие современники, наблюдавшие Николая I в минуты усталости и тревоги, отмечали его бледное лицо. Английская королева Виктория считала, что русский император страдал приливами и отливами крови к голове. Вероятнее всего, они были связаны с перепадами кровяного давления как проявления вегетососудистой дистонии.
 
      Проявлениями ее были и частые приступы головной боли, о которых писала в своих воспоминаниях великая княгиня Ольга Николаевна: «Когда Папа страдал головной болью, в кабинете ставилась походная кровать, все шторы опускались, и он ложился, прикрывшись только шинелью. Никто не смел тогда войти. Пока он не позволит. Это длилось обычно двенадцать часов подряд. Когда он появлялся, только по его бледности видно было, как он страдает, так как жаловаться было не в его характере».

     О головных болях у Николая Павловича вспоминал и барон М. А. Корф. В августе 1849 года, во время болезни Михаила Павловича в Варшаве, Николай I не отходил от его постели. «В это время, - писал М.А. Корф, - у государя смертельно болела голова, и он, однако ж, не давал себе ни минуты покоя: ему беспрерывно поливали голову одеколоном и уксусом». После погребения Михаила Павловича 16 сентября 1849 года в Петербурге «государь, хотя ему ставили рожки, присутствовал опять и на утренней, и на вечерней панихиде».  Постановка «рожек» (пиявок) явно указывает на резкое повышение кровяного давления у императора.

       В письмах самого Николая I, в воспоминаниях его жены и дочери, в послужных списках его врачей можно найти неоднократные упоминания о болезнях императора. Причем болезни он, зачастую, переносил довольно тяжело.

       В июне 1818 года в возрасте двадцати двух лет Николай Павлович переболел корью. Его жена, Александра Федоровна, позже вспоминала: «… однажды мой Николай после парада заболел - он возвратился домой, дрожа от лихорадки, бледный, весь позеленевший, чуть не падая в обморок. Я испугалась, его уложили в кровать, а на следующий день обнаружилась корь».

       В мае 1828 года под Браиловым, во время русско-турецкой войны, Николай I заболел «горячкой» (лихорадкой), но, как пишет А.Х. Бенкендорф, благодаря «крепкому сложению и чрезвычайной умеренности в пище он вскоре встал с постели».

       Выше уже говорилось, что в начале 1829 года Н. Ф. Арендт был приглашен для лечения заболевшего императора. Вряд ли это была элементарная простуда, если для ее лечения, при наличии придворных докторов, пригласили Н. Ф. Арендта, который за удачное лечение был награжден бриллиантовым перстнем и назначен лейб-медиком Николая I. Кстати, награждение бриллиантовым перстнем приравнивалось к государственным наградам.

       В ночь с 9 на 10 ноября того же 1829 года в Зимнем дворце, выйдя на шум внезапно упавшей вазы, император поскользнулся на паркете, упал, ударился головой о стоявший рядом шкаф и долгое время пролежал на холодном полу никем не замеченный.  Результатом стало последующее двухнедельное пребывание в постели.

       В сентябре 1830 года, находясь во время эпидемии в Москве, император заразился холерой, но предпринятые лейб-медиком Н. Ф. Арендтом энергичные и срочные меры пресекли заболевание в самом начале.  Этот эпизод отразился в мемуарах А. Х. Бенкендорфа: «Вдруг за обедом во дворце, на который было приглашено несколько особ, он [Николай I] почувствовал себя нехорошо и принужден был выйти из-за стола. Его тошнило, трясла лихорадка, и открылись все признаки болезни. К счастью, сильная испарина и вовремя данные лекарства скоро ему пособили». Николаю I пришлось пройти дезинфекцию и двухнедельный карантин, организованный Н. Ф. Арендтом и И. В. Енохиным в бывшем дворце великой княгини Екатерины Павловны в Твери. На этот раз врачебное искусство Н. Ф. Арендта было отмечено бриллиантовой табакеркой с императорским вензелем.

       В январе 1833 года Николай серьезно заболел гриппом. При постоянном стремлении заниматься делами, он в течение 12 дней вынужден был лечиться. 12 января 1833 года Николай I писал графу   И.Ф. Паскевичу: «Схватив простуду на маскараде 1-го числа, перемогался несколько дней, как вдруг сшибло меня с ног до такой степени, что два дня насилу отваляться мог. Но, благодаря Богу, болезнь не опасная, но слабость необычайная …  Теперь начал выходить и опять готов на службу». В середине декабря того же года сенатор П. Г. Дивов в своем дневнике отметил, что «последние дни император был болен». Однако уточнить, что это была за болезнь, за отсутствием другой, более полной, информации до настоящего времени не удалось.

