Трамвай

Мама Зоя стояла на улице, у входа в школу для детей, с ограниченными возможностями здоровья. Вниз с высокого крыльца, со ступеньки на ступеньку, к ней неторопливо прыгал сын — светловолосый темноглазый серьёзный мальчуган, семи лет от роду. За ним медленно спускалась его учительница. Женщины поздоровались. Компания девочек того же возраста, что и мальчишка, прыгавшая на скакалках по широкому пандусу сбоку крыльца, обернулись на голоса.

— Совушка, привет! — крикнула одна из них. Мальчик повернул голову, удостоил девочек долгим задумчивым взглядом, и продолжил спуск.

— Савва, поздоровайся! — окликнула его мать.

— Он поздоровался, — ответила за него та же девочка, и все они засмеялись, — это, просто, Вы не поняли!

— Да, я, похоже, многого не понимаю, — смиренно согласилась женщина, и обратилась к педагогу:

— Как он?

— На удивление... Не сглазить бы. Но Вам нужно встречать его внутри, в вестибюле. Савва совершенно не торопится, а у нас правило: после уроков не задерживаемся, не разговариваем — одеваемся и выходим.

— А он разговаривает?

— Нет, конечно. Но и не одевается. Над ним надо стоять и поторапливать, иначе он встретит вторую смену... А, может, и проводит.

— Да, он совсем не следит за временем...

— Вы записались к логопеду?

— К психологу-корректологу. У логопеда к нам нет вопросов: звуки чистые, речь внятная, только редкая, и несёт он, в основном, околесицу... Читать умеет, прочитанное, вроде бы, понимает, из букв складывает слоги и слова... Логопед дала заключение, что, по её части, он совершенно здоров.

— Что ж, хоть тут всё хорошо. У него основной диагноз — умственная  отсталость?

— Да, и шизоидное расстройство личности. Вообще, психиатр ему изначально ставила аутизм, а потом добавила пометку "атипичный". Дело в том, что Савва — контактный мальчик. Сам он, конечно, ни к кому не подойдёт, не заговорит, но если к нему подходят — не шарахается, может даже пообщаться. В основном, молча. Машинки покатать, мелками порисовать, знаете... И в глаза он смотрит.

— О, это да. Иногда так долго и внимательно, что я, например, испытываю неловкость.

— Ой, простите его...

— Не надо извиняться. Он не случайно в этой школе, мы все всё понимаем. Как ученик, он меня радует. Не отвлекает ребят, не балуется, задания выполняет... Не все, правда. Видимо, те, которые нравятся. Зато, если уж делает, то делает хорошо.

— Спасибо Вам на добром слове. Я так боялась отдавать его в школу... Но семейное обучение, боюсь, не потяну: это ведь надо с ним дома сидеть, заниматься, а я работаю.

— Он же у Вас записан на рисование, развитие речи, занимательную математику... Вот и к психологу, Вы говорите, записались. Кто будет его водить?

— Я. А работаю я по вечерам. Но если учить его дома, это же не заменит кружков и психологов... В школе он больше усвоит за это время.

— Согласна. И что гораздо важнее — в школе непреложные правила, одни и те же ребята в классе — это социализирует ребёнка, а в вашем случае, социализация просто необходима. Кружки, где он находится по часу, где маленькие и разные группы — не дают такого эффекта. Но, я спрошу: кто будет с ним сидеть, когда Вы на работе?

— Соседка согласилась присматривать. Ей надо только спать его уложить, так что она не против.

— А, ну, хорошо. Я уж думала, Вы его одного оставляете.

— Нет. Конечно, нет.

— Что ж, я рада была Вас увидеть. На собрании я попрошу Вас расписаться, о проведённой сегодня беседе. Вы не против?

— Нет, конечно. Провели же беседу... Познакомились, можно сказать.

— Да, на прошлом собрании, в августе, всё так суматошно было... Ну, ничего. Со всеми пообщаемся, познакомимся, притрёмся, и всё будет хорошо. Пока, на начальных этапах, Савву могу только похвалить.

— Спасибо Вам большое. Вы рассеяли мои страхи.

— Да, конечно. Звоните, если что... Только в рабочее время. В нерабочее можете отправить смс, если что-то срочное. Заболели, например.

— Да, спасибо. До свидания! Савва, попрощайся!

Но Савва уже стоял у калитки и смотрел в небо, на проплывающие над ним, пухлые облака. Учительница поспешно скрылась в школе, а Зоя, помахав девочкам на прощание, подошла к сыну.

— Что там интересного? — спросила она.

Мальчик перевёл взгляд на неё, и снова в небо. Зоя тоже подняла голову. Небо было светло-светло голубым, словно выцветшим за лето. Светлые и тёмные, редкие серые облака, проплывали по нему, на разных уровнях — выше и ниже. Иногда они наезжали друг на друга, как серые льдины в ледоход.

— Пойдём. Нам надо успеть на автобус.

*****

Вечером Зоя привычно выставила на стол ужин, и завела будильник:

— Как только зазвонит — сразу спать! И поешь, не забудь. А утром я тебя разбужу...

Савва сидит за столом и складывает паззл. По его отрешённому виду кажется, что он вообще не слышит мать, но Зоя знает — всё он слышит. Только, послушает ли?

Никакой соседки, конечно же, нет. Савва коротает вечера в одиночестве уже второй год. Мама запирает его на ключ, и уходит мыть полы в строительной компании. Сначала она пробовала брать мальчика с собой, но на вахте охрана категорически отказалась за ним присматривать. В первый день, пока она собирала инвентарь и моющие средства, Савва, играя, перемешал ключи от кабинетов, со всех трёх этажей. А различаются они только буквами a, b или с, возле номера кабинета, на чёрной бирочке. Прокляла всё на свете, пока искала нужный ключ, возле каждого кабинета третьего этажа. Дальше дело пошло веселее.

