Сергей Николаевич

Он стоял у доски и объяснял смысл первой и второй производных математических функций. Мел тихо скрипел, оставляя на доске ровные строчки преобразований. Меловая пыль садилась на рукав пиджака. Сергей Николаевич любил читать лекции, всегда был уверен в себе и немного снисходителен к студентам. Кто-то из слушавших заметил:
- Сергей Николаевич, у Вас в выводе ошибка.
- Где неправильно, давайте проверим, - и лектор повернулся к доске.
Ошибки не было.
- Вы только что стёрли, где была неточность, - раздался тот же голос.
Удалив всё написанное на доске, Сергей Николаевич заново изложил материал, ошибки, неточности не было.
Всегда после таких ярких, красочных, живых снов в голове зарождалась боль, растекалась, становилась нестерпимой. Сергей Николаевич сел, оглядел комнату. Несколько кроватей, тумбочка и очень душно. Обрывки сна уходили и были совсем нереальны, непонятны. Безысходность, неясной страх сковывали сознание. Каждое утро начиналось одинаково: понять, где он находится и сколько времени он здесь, как попал сюда. Боль стягивала голову, но медленно вспоминалось, что это больница. Сколько времени находится здесь, недели, месяцы, Сергей Николаевич не знал.
- Я Колька, - сказал кто-то с соседней кровати, - ты опять меня забыл. Снова приснилось? - спросил он. - Я не спал, смотрел на тебя, ты кричал сегодня ночью. Больно, да? Вспомни, я Колька. Придёт Александр Антонович и скажет тёте Маше, чтоб сделала тебе укол. Я боюсь уколов, они жгучие. Это маленькая змея, залезает из укола в меня и жалит. У тёти Маши много уколов и все жгучие такие.
Сергей Николаевич вспомнил слово «инъекция», но, что оно означает, не знал. Слова путались в голове, и многие были непонятны.
А Колька всё говорил, и говорил: о своих снах, о том, что вчера написал много стихов и их расскажет Сергею. Достал свою обтрёпанную коричневую тетрадь. В ней волнистыми линиями он записывал свои стихи. Но что там написано, Колька забывал, а читать он не умел. Он был добрый, всегда жалел Серёгу, когда у того начинался приступ. В столовой доедал за товарища кашу и, если давали, делился кусочком белого хлеба с маслом.
Пришёл Александр Антонович, отмахнулся от Кольки, присел на кровать. Он был единственным врачом в этом психоневрологическом диспансере. Лечебница располагалась на окраине маленького посёлка, почти в лесу. Александр Антонович был и заведующим этого заведения. Средних лет, уже располневший, с мягким характером. Жил он один в квартире при больнице. По вечерам, выпив водки, слушал музыку и о чём-то думал.
- Ну что? - спросил доктор, - опять приступ? Наше лечение на тебя, Сергей Николаевич, не действует. Уж третий год, а не лучше. Да и лекарств нет, так, одно баловство. Я говорил твоей жене Лене, чтобы подыскала хорошую клинику, лекарства. Да без толку. Сейчас Мария Фёдоровна уколет, будет легче.
Пришла дородная медсестра, поворчала, что беспорядок, что надо убирать и достала шприц. Кольку как ветром сдуло. Он выглядывал из-за двери, готовый мгновенно скрыться. Боль после инъекции утихала, но не уходила. В голове Сергея Николаевича ворочалось: «Лена, Лена, кто это? Жена?». Он вспомнил как приходила женщина, гладила по рукам и голове, плакала. Говорила: «Серёжа, всё пройдёт, всё будет хорошо.». Потом ещё приходила, давно, жалела. Сквозь слёзы говорила: «Что я могу сделать? Кого мне просить? Тут тихо, рядом лес, врач очень хороший. Серёжа, вот апельсины, печенье.».
Медсестре она сунула в карман бумажку и попросила: «Вы уж приглядите, сделайте укол, если что, позовите врача. Я буду приезжать, хоть это и далеко. Сначала надо ехать на электричке, потом автобусом. Сергей, почему ты молчишь? Ты меня не помнишь?».
Она ушла, оглядываясь, махала рукой. Больше Лена не появлялась.
Летом пациентам можно было выходить на улицу, гулять по двору внутри забора, присесть на скамейку под сиренью. Сергей Николаевич сидел на скамеечке рядом с Колькой и слушал, как тот жалуется на санитара, который отобрал у него конфеты. Печеньем и конфетами иногда угощали шустрого Николая сердобольные родственники, навещавшие других пациентов. К нему же никто и никогда не приходил. Вокруг ходили, стояли, переговаривались о чем-то больные в одинаковых, выцветших халатах с такими же бесцветными лицами. Трава была вытоптана, только у крыльца на неухоженной клумбе виднелись блёклые цветы.
На территорию диспансера через распахнутые ворота заехал автомобиль. Шофёр Иваныч вышел, шуганул от машины любопытных и стал доставать из багажника коробки и пакеты. Двое мужичков из больных понесли продукты на кухню. Иванычу ещё надо было подписать накладные, но это быстро и двигатель глушить он не стал.
Колька подошёл к автомобилю.
- Я знаю, - сказал он, - это «Москвич». Хорошая такая машинка. У меня такая маленькая была.
Сергей тоже подошёл. Вдруг у него в голове вспыхнуло: «Москвич, и у него был Москвич». Ровный рокот двигателя, в кабине приборы на панели, педали. Шум мотора, запах бензина взбудоражили, заставили его вспоминать ещё и ещё. Они с Леной, вдвоём на машине ездили в лес, на дачу, в магазины. Он, Сергей, легко управляет Москвичом, а дорога с шелестом летит под колёса. Вспомнилось полное радости, счастливое время, когда он был здоров. Впервые за эти три года он тихо засмеялся. Шагнул и сел на водительское сиденье. Руль, педаль газа, рычаг коробки передач - всё знакомо. «Я вспомнил, я вспомнил», - повторял он негромко. Но тупая боль чёрным спрутом начинала сжимать голову. Сергей включил первую передачу, машина, сначала медленно, а потом всё быстрее двинулась к воротам.
- Нельзя! Куда, Серёга! - закричал Колька и побежал вслед, споткнувшись упал и заплакал.
Из ворот автомобиль выехал на дорогу, ветер врывался через приоткрытое стекло. «Ещё немного, чуть-чуть, не забыть», - стучало в голове. По асфальтовой дороге навстречу спускался с горки оранжевый грузовик, гружённый песком. «Камаз» - вспомнил Сергей и улыбнулся. Он вдавил педаль газа в пол, а руки сами повернули руль, и Москвич вылетел на встречную полосу.