       Простуды периодически преследовали Николая Павловича и в последующие годы. В январе 1849 года он сильно простудился на маскараде в Большом театре. В дневнике М. А. Корфа сохранился рассказ об этой болезни, переданный со слов Ф.Я. Кареля, замещавшего в то время уехавшего в отпуск М. М. Мандта. «Простуда сопровождалась обыкновенными его болями в правой стороне головы и частою рвотою. Со всем тем во всю болезнь, продолжавшуюся пять дней, Карель, несмотря на жестокие страдания больного, никак не мог уговорить его лечь в постель. Лишенный возможности чем-нибудь заниматься, государь позволял себе ложиться только на диван. В шинели, которая заменяла ему халат, и в сапогах, которые вдобавок были еще со шпорами».

       Наиболее известна серьезная травма, полученная Николаем I в августе 1836 года. В очередной поездке по стране возле города Чембара Пензенской губернии коляска императора перевернулась, и он получил закрытый перелом левой ключицы. В бюллетене, подписанном лейб-медиком Н. Ф. Арендтом и уездным доктором Цвернером, сообщалось, что «ключевая кость переломлена косвенно вблизи грудной кости без всяких других повреждений. Перелом сей простой и несложный и к скорому и совершенному выздоровлению Его Императорского Величества предвидится полная надежда».

        Однако это заключение врачей было несколько оптимистично. Всю осень Николай I не способен был действовать левой рукой; езда верхом вызывала боль в плече.  А. Х. Бенкендорф в своих записках сообщает, что «зима 1837 года была в Петербурге менее обыкновенного шумна. На праздниках и балах отозвалось еще не совсем восстановившееся здоровье Государя, и все гласно выражали единодушное желание, чтобы он подолее берег себя». Даже через год, весной 1838 года, Николай I был вынужден поехать лечить плечо в Германии.

        Восемнадцатичасовой рабочий день, смотры, парады, учения, многочисленные поездки по стране и за границу – такое напряжение не могло не сказаться даже на «железном» здоровье. Ольга Николаевна писала об отце: «Когда он узнавал, что какой-нибудь сановник злоупотребил его доверием, у него разливалась желчь, и ему приходилось лежать». Вероятно, именно по этому поводу Николай I лечился на водах. В июне 1843 года, советуя И. Ф. Паскевичу лечиться в Карлсбаде, он писал: «Не могу похвастаться моим курсом вод; много работы, а нужен покой». Зимой 1845 года Николай I жаловался на печень, о чем свидетельствует та же Ольга Николаевна.

       Тяжелым ударом для Николая Павловича была болезнь и смерть дочери Александры.  «Смотреть на Папа, - вспоминала Ольга Николаевна, - было ужасно: совершенно неожиданно он стал стариком». Сам Николай 1 августа 1844 года писал И. Ф. Паскевичу: «… почти 9 недель ожидания того, что третьего дня свершилось, так сокрушили мою душу, что я с трудом исполнял только часть своих обязанностей». Смерть дочери серьезно отразилась на здоровье императора; у него опухали ноги, врачи беспокоились за сердце.

       Во второй половине 40-х годов у императора стали ощущаться болезненные приступы подагры. 18 октября 1849 года он жаловался М. А. Корфу, что «начинает чувствовать припадки подагры, прежде совершенно ему незнакомой, и которая на днях ночью так ущипнула его за ногу, что он, проснувшись, вскочил с постели».

       Даже эти немногие приведенные свидетельства о болезнях Николая I в 30-е – 40-е годы в некоторой степени опровергают мнение о несокрушимости его здоровья. Но вряд ли обо всех случаях заболевания монарха сообщалось публично. Сам же император, считая свою деятельность «служением», привычно скрывал свои недомогания и усталость. «Я должен служить во всем по порядку, - говорил он. – Если не гожусь на службу, - уйду, - а пока есть сила, буду перемогаться до конца».  И то, что было известно родным и близким, не всегда становилось достоянием общественности. Поэтому смерть Николая I в феврале 1855 года оказалась для всех совершенно неожиданной.