Во второй день, Совушка забрёл в кабинет директора, пока мама мыла туалеты, и на большом директорском столе устроил целую баталию: войско канцелярских разноцветных скрепок против армии карандашей и магнитов для доски. Зою чуть инфаркт не хватил, когда она увидела этот беспорядок, да где?! — в самом важном кабинете. А ведь были открыты и другие, но малец знает, где интереснее играть...

На третий день Зоя потребовала, чтобы Савва ходил за ней, как пристёгнутый. И он ходил. А где-то к концу второго этажа, исчез. Зоя бегала, искала, звала... Спустилась вниз, на пост охраны, попросила посмотреть по камерам — на каком участке этажа пропал её проказник, на что бравый пенсионер с военной выправкой и генеральским басом, отчитал её, как школьницу с сигареткой. Но записи с камер, всё-таки, посмотрел. Зоя нашла ребёнка под столом, в одном из свежевымытых, запертых ею, кабинетов. Зачем он остался здесь, зачем спрятался, он не объяснил, только смотрел на неё задумчиво, и немножко, как-то неуверенно, улыбался.

Больше женщина сына с собой не брала, стала запирать его дома. В конце концов, шестой год пошёл, не больно маленький. Что он, сам спать не ляжет? Первое время, она с ума сходила от волнения, но постепенно привыкла. Отказаться от этой работы ей казалось невозможным — с вечера до полуночи ей больше нигде столько не заплатят. Придя домой, Зоя находила сынишку бодрствующим, хватала его в охапку, и ложилась спать. Вместе они засыпали моментально. Примерно, через полгода Савва сам стал ложиться, не дожидаясь матери — привык, смирился. А Зоя научилась выкраивать пару часов на дневной сон, пока мальчик в садике. Теперь, с появлением в их жизни школы, вновь что-то менялось, но перемены были не велики, хоть и раздражали ужасно. Больше всего пугал контроль со стороны учебной и воспитательной части. А занято ли у ребёнка досуговое время или он безнадзорный? А выполняют ли родители рекомендации врачей и врачебных комиссий? А соответствует ли доход потребностям ребёнка? А какие условия проживания? Кто ещё бывает в доме? Чем ребёнок питается? Как в семье выражаются гнев и радость? А не остаётся ли он дома один?...

Казалось, не найди ответа хоть на один вопрос — быстро чётко и правильно, и тебя, в лучшем случае, казнят, а в худшем — ребёнка отправят в центр временного содержания, до выяснения обстоятельств, а обстоятельства — не дай бог, кто выяснит — такие, что и родительских прав лишат. Вон, у одного священника детей изъяли за разбросанные игрушки, дескать, места у них, многодетных, недостаточно... А ведь — священник: не пьёт, не курит, матом не ругается, жена — хозяюшка, всё чистенько, прилично... Зойке до священника далеко. В детском саду было, как-то, проще: привела нарядного, и лишь бы кушал хорошо — никто ничего и не спрашивает.

Зоя вывесила расписание на холодильник: с утра, каждый день, школа, после обеда — то кружки, то психолог, то врач какой-нибудь, потом рысью домой, перекусить и на работу. А Савва остаётся хозяйничать. Хозяйственник из него, так себе: разобрал по винтику полэлектроплиты... Током не убился только потому, что Зоя отключила в щитке её предохранитель. Открыл окно и усеял весь двор бумажными самолётиками, израсходовав всю бумагу, в том числе, документы на квартиру — кадастровый паспорт, свидетельство о наследстве, на гербовой бумаге, ордер, без которого выписка из егрн — рябь на воде... Зоя, чуть не до утра, бегала по двору, как счастливый котёнок, собирая творения сынули, хотя на самом деле, испытывала она отнюдь не счастье, в этот момент. Счастьем лучился дворник, заставший её за этим занятием...

Но всё приходит с опытом, и мальчик скоро изучил их крохотную квартирку вдоль и поперёк, и успокоился. Зоя запаслась для него писчей бумагой — она стоила дешевле альбомов, карандашами и красками. Купила несколько наборов паззл на распродаже, а кто-то из соседей принёс  два конструктора. В доме было много книг, в основном, для младшего школьного возраста, старых, издательства "Детская литература" советских лет, зато с картинками.

Пособия, которые Зое начисляли за больного ребёнка, она тратила на оплату его кружков, занятий, на одежду и обувь для него. Бесплатный психолог им был выделен в школе, но его на всех не хватало, а заниматься нужно постоянно. ЛФК от поликлиники — два раза в год, по две недели, но этого недостаточно, а спортивные секции, в основном, платные. Савва ходит на капоэйру — там нет жёсткости и давления со стороны тренера, а напрыгаться, набегаться хватает по уши. Он уже научился делать колесо и мостик, и педагог хвалит мальчика за послушание и хорошую координацию. Зоя счастлива. Вот только оставшихся средств едва хватает на оплату коммуналки — и то, лишь потому, что у них льготы. А на еду, на себя — денег не остаётся совсем. Приходится работать. И мытьё полов в строительной конторе стало для неё находкой: их было пятеро уборщиц, но из-за бесконечных запоев и больничных своих напарниц, Зоя "подсидела" двух женщин, заняв их этажи, и отказалась от подработок в магазине, которые было сложно совмещать с садиком, а с теперешним расписанием было бы и вовсе невозможно. Теперь они работают вдвоём: одна уборщица, приходит днём, следит за чистотой в туалетах, снабжая их бумагой, мылом и освежителями воздуха, прибирает коридоры и моет лестницы. А вечером приходит Зоя, моет кабинеты, туалеты, коридоры и лифт. Выходные у них, как у "белых" людей — по производственному календарю, так что сынишка всегда под присмотром в выходные. Конечно, женщина очень ценила свою работу, трудилась тщательно и прилежно. Дневная уборщица хвалила её. А Савва... Ну, что — Савва? Надо привыкать и к одиночеству. Не всю же жизнь Зойка будет вокруг него вертеться. Надо уметь и самому — занять себя, еду подогреть, спать лечь... Ничего ужасного в этом нет, пока в школе не узнают.