       Медицинских документов о болезни и смерти Николая I, за исключением опубликованных в газетах бюллетенях и медицинского отчета, историкам до настоящего времени обнаружить не удалось. В связи с этим, события февраля 1855 года возможно, проследить лишь по дневникам, письмам и воспоминаниям современников и по официальным публикациям.

       Недомогание императора началось в конце января 1855 года, когда в Петербурге распространилась очередная эпидемия гриппа. В дневнике начальника штаба Отдельного корпуса жандармов и управляющего III отделением Л. В. Дубельта отмечено: «27 января он заболел гриппом, но продолжал по обыкновению неутомимо заниматься государственными делами».  27 января, как дата начала заболевания, указывается и в газетном отчете.  31 января министр государственных имуществ, граф П. Д. Киселев записал в дневнике: «Государь кашлял изредка и жаловался на боли в спине».

       4 февраля Николай I «почувствовал некоторое стеснение в груди». Осмотр показал «весьма сильный упадок деятельности в верхней доле левого легкого». Установлено было также, что нижняя доля правого легкого поражена гриппом.  П. Д. Киселев записал в этот день: «Государь жаловался на тупую боль в боку…, кашлял и с трудом освобождался от мокроты».  К 6 февраля «припадок в легком прошел совершенно, гриппный же кашель, с извержением мокроты, не прекращался». В следующие несколько дней состояние оставалось таким же.

       В первые дни за больным наблюдал только доктор М. Мандт.    8 февраля к нему, в качестве помощника, присоединился полковой врач лейб-гвардии Конного полка Ф. Я. Карель, неоднократно в последние годы сопровождавший императора в поездках.

       9 февраля, почувствовав себя лучше, Николай I решил отправиться на смотр маршевых батальонов, направлявшихся в Севастополь, причем приказал подать, как обычно, открытые сани.              Ф. Я. Карель протестовал: «Ваше Величество, в Вашей армии нет ни одного врача, который бы позволил солдату выписаться из госпиталя в таком положении, в каком Вы находитесь, и при морозе в 23 градуса». На что Николай I ответил: «Вы делаете свое дело, а я свое». Пробыв в холодном Манеже несколько часов, он по возвращении стал кашлять еще сильнее. На следующий день Николай I вновь отправился на строевой смотр. В результате к вечеру «при слабых подагрических припадках» обнаруживается лихорадка.

       11 февраля медикам удалось настоять на постельном режиме. Начиная со следующего дня, почти все очевидцы подчеркивают резкое обострение болезни. Около обеда появляется озноб, а затем лихорадочный жар. Медики отмечают, что «кашель и извержение мокрот были весьма умеренны». По ходу болезни можно было ожидать простой перемежающейся лихорадки с желудочным расстройством.

       Но полученное 12 февраля известие о поражении русских войск под Евпаторией привело к концу дня к усилению лихорадочного состояния. Николай I был уже не в состоянии справляться с обычным объемом дел и с 12 февраля часть их взял на себя наследник Александр Николаевич. Болезнь продолжалась с переменным успехом. Еще 16 февраля в Камер-фурьерском журнале отмечалось, что по докладу доктора М. Мандта состояние здоровья Государя стабилизировалось и не вызывает опасения. Однако, по свидетельству фрейлины А. Ф. Тютчевой, «в вечернем бюллетене 16-го Мандт сообщил, что состояние Государя надо расценивать как весьма серьезное».

       До 17 февраля даже петербургское общество не знало о болезни императора, а во дворце ее считали лишь очередным легким гриппом. Поэтому А. Ф. Тютчева удивилась беспокойству в этот день жены наследника.  «Она мне сказала, что уже накануне Мандт объявил положение императора серьезным.  В эту минуту вошел цесаревич и сказал, что доктор Карель сильно встревожен, Мандт же, наоборот, не допускает непосредственной опасности.  «Тем не менее, - добавил великий князь, - нужно будет позаботиться об опубликовании бюллетеней, чтобы публика была осведомлена о положении». Вероятно, тогда же Александр Николаевич направил к больному своего врача, лейб-хирурга И. В. Енохина.