*****

Осень прожили, зима на исходе. Опрятный молчаливый мальчик не вызывал никаких вопросов, а какие и были — оставались без ответа: Савва тихо улыбался и молчал. Зоя даже нарядила для него ёлочку — настольную, правда, но чтобы "как у всех". И не зря. На уроке рисования детям велели изобразить, как проходит подготовка к новому году в их семьях. Савва нарисовал тёмный фон и множество огоньков и бликов: гирлянды и светящаяся ёлка. Школьный психолог заявила, что слишком много тёмного на его рисунке — мальчик тоскует и испытывает хронический стресс.

— Он видит то, чего нет, и сидит на психотропных и седативных препаратах, разве это — не стресс? — с некоторым раздражением парирует Зоя.

— Да, я всё понимаю, но и Вы реагируете довольно остро. Может быть, Вы хотите поговорить о чём-то? Спешу уверить Вас, что всё сказанное, останется между нами.

— Мне нечего сказать.

— К Вам кто-то приходит домой? Может быть, друг семьи?

— У меня нет отношений, я не хожу на свидания, и никого не вожу домой. Смеситель мы с Саввой сами чиним. Приходил мужчина недавно, поверку счётчиков проводил, но я предупредила Савву, и встретили мы его в подъезде, он зашёл всего на две минуты, Савва за ним дверь закрывал...

— А к нему друзья приходят?

— У него полная комната друзей, особенно, когда обострение... А если серьёзно — откуда у него друзья? Он ни с кем не разговаривает. А разговор — важная составляющая социальных контактов. Даже язык жестов многое проясняет и объединяет людей, а он... Нет, никто к нему не приходит.

— Это, вероятно, и есть причина его тоски и, может быть, депрессии. Вам самой нужно больше социализироваться. Больше общаться, заводить новые знакомства. Встречайтесь с мамочками особенных деток, и не особенных, тоже. Гуляйте с кем-то, ходите с сыном в гости, приглашайте к себе. Ему не хватает общения.

— Да он общается шесть дней в неделю — школа, секции, кружки!...

— Это не то. Это общение не переходит в личное, не укрепляется личными разговорами, секретами, доверительными отношениями. Скоро Савва войдёт в тот возраст, когда доверие третьих лиц ему, на какой-то период, станет важнее Вашего. Вам надо бы знать этих третьих лиц, они не должны стать случайными. Пусть мальчик чаще гуляет, обеспечьте ему общение сверстников — дружите семьями, с кем-нибудь.

— Хорошо, я подумаю, что можно с этим сделать.

Зоя боялась всех этих бесед: "а как вы" , "а как у вас" — ей казалось, что она живёт хуже других, и если об этом узнают, Савву заберут. Но после этой беседы она начала больше внимания обращать на родителей рядом, и даже получила приглашение в детскую игровую комнату на день рождения одной девочки. В бюджет она этого похода не закладывала, но ничего, выкрутились. Правда, пришли без подарка — спонтанно же, но Савва на мастер-классе сделал корону, и подарил её именнице. А когда она надела эту корону, он даже поговорил с ней немного. И Зоя убедилась, что неформальное общение даёт, пожалуй, что-то такое, чего на кружках не преподают.

Но всё не так просто. Где найти друзей для умственно-отсталого сына, если ты одинокая женщина сорока лет, всё своё время проводящая с ним? Отпускать его гулять? Когда? — с утра до вечера он на занятиях, а вечером он один. Не выпускать же его одного на улицу вечером!

*****

Но весной случилось событие, изменившее её восприятие безопасности.

В квартире, этажом выше, в соседнем подъезде, случился пожар. В квартире под ней, прямо за стеной от Зои, шёл капитальный ремонт. Огонь быстро распространился на неё, и заполыхала она, едва ли не сильнее, чем источник пожара — сухие доски разобранных полов, утеплитель для лоджии, растворители, ветошь, краска...

Зоя увидела зарево за квартал. Бежала, не чувствуя ног, не смея поверить, но, чем ближе к своему дому, тем быстрее — тревога захлёстывала её с головой. Во дворе толпились люди, стояли пожарные расчёты и машины "скорой помощи". В одну из них, как раз, загружали носилки — двух девочек из квартиры сверху, нашли спрятавшимися под кроватью, одна сильно надышалась угарным газом, вторая сидела здесь, в машине, рядом с плачущей мамой. Отец семейства, с собакой на поводке, стоял рядом с машиной. Двери захлопнулись, и "скорая" выехала со двора. Спасатель шёл от дома к очередной "скорой", и нёс на руках мальчика. Зоя бросилась к ним, схватила ребёнка за руку, повернула к себе его лицо, в кислородной маске, и выпустила маленькую ручку — не её.

— В соседней квартире нашли. Откуда мать-истеричка, кричала тут...

— Да, ей укол сделали. Она там, с врачом... Где же он был?

— В шкафу. Она права была — шкафов там много... Мне, можно сказать, повезло: малец потерял сознание и свалился, дверца приоткрылась, и я увидел его руку на полу. По полу хоть что-то ещё было видно, а выше колена — видимости ноль.