        В 16 часов 17 февраля был подготовлен первый бюллетень за подписями докторов М. Мандта, Ф. Я. Кареля и И. В. Енохина.  В нем сообщалось: «Болезнь Его Величества началась легким гриппом, с 10-го же февраля, при слабых подагрических припадках, обнаружилась лихорадка.  Вчера, с появлением страдания в правом легком, лихорадка была довольно сильна и извержение легочной мокроты свободнее».  Второй бюллетень датирован 23 часами того же дня: «Лихорадка Его Величества к вечеру усилилась. Отделение мокроты от нижней доли пораженного правого легкого сделалось трудным».

        В ночь с 17 на 18 февраля состояние еще более осложнилось. Из медицинского отчета следует, что «в три часа ночи на 18 февраля, при сделанном исследовании, впервые оказались в нижней доле правого легкого явные признаки паралича. Извержение мокроты за несколько перед этим часов сделалось гораздо затруднительнее; большой палец на ноге по-прежнему оставался нечувствительным, а кожа сухою.  Появление этих опасных признаков возвестило безнадежность положения. Между тем головной боли и никаких нервических припадков вовсе не было, сознание совершенно ясное; даже дыхание меньше затруднительное, хотя развитие паралича легких, по направлению снизу вверх, продолжало распространяться».

       В 4 часа утра 18 февраля вышел очередной бюллетень: «Затруднительное отделение мокроты, коим страдал вчера Государь Император, усилилось, что доказывает ослабевающую деятельность легких и делает состояние Его Величества весьма опасным». Последний бюллетень датирован 9 часами 18 февраля, то есть за 3 часа 20 минут до смерти: «Угрожающее Его Величеству параличное состояние легких продолжается и вместе с тем происходящая от него опасность».

       Последние часы и минуты жизни императора запечатлел кратко в своем дневнике цесаревич Александр Николаевич: «Мандт пришел за мной. Государь спросил Бажанова [духовника]. Причастился при всех нас. Голова совсем свежая. Удушье. Сильные мучения. Прощается со всеми. Держу руку. К концу чувствуется холод. В четверть первого все кончено».  А. Ф. Тютчева записала в дневнике: «Предсмертное хрипение становилось все сильнее, дыхание с минуты на минуту делалось все труднее и прерывистее. Наконец, по лицу пробежала судорога, голова откинулась назад, думали, что это конец… Но Император открыл глаза, поднял их к небу, улыбнулся – и все было закончено». Николай I скончался в 12 часов 20 минут 18 февраля 1855 года. Официальный медицинский диагноз смерти – «паралич легких». Исходя из современных терминов, причиной смерти Николая I была нижнедолевая правосторонняя постгриппозная пневмония, перешедшая в сливную двухстороннюю пневмонию с развитием отека легких.




Очередная «загадка» - грипп или яд?

         После смерти Николая I, как и после смерти его старшего брата Александра, вновь поползли различные слухи. Фрейлина А. Ф. Тютчева через три дня записала в дневнике: « … Все поражены внезапностью смерти, весть о которой разнеслась как бомба, как удар молнии, тогда как не было помещено ни единого бюллетеня о болезни императора и об опасности, угрожавшей его жизни. Недовольны тем, что тело выставлено в таком маленьком зале, что публике нет к нему доступа. Уже распространился слух, что тело портится, и что пришлось его закрыть, говорят об отравлении, уверяют, что партия, враждебная войне, хотела отделаться от императора, обвиняют Мандта, которому давно не доверяют, - одним словом, тысяча нелепых слухов, какие часто возникают в моменты неожиданных кризисов, слухов, которым верят массы, всегда жадные до всего необычного и страшного. Для них все представляется возможно, кроме того, что действительно есть».

      В большинстве слухов фигурировала фамилия доктора М. Мандта. По свидетельствам одного из современников, «имя доктора Мандта стало ненавистным: он сам боялся показаться на улице, так как прошел слух, что народ собирается убить этого злополучного немца. Рассказывали, что доктор приготовлял для больного лекарства своими руками, а не в дворцовой аптеке, приносил их с собой в кармане; болтали, что будто он давал больному порошки собственного изобретения, от которых и умер Государь».

       Этим слухам вторит в своих воспоминаниях и баронесса М.П.Фредерикс: «Государю во время его последней болезни Мандт приносил свои порошки в кармане. Других медиков он не подпускал во время этой же болезни. При нем был ассистентом доктор Карель, но перед Мандтом он не смел пикнуть, будучи еще довольно молод и неопытен в придворной жизни. Все эти отношения Мандта дали повод впоследствии к разным толкам…».

        Действительно, как уже говорилось, первую неделю болезни            М. Мандт был один при императоре. Затем к лечению подключился доктор Ф. Я. Карель, которого вряд ли можно было считать молодым в 48 лет. Но по своему придворному положению он был ниже лейб-медика М. Мандта. Лишь когда состояние больного стало угрожающим, к нему был допущен лейб-хирург И. В. Енохин.  Однако М. Мандт был основным лечащим врачом, и его мнение оставалось преобладающим.

       По сообщению баронессы М. П. Фредерикс, М. Мандт даже после 9 часов вечера 17 февраля продолжал уверять, что опасности нет. «Отчего Мандт нас обманывал в эту минуту, один Бог ведает». Возможно, М. Мандт продолжал надеяться на благоприятный исход, возможно, просто хотел успокоить окружающих. Сам М. Мандт писал одному из своих друзей, что еще в 12 часов ночи, усматривая слабые признаки опасности в нижней части правого легкого, «не терял всякой надежды на выздоровление».

       Но когда он в три часа ночи сообщил о том, что надежды нет, то такое его поведение и вызвало различные толки не только в народе, но и во дворце. Великая княгиня Мария Николаевна, фрейлина баронесса М. П. Фредерикс и другие стали впоследствии яростно обвинять лейб-медика не более и не мене как в убийстве императора. Другие же, в противовес этим обвинениям, стали столь же усиленно поддерживать появившуюся версию о самоубийстве Николая I.

       Дополнительным стимулом к появлению слухов об отравлении или самоубийстве стало неудачное бальзамирование тела покойного.  Произведено оно было на следующий день после смерти Николая I «путем введения в кровяные жилы жидкостей, задерживающих гниение». Проводили бальзамирование прозекторы В. Л. Грубер и   Г.Ю. Шульц. При этом помимо министра императорского двора присутствовали врачи Николая I М. Мандт и Ф.Я.Карель, лейб-медики М. А. Маркус и Э.И. Рейнгольд и лейб-хирург И. В. Енохин. Неудачность бальзамирования отметил в своем акте и сам В.Л. Груббер. Профессор Харьковского университета П. А. Наранович в своем особом мнении приписал неудачу неопытности исполнителей.

      В связи с этим специальная комиссия 23 февраля рассмотрела процесс бальзамирования и в акте от 25 февраля отметила следующее: « Если бы при бальзамировании были удалены внутренности, то сохранение тела в целости было бы гораздо вернее; но так как внутренности оставлены неприкосновенными, к бальзамированию же было приступлено спустя значительное после смерти время, то употребленный прозекторами Груббером и Шульцем способ мы считаем более верным».
 
        Упоминавшийся уже доктор А.И. Ильинский писал в мемуарах, что В. Л. Грубер предупредил о том, чтобы останки после бальзамирования «в течение 4-6 часов оставались в совершенном покое, так как это требовалось для того, чтобы дать время подействовать раствору сублимата на ткани, причем должно происходить химическое соединение впрыснутого средства с белком. Но так как приближалось время панихиды в Высочайшем присутствии, то окружающие не обратили внимания на предостережение Груббера и поспешили одеть почившего императора, вследствие чего лопнула одна из больших вен, раствор, впрыснутый в вены, излился в полости тела и не мог произвести желаемого действия».

      Участник прощания с императором, которое с 28 февраля происходило в Петропавловском соборе, А. В. Эвальд вспоминал: «Несмотря на то, что лицо его в гробу было прикрыто сложенной в несколько раз кисеей, видно было, что оно покрыто большими темными пятнами, которые произошли вследствие не совсем удачной бальзамировки». Для некоторых историков эта фраза почему-то послужила неопровержимым доказательством версии об отравлении.

       Слухи о самоубийстве упорно держались и в верхах медицинского мира столицы. Их отголосок отразился в воспоминаниях        А. В. Пеликана, дед которого, В. В. Пеликан, был в то время директором Медицинского департамента и начальником Медико-хирургической академии.  «По словам деда, М. Мандт дал желавшему во чтобы-то ни стало покончить собой Николаю яду. Обстоятельства эти хорошо были известны деду благодаря близости к Мандту». Адъютант цесаревича полковник И. Ф. Савицкий, ссылаясь на М. Мандта, в своих воспоминаниях также передает версию о приказе императора лейб-медику дать ему яд.