"Истеричка" пришла к машине, под руку с врачом.

— Ваш?

— Мой, господи... Мой! Андрюша!

— Садитесь. Поехали.

Вот и вторая "скорая" покинула двор. Зоя схватила за рукав освободившегося от ноши спасателя:

— Мальчик, маленький... Он один дома был... Из четырнадцатой... Он один, я не знаю... Может, тоже спрятался...

Пока она бормотала бессвязные предположения, мужчина спокойно вёл её к пожарной машине, переговариваясь с кем-то по пути. Завернув за машину, он кивнул на Савву, сидящего на приступке сбоку, играющего пожарной каской:

— Ваш?

— Мой, — ответила Зоя и заплакала.

— Ну, не ревите. Он у Вас самый адекватный, из всех сегодняшних пострадавших. Его легче всех было изъять из зоны риска.

— Почему?

— Он услышал сирены, и вылез на окно, посмотреть, как работают пожарники. Возгорание поздно произошло, многие спали, началась суматоха, толкотня, крики... А этот стоит, глядит в тёмное окошко, в светлой пижаме. Я его сразу увидел. Сказал нашим, что квартире рядом есть ребёнок. Они ещё одну лестницу кинули. Пожарный ему велел открыть окно, пацан толковый — справился. И на руки пошёл без шума. И кота с собой прихватил. Это самая частая проблема, когда дети прячутся, с перепугу. Если квартира большая, да заставлена под завязку, вот, как с этим мальцом, сейчас увезли которого, то могут и не найти вовремя... А Ваш — молодец. И сам жив-здоров, и кота своего спас, и окно высаживать не пришлось.

— А где он, кот-то? — спросила Зоя Савву, вытирая бесконечные слёзы.

— Гуляет, — вздохнул сын и показал рукой. Чёрно-белый котёнок сидел под густыми зарослями шиповника, и ловил лапой редкие капли воды, которая брызгами от тушения, попадала на голые ветки.

— Можешь его забрать?

Мальчик слез с машины, положил на приступку каску, и полез в кусты, кыская кота. Котёнок принялся ловить его руки, отпрыгивая и садясь в засаду. Савва сел на колени и начал дразнить котёнка веточкой. Зоя стояла рядом, не переставая плакать. Огромное облегчение, страх и гордость за сына, обуревали её сердце. Она никак не могла успокоиться. И не могла вспомнить, как бежала сюда. С того момента, как увидела зарево, и сразу решила, что горит их дом, до момента, как схватила за руку чужого ребёнка, она ничего не помнила.

Отойдя от шока, Зоя выдала Савве дубликат ключа. Их дверь не захлопывалась, её нужно было запирать на ключ с обеих сторон — и внутри, и снаружи. Самый большой риск — если мальчик оставит ключ в дверях или закроет замок на полоборота — тогда мать не сможет попасть домой, пока он её не впустит. Ну и, если Савва уйдёт куда-то, забыв запереть дверь, что не так уж и страшно: в крайнем случае, кот убежит. Воров Зойка не боялась. Что у них можно украсть? Конструктор сына? Электрический чайник и микроволновку, купленную в комиссионке? Лёд из морозилки маленького советского холодильника? Нет, самая большая ценность женщины — её сын. Только он и вызывал в её душе тревогу.

Ключ был повешен на шею, на длинный шнурок, и три дня, по десять раз на дню, Зоя велела Савве отпереть дверь, выйти в подъезд, запереть дверь, а потом вернуться домой. Он беспрекословно выполнял её приказы, только, с каждым новым требованием, его взгляд на мать становился всё дольше и внимательнее. Наконец, она угомонилась.

— Ключ не снимай никогда! Ты понял? Ни в школе, ни дома, ни, уж тем более, на улице! Шнурок длинный, если помешает ключ — заправь его в штаны, но не смей снимать! А ляжешь спать, положи рядом с собой, на стул с одеждой. Это теперь твоя святая святых, ты понял?!

Савва молчал, но по его покорному, гладко стриженому, затылку Зоя видела — понял.

Запрещать ему выходить на улицу она не рискнула. Во-первых, имея ключ, глупо сидеть дома. Рано или поздно, он воспользуется своей нечаянной свободой, это неизбежно. Но наводить мальчика на такую мысль раньше времени, она не хотела. Во-вторых, дело ведь не в том, чтобы он сидел дома. Дело в том, чтобы не уходил далеко, на долго, поздно... Это всё такие понятия, которые ему ещё только предстоит объяснить. Вот дойдёт до дела, тогда. А пока, нечего и суетиться.

*****

Первое время Савва не интересовался выходом на улицу, но скоро потеплело, световой день стал длиннее, и ему захотелось больше времени проводить вне дома. Мальчик гулял во дворе, заходил в соседний двор, за домом, в парк, через дорогу... Больше здесь некуда было пойти: они жили на окраине, за их двором тянулась вереница гаражей, а за ними начиналась промышленная зона — огромная, полузаброшенная территория, с редкими, раскиданными цехами и бытовками, цепными собаками, и большим заболоченным прудом посередине. Через этот пруд, совсем недавно, проложили железнодорожный мостик, для трамвая, который теперь срезает путь до северной части города, и катится в центр, через промзону, мимо кладбища. Раньше туда можно было попасть только на машине, по объездной дороге, или  в другую сторону, на автобусе, через весь город.

Погуляв, он шёл к подъезду, ждал маму с работы. Ругать сына за такие душевные порывы мать не могла: встречает ведь, ждёт, радуется... И далеко от дома не уходит. Дни летели за днями. Летом занятий стало меньше, а времени у Саввы — больше. Первые две недели июня он ходил в спортивный лагерь от капоэйры, а потом остались лишь занятия у психолога, и то, только до конца месяца. Зоя стала уходить на работу пораньше, даже встречалась, с уходившей домой, дневной уборщицей, чтобы возвращаться домой не заполночь.  Ещё она подарила сыну часы, и он начал ориентироваться во времени — во сколько мама уходит, во сколько возвращается, до скольки работает ближайший магазин, по какому расписанию ходит, первый в их районе, пущенный с этого лета, трамвай...

Скоро Савва начал, в своей, немногословной манере, рассказывать о знакомстве с новыми друзьями. Сначала Зоя обрадовалась, но редкие ответы на её многочисленные вопросы показывали, что радость её преждевременна. Она, по привычке, записывала его слова в блокнот, и быстро убедилась, что друзья, вероятно, вымышленные. Они носили странные имена: Роб, Стив, Грег и девочка Стенли, они держали пони и умели летать, а Стенли угощала Савву пирогами, которые пекла сама. Позже сын упомянул, что Роб много курит.

— Сколько ему лет?

— Лет двести, наверно.

— Почему? Он старик? Он в моршинах? У него есть дети и внуки? Почему ты решил, что он старый?

— У него седина.

— Может, он блондин, как ты? Или он, правда, старик? А роста он какого?

— Такого, — мальчик встал и неуверенно поднял руку на уровень своего уха, потом чуть выше, — как я. Такой.

— Разве старики бывают такими маленькими? А Грег и Стенли? Они такого же роста?

— Да. Как я.

Сложно понять, есть ли в его фантазиях истина. Может быть, Савва проецирует образ отсутствующего отца в вымышленного Роба? Грег и Стив играют роли недостающих мальчику, реальных, друзей-сверстников, а Стенли — его первая, метафоричная, любовь? Или у него опять галлюцинации, и он не выдумал их, а увидел?

В целом, ничто не предвещало беды, и Зоя уходила на работу со спокойной душой. Она не знала, что Савва собирает оставленный ею обед в пакетик, кормит кота, и выходит следом. Он пропускал трамвай, и шёл за ним по узким шпалам, через промзону и заболоченный пруд, выходил к кладбищу, шёл к стелле, садился на парапет, ел и ждал, когда придут его друзья. И они приходили. Иногда с пони, иногда втроём, без Стенли. Играли в карты, в прятки, болтали о том, о сём... Савва любил слушать их рассказы, разглядывать фотографии в альбоме, мысленно беседовать с пони по имени Гурд, который пасся на поляне за стеллой.

Темнало. Гремел по рельсам последний трамвай. Савва шёл домой, встречать маму с работы, друзья провожали его до конца промзоны. Там, где начинался город, они прощались. Его приятели избегали людей, не хотели, чтобы их кто-то видел.

— Никому не говори, с кем ты был, и где, — наставлял мальчика Роб, — и постарайся не приходить сюда больше. Маленьким мальчикам не место на кладбище.

— А ты?

— А я — старый мальчик. Я здесь живу. Это другое.

— Я приду снова.

— Ладно. Завтра приходи. А послезавтра — не надо. Будет поминальная суббота, здесь будет много людей. Мы не придём.

— Вы будете прятаться?

— Нет, мы будем на своём месте.

*****

Встретив маму на следующей день, Савва спросил:

— Завтра суббота?

— Да, сынок, — удивилась Зоя. До сих пор она считала, что календарь и дни недели для Саввы — тёмный лес.

— Ты дома?

— Нет, Совушка, мне предложили подработать, — женщина почувствовала себя бесконечно виноватой, ведь она была уверена, что ребёнок не звметит её отсутствия, — будет свадьба, и меня попросили помыть посуду.

— Ладно.

— Я попрошу тебя никуда не уходить завтра. И не встречай меня — я приду очень поздно. Может быть, даже утром.

— Ладно.

— Ты видел своих друзей снова?

— Да.

— И сегодня?

— Да.

— Чем вы занимались?

— Играли.

— Во что?

— Роб, Грег и Стив играли в карты.

— А ты?

— Я пил компот.

— Компот? Где ты взял компот?

— Стенли принесла.

— А в карты ты играл?

— Нет, — Савва вдруг улыбается радостно и светло, — Стив всегда выигрывает.

Зоя делает пометку в блокноте: "Стив — лидерские качества, победитель"

В следующий свой визит к психиатру, она покажет врачу эти записи и спросит — галлюцинации ли это, или мальчик фантазирует? Доктор неопределённо пожмёт плечами и посоветует не отпускать ребёнка гулять одного. Это-то Зоя и сама знает.

*****

В субботу, проводив мать на работу, Савва привычно покормил кота и пошёл на кладбище. Он хотел посмотреть, что такое поминальная суббота, и увидеть, какое оно — кладбище — без его друзей? Они неразрывно сопровождали его представления о стелле, о покойниках, о людях, живших давно и недавно, и похороненных здесь. Его прятели были частью этого места. Как деревья, кресты и холмики, как памятник, и их рассказы о войне, о жизни и смерти... Грег много рассказывал о подвигах людей, о несправедливости и чудесах, которые случались повсюду, даже, если в них не верили.

Он впервые пришёл так рано — едва минул полдень. Народу было много. На могилах, на столиках между оградками, и даже на редких пнях, была разложена еда — куски пирогов, пирожки, варёные яица и конфеты. Многие люди уже уходили. Некоторые не могли идти прямо, они шли короткими перебежками, наваливаясь на столбы, кресты и ограды. Один мужчина лежал, в обнимку с крестом, на могиле у дороги. Савва смотрел, изучая. Он медленно бродил по погосту, всматриваясь в лица людей, выхватывая моменты, которые долго ещё будут всплывать в его памяти.