       В качестве подтверждения версии о самоубийстве ссылаются на тот факт, что прозектор МХА Венцель Грубер, якобы, видевший некие признаки отравления, был посажен на некоторое время в Петропавловскую крепость за то, что опубликовал в Германии протокол вскрытия. Но причиной ареста В. Грубера могло быть нарушение им медицинской этики, выразившееся в публикации сведений без разрешения родственников и властей. Тем более что публикация была произведена за границей, да еще во время войны. Надо сказать, что если такой факт и имел место, то на судьбу   В. Грубера он не оказал никакого влияния. Впоследствии он стал профессором и академиком МХА и в 1881 году участвовал во вскрытии тела императора Александра II.

       Но, скорее всего, такого факта не было.  Николай I распорядился в случае смерти похоронить себя без вскрытия. Поэтому никакого протокола вскрытия и не могло быть. Кроме того, как определил Б.А. Нахапетов, никаких публикаций В. Грубера в 1855-1856годах не было, также, как и не было его фамилии в этот период в списках заключенных Петропавловской крепости.
       Более подробно версия о самоубийстве Николая I приводится, со ссылкой на воспоминания М. Мандта, в мемуарах его друзей, опубликованных в Германии. По словам врача, Николай I, находясь в состоянии выраженной депрессии, в 3 часа ночи 18 февраля потребовал его к себе и попросил дать ему яд, «который позволил бы расстаться с жизнью без лишних страданий, достаточно быстро, но не внезапно, чтобы не вызвать кривотолков». Увидев колебание доктора, император отдал ему категорический приказ, после чего, получив необходимый препарат, принял его. Характер яда, данного государю, М. Мандт не уточнил, как и не сообщил, где он его взял.

       В то же время, записки М. Мандта о последней ночи Николая I, опубликованные в журнале «Русский архив», полностью опровергают эту версию. Опровергает эти слухи и письмо А. Ф. Тютчевой к мадемуазель Гранен, бывшей воспитательнице великой княгини (с 1855 года – императрицы) Марии Александровны. Письмо датировано 18 февраля 1855 года, то есть днем смерти Николая I. Это выгодно отличает его от более поздних воспоминаний.

       А. Ф. Тютчева сообщает: «17-го утром во время урока гимнастики вошел Великий князь и сказал Цесаревне, что Карель сильно его напугал, а Мандт, напротив, успокаивал. Уже накануне появились ревматические боли в груди, и поднялся высокий жар. Вечером нас не позвали к себе. Я пошла справиться о случившемся. Мне сказали, что доктора сильно обеспокоены состоянием Государя. Ему грозило воспаление легких, положение осложнялось растущими ревматическими болями, так что нельзя было бороться ни с ревматизмом, ни с воспалением.

        В 8 1\2 часа Государыня предложила Государю причаститься. Но поскольку он возразил, что хочет причащаться только на ногах, то настаивать не стали, чтобы не волновать его.  …Семья оставалась с ним рядом до полуночи. … Их Высочества легли на постели не раздеваясь».

       Эти свидетельства очевидца, записанные в день свершения события, опровергают утверждения сторонников версии о самоубийстве, что накануне смерти, 17 февраля, ничто не указывало на возможное ухудшение здоровья больного. Кроме того, как мы знаем, именно 17 февраля цесаревич Александр Николаевич распорядился публиковать бюллетени о болезни императора.
        «Было около трех часов, - продолжает А. Ф. Тютчева, - я сидела одетая у себя на постели, и вдруг услыхала топот бегущих ног по коридору. «Я тут же вышла и спустилась вниз», —мне сказали, что государь позвал духовника. Пришел Бажанов…  Государь причастился; он произнес молитву перед Причастием вслух, глубоко прочувствовано. После Причастия Государь сказал: «Теперь прошу Бога, чтобы он принял меня с миром».

       По версии о самоубийстве, именно около трех часов ночи         18 февраля император принял яд. Но мог ли глубоко верующий человек, каковым был Николай I, совершив самоубийственный поступок, сразу же за этим принимать причастие, произносить молитвы и просить Бога принять его с миром. Тем более, что христианская религия резко отрицательно относится к самоубийцам и считает самоубийство великим грехом.