Сухонькая, почти невесомая, старушка, одетая в чёрное, в чёрном, покрывающим её голову, платке, ниспадающем на плечи, стоит, положив руку на тёмный деревянный крест, и смотрит вдаль, сквозь время и пространство.

Маленькие дети играют возле могилы мелкими игрушками, родители тихо беседуют, у креста сидит огромный плюшевый заяц.

Мужчина сидит на оградке, качаясь из стороны в сторону. На большом, глянцевом, сером, гранитном памятнике, выгравирован портрет целой семьи, но даты смерти разные. Кто-то из его родных умер очень давно, а кто-то похоронен в позапрошлом году, и памятник совсем новый.

Полная женщина прибирает рядок из трёх могил, тяжело, с одышкой. Она что-то говорит, смахивая пот со лба. В какой-то момент, она останавливается, выпрямляется с трудом, и разводя руками, что-то объясняет тем, кто безмолвно слушает... Или отсутствует, и она беседует сама с собой.

Какая-то тётка схватила Савву за плечо:

— Ты чего тут? Сбираешь?

Мальчик вывернулся из её руки, и, не поняв вопроса, молча пошёл дальше. Тётка нагнала его, и схватила снова:

— Ты чей? Ты с кем тут?

Савва кивнул на большую группу поминающих, впереди, через дорогу.

— Ну, иди, иди... Немой, что ли...

Мальчишка уверенно потопал к людям, на которых указал, прошёл сквозь эту группу людей, и вышел к более старой части погоста, где почти никого не было. Среди жухлой прошлогодней листвы и хвои, в глаза бросались редкие ухоженные холмики, но в основном, кругом торчали молодые малинники и сухие дыгали трав и цветов.

В этой части кладбища всё было, как обычно: ни пьяных, ни трезвых, ни плачущих. Тишина. Белка. Сорока. Маленький, чудный дятел пролетел из ниоткуда, едва не коснувшись мальчика крылом, и скрылся за ёлками... И снова тишина.

Савва бродил до самого вечера. Он теперь тоже избегал людей — без них на погосте лучше: тише и спокойнее. Прогремел вдали последний трамвай. Савва уже пошёл домой, и проходил мимо стеллы, когда услышал условный стук: три коротких - один длинный - пауза. Они так перестукивались, когда играли в прятки по темноте. Если тебя долго не могут найти, ты делаешь подсказку: три коротких - один длинный стук. Он пошёл на звук. Навстречу вышла Стенли. Она была бледной и, какой-то измученной.

— Мы же просили тебя не приходить сегодня.

— А я пришёл. Это плохо?

— Нет. Ты можешь поступать, как знаешь.

— Что случилось?

— Сегодня очень плохой день для меня. Для меня и Грега. Мне велено лежать дома, но стало так невыносимо, что я пошла прогуляться. Я не узнала тебя в темноте, поэтому постучала: если свой — откликнется.

— Тебе можно помочь?

Стенли заплакала. Савва нерешительно сделал шаг к ней вплотную, и превозмогая себя, обнял подругу. Он никогда никого не обнимал, в сознательном возрасте, даже мать. Ему объятия казались удушьем. Но он знал, что так принято утешать, а что сделать ещё, не представлял. Он обнял её, и она прижалась к его плечу, орошая слезами его шею. Неприятно, но терпимо. Каким-то внутренним чувством он ощутил, что всё делает правильно, и ей так лучше. Кажется, они стояли так довольно долго. Наконец, Стенли успокоилась, взяла Савву за плечи, отстранившись от него, посмотрела ему в глаза так, что у мальчика что-то защемило в животе — её глаза были старыми, видевшими всё в этой жизни, встречавшими смерть и горе, бесстрашными, но не злыми.

— Пойдём, я провожу тебя немного. До конца пруда. Дальше не пойду, я плохо себя чувствую, мне нужны силы, чтобы вернуться.

— Ты знала, что я приду?

— Да. Ты упрямый. Ты... Ты хороший: ты любознательный, но не любопытный. Твоя мама — молодец. Она родила хорошего сына.

— Я больной. Я умственно-отсталый.

— Это формулировка для школы и врача. В жизни она не работает. Ты будешь жить, как все. Будешь работать, создашь семью, похоронишь мать, понимаешь? Ни на одну сферу твоей жизни не повлияет этот ярлык, если ты сам так не захочешь.

— Ты бы любила такого сына?

— Да. И твоя мама тебя любит. И твои дети будут любить.

Они дошли до промзоны, перейдя пруд по рельсам, и попрощались.

— Не отходи от путей. Иди по шпалам. Здесь много ям и пустых колодцев.

— Я знаю. Я хожу по шпалам.

Зоя вернулась домой под утро, и с замирающим сердцем отперла дверь. Тишина. Она тихонько заглянула в комнату. Раскинувшись  на постели, разметав во сне руки, Савва спал, сохраняя на лице своё привычное серьёзное выражение. На подушке, над его головой, растянув лапы, спал кот. Женщина выдохнула с облегчением. Начинался выходной день, который можно, наконец, провести  вместе.

*****

Новостью этого дня стало исчезновение мальчика семи лет в их районе. Он пропал в пятницу вечером. Вернувшись с работы, родители не обнаружили ребёнка дома, входная дверь была открыта, признаков взлома нет. Полиция предполагала похищение. Увидев по телевизору фото похищенного, Зоя обомлела: пропавший мальчик был похож на Савву, как родной брат. Те же светлые волосы, те же тёмные глаза, такая же радостная, блуждающая улыбка. Под впечатлением от увиденного, женщина загружала стирку, и привычно проверяла карманы всех вещей, на предмет чего-то лишнего, стирке не подлежащего... От куртки сына отчётливо пахло табачным дымом. В карманах она нашла фантики от конфет, дорогих и дешёвых, и даже мелочь. Мысли лихорадочно сменяли одна другую. Роб курит. Поэтому мальчик пропах сигаретами. Но Роб — это же фантазия? Галлюцинация? Бред больного воображения? А фантики и деньги — манифестация? В конце концов, если бы неизвестный Роб и его компания, хотели бы выкрасть Савву, они бы давно это сделали... А что, если того мальчика не пытались украсть? Что, если с ним сделали что-то, или он решил рассказать о чём-то, и его устранили? А Савву спасает от устранения только то, что он молчит? Что, если за пропажей того ребёнка, стоят те же люди, с которыми играет её сын?


— Совушка, мне надо спросить у тебя...

Савва рисовал могильные кресты и стеллу. Зоя оторопела.

— Где ты это видел?

— На кладбище.

— Ты был на кладбище?! Когда?! Это же очень далеко!

— Один перегон на трамвае.

— Ах, на трамвае... Ну, конечно... Трамвай. И часто ты ездишь на трамвае?

— Нет. Я не езжу.

— Зачем ты ездил на кладбище?

— Там мои друзья.

— Они умерли?

— Они там живут.

— И с ними на кладбище живёт пони?

— Да.

— И они умеют летать.

— Раньше умели. Теперь не летают.

Зоя озадаченно смотрела на сына. Ну, бред же. Маленькие друзья, живущие с пони на кладбище, курят сигареты и играют в карты. У него и не такие истории бывали... Это не может быть правдой. Значит, надо найти другое объяснение своим находкам... Хорошо. Конфеты он насобирал на могилах. Деньги нашёл по дороге. И сигаретами провонял на остановке трамвая. Такое возможно? Вполне. А пропавший мальчик — просто совпадение.

— Не езди на трамвае без меня. Хочешь, давай вместе покатаемся. Хоть сейчас.

— Давай.

Они вышли из дома. Савва нервничал и торопился, а Зоя не могла понять его беспокойства. Когда они подошли к остановке, трамвай, лязгая и звеня, остановился перед ними. Мальчик знал расписание, и боялся, что они не успеют. Когда они сели в вагон, он успокоился, и с удовольствием смотрел в окно. Когда миновали промзону и пруд, стала видна белоснежная высокая стелла, а по обеим сторонам рельс потянулись могильные холмики. Зоя успокоилась: чтобы рисовать, как Савва, достаточно увидеть это всё из окна. Вряд ли он разгуливает по кладбищу по ночам. Её сын просто катался на трамвае. Его можно понять — интересно же... Как она сама не додумалась покатать его, когда маршрут только открыли? Школа, работа... Некогда.

Приехали в центр. Зоя оценила удобство нового маршрута: раньше до центра добирались за два часа, а теперь за тридцать минут. Зашли в кафе, взяли по хот-догу и молочному коктейлю. К столику подошёл наряд полиции.

— Документы, пожалуйста. Как мальчика зовут?

— Савелий. Савва, — Зоя сначала растерялась, но тут же вспомнила об объявлении, о фотографии пропавшего ребёнка, — я видела, да... Я поняла. Вот его свидетельство о рождении, а в паспорте есть запись о детях. Я тоже поразилась сходством с моим сыном.

— Извините за беспокойство, — просмотрев документы, сказал один, и наклонился к мальчику, — Савва, это — твоя мама?

— Да.

— Тебя зовут Савва, и тебе исполнилось семь лет?

— Восемь.

— Славный малый, — улыбнулся Зое полицейский.

— Простите, а почему того мальчика считают похищенным?

— Мы не можем разглашать подробности дела. Всего доброго.

— Подождите! Может быть, он потерялся на кладбище? Мой сын однажды гулял там, когда пустили трамвай. Из любопытства. Может, и тот ребёнок пошёл посмотреть, и заблудился?

— Вчера была родительская суббота. На кладбище было много народу. Если бы кто-то увидел заблудившегося, сутки гуляющего среди могил, растерянного ребёнка, я уверен, нас бы вызвали. Промзону прочесали ещё в субботу днём, теперь там каждые шесть часов проходят патрули, и через кладбище тоже. Спасибо за бдительность.

Савва развернул меню к маме: реклама гласила, что второе мороженое — за полцены. Зоя смеясь, пошла делать заказ. Она зря волновалась. Всё хорошо.

Однако, в понедельник, уходя на работу, женщина почувствовала тревогу. По телевизору упрямо транслировалось предупреждение — не выпускать детей без присмотра, соблюдать комендантский час: после десяти вечера дети должны быть дома. Патрульные машины ездят по городу...

А если Савва зазевается, или побежит её встречать, и попадётся патрулю? Его приведут домой, а дома — никого. Это был самый страшный Зоин страх: будет скандал, все узнают, что она — плохая мать, не справляется с родительскими обязанностями, оставляет сына одного... Мальчика заберут, а потом — пойди, выцарапай его обратно...

— Савва, я должна забрать у тебя ключ, чтобы ты остался сегодня дома.

— Почему?

— Потерялся мальчик. Его ищут. Полиция ходит по улицам и проверяет, нет ли беспризорников. Тебя могут забрать, как беспризорника, если ты будешь на улице поздно, и один.

— А если я вернусь в девять вечера?

— А если ты опоздаешь?

— А если я скажу, что иду к маме на работу, на улицу Морозовскую, дом пятьдесят один, вызов охраны с левого крыльца, а домашний адрес я не помню?