        Хотя, вроде бы, и были причины для самоубийства.  Поражение в Крымской войне стало уже фактом. Таким же фактом была невозможность для Николая I поставить свою подпись под унизительным для России документом о поражении. Та же А. Ф. Тютчева писала: «… вид Государя пронизывает сердце. За последнее время он с каждым днем становился все более и более удручен, лицо озабочено, взгляд тусклый.  Его красивая и величественная фигура сгорбилась, как бы под бременем забот, тяготеющих над ним. Это дуб, сраженный вихрем, дуб, который никогда не умел гнуться и сумеет погибнуть среди бури».

       Но угнетенное состояние императора совсем не обязательно свидетельствует в пользу версии о самоубийстве. Такие психические реакции постоянно наблюдаются при заболеваниях, сопровождаемых общей интоксикацией, например при вирусных инфекциях, в том числе и при гриппе, осложнившемся воспалением легких, которое незадолго до смерти, несомненно, перенес Николай I.

       В то же время складывается впечатление, что эта смерть все-таки представляет собой добровольный уход из жизни, но не связанный с отравлением. Выразился он в нежелании не только бороться с болезнью, но жить вообще, что при соматическом характере болезни не могло не привести к трагическому финалу. Как и для его старшего брата Александра I, смерть в результате болезни стала для Николая I естественным выходом из создавшегося положения. Кстати, понимали это и близкие к нему люди, Узнав об опасности для жизни мужа, императрица Александра Федоровна сказала плачущей дочери Марии: «Не плач, напротив, надо благодарить Бога за то, что Он избавил Государя от предстоящих испытаний и горя».

       Что же касается многочисленных ссылок сторонников версии о самоубийстве на, якобы, свидетельства М. Мандта, то они наводят на мысль о том, что, возможно, он сам пытался поддерживать появившиеся позже слухи. Действительно, версия о самоубийстве была бы предпочтительнее, чем обвинение в убийстве в результате неправильного и неквалифицированного лечения.

       Вскоре после смерти Николая I доктор М. Мандт покинул Россию. Этот факт тоже используется сторонниками версии о самоубийстве, поскольку обычно медикам, находившимся около умирающих венценосцев, карьеры не ломали, и они продолжали занимать положение в обществе и при дворе. Примером может служить судьба доктора Ф. Я. Кареля, также находившегося при умиравшем Николае I. Новым императором Александром II в апреле 1855 года он был пожалован в лейб-медики. Близкий друг Н. И. Пирогова со времени Дерптского университета, доктор медицины и хирургии Филипп Яковлевич Карель дослужился до чина тайного советника. Он был членом Медицинского совета МВД, почетным членом Военно-медицинского ученого комитета, членом Императорского королевского Общества врачей в Вене, корреспондентом Медико-хирургической академии в Генуе. Вся карьера Ф. Я. Кареля была результатом высокого профессионализма, честности и порядочности.

       Положение же доктора М. Мандта, его карьера во многом поддерживались лишь благодаря его высокому покровителю. К русским врачам он относился с пренебрежением и надменно. М. Мандт оказался совершенно чужд стране, в которой прожил двадцать лет. Еще при жизни Николая I в обществе возникло заметное недовольство способами лечения М. Мандта, находили, что Государь стал чаще прихварывать с тех пор, как стал прибегать к его советам.

      При том, личность М. Мандта не внушала обществу доверия, его считали опасным гипнотизером, загадочной личностью, влияние которой иногда распространялось на дела, не имевшие ничего общего с медициной. Даже в царской семье, исключая Николая I, его не очень жаловали. Великая княгиня Ольга Николаевна, рассказывая о болезни сестры Александры, замечает: «Мандт взялся за лечение один. Он был также не симпатичен Адини, как нам всем, и только из послушания она пересилила себя и позволила ему себя лечить».

        Кончина Николая I и связанные с ней слухи привели не только к потере положения при дворе, но и закрыли перед М. Мандтом двери в дома многих его бывших высокопоставленных пациентов. В таких условиях М. Мандт предпочел вернуться в Германию. Вплоть до его смерти в ноябре 1858 года за ним сохранялось звание почетного лейб-медика. Было сохранено и жалование, получавшееся из сумм Кабинета Его Императорского Величества «вплоть до совершенного увольнения его от службы».