Зоя опешила. Столько слов за раз, да ещё и по делу, она никогда от него не слышала. Слёзы навернулись на глазах, она не могла сдержать эмоций, и ушла на кухню. Выпив стакан воды, женщина успокоилась. Собственно, он прав. Он хорошо ориентируется по часам, и даже — кто бы мог подумать! — знает её рабочий адрес. Он гораздо смышлёнее, чем она привыкла думать. Пусть уж.

Вернувшись в комнату, она сказала:

— Никуда ни с кем не уходи. Ты же знаешь, да? Ни в машину, ни пешком, ни на голубом вертолёте. В восемь сорок пять ты должен быть дома. Пожалуйста, не подводи меня.

— Ладно.

*****

Когда Зоя вернулась домой, сына не было. Она почувствовала это сразу, и в комнату, едва не наступив на кота, бросилась, не заботясь о шуме: пусто. Его нет. Его нет!

Бросив сумку, опрометью, женщина побежала вниз по подъезду. Он всегда встречал её там, у дома, на узкой качели, на тяжёлых цепях. Она остановилась, глядя на неё. Медленно подошла, и даже потрогала эту качель — холодная, безмолвная, пустая... В ужасе, Зоя заметалась по двору, убежала за дом, обошла тот двор, вышла на улицу... Тишина. В редких окнах горит свет. Тяжёлые сумерки укрывают город. Вдоль улицы горят фонари, а на другом конце дворов, чернеет промзона за гаражами.

На перекрёсток выехала патрульная машина и остановилась на светофоре. Зоя побежала к ней, хватая ртом воздух, которого не хватало, чтобы закричать. Из машины вышел полицейский, оглядывая улицу кругом — никого.

— Что случилось?

— Сын! Мой сын пропал!

Её увезли в участок. Следователь начал задавать вопросы: возраст, в какой школе учится, особенности, когда ушёл, куда мог отправиться, но когда Зоя показала ему фото Саввы на своём телефоне, он помрачнел. Оперативно-следственная группа выехала по адресу. В машине разговор продолжился:

— Так, говорите, Вы видели его, уходя на работу? Во сколько это было? Поточнее, пожалуйста.

— В пять тридцать. Я выхожу в пять тридцать, чтобы к шести быть на месте.

— А с работы пришли, его нет. Так?

— Да.

— Во сколько пришли?

— В одиннадцать с чем-то.

— Вы всегда так поздно возвращаетесь?

Зоя услышала угрозу в вопросе, и соврала:

— Нет, обычно я прихожу к десяти. Он встречает меня иногда. Мы договариваемся заранее... А сейчас я задержалась. Такое бывает очень редко, но я знала, что так будет, я предупредила его! У нас была договорённость — в восемь сорок пять он должен быть дома...

— Договорённость? С умственно-отсталым ребёнком, восьми лет?

— Он не дебил! И прекрасно разбирается во времени! Он даже расписание трамвая знает! И знает адрес моей работы!

— А номер Вашего телефона он знает?

— Он записан у него на курточке, на внутреннем кармане.

— А, видел такие... Хорошая идея. Ладно, разберёмся.

Дверь оказалась открытой, кот сидел в прихожей. Зоя схватила его на руки так, словно от этого зависела жизнь Саввы.

— Вы оставили дверь открытой?

— Да, кажется, я. Я побежала его искать, и не помню, чтобы закрывала дверь.

— А когда пришли, закрыто было?

— Да, дверь была заперта.

— Как он вышел? — осматривая замок, спросил оперативник.

— У него свой ключ.

— Ясно.

До утра осматривали, снимали отпечатки, записывали показания Зои и её бессонной соседки, которая ничего не видела, ничего не слышала, семья хорошая... но она заметила, что у дома часто стоял бордовый легковой автомобиль, которого раньше здесь не было. И вчера он был. Стоял днём, на въезде, между дворами. Кто был в машине, она не видела, но точно помнит во дворе двух мужчин в капюшонах — в такую-то жару... Странно, что Зоя их не видела. Она только вышла, а они заходили во двор. Соседка видела из окна.

— А как мальчик выходил, Вы не видели из окна?

— Нет, я ушла мыть посуду.

В деле о первом пропавшем мальчике, фигурировали бордовый автомобиль и двое мужчин в капюшонах. Это не просто совпадение. Зою допросили ещё раз, но она утверждала, что в упор не видела, ни машину, ни мужчин, с её слов, двор был пуст, как всегда. Основываясь на показаниях свидетелей обоих дел, и сходстве мальчиков, дела объединили. Зоя холодела от ужаса. Слова "серийный маньяк" стали частью её реальности, а не сюжетом трукрайм. Её тело не повиновалось. Её мыщцы, и мысли, и вообще всё её состояние, стали неуклюжими и вязкими, как желе. Она не помнила, как снова оказалась в участке, не помнила, как вернулась домой... Только кот связывал её тонкой нитью осознания, между безмятежным прошлым и жутким настоящим.

На автомате, Зоя покормила кота, но тот не стал есть. Он запрыгнул на окно и призывно мяукал. Женщина машинально подошла к нему, начала гладить, глядя во двор. Вспомнила про работу. Позвонила, предупредила, что сегодня не придёт. Дневная уборщица пообещала задержаться и вынести мусор из кабинетов. Зоя заплакала. Она была так благодарна этой женщине, что в груди щемило. Кажется, весь страх, вся душевная боль Зои, выразилась сейчас в этом нечаянном, но сильном чувстве.

Очнулась Зоя уже, примерно, в обед. Сколько времени она провела в слезах? Или уснула, сидя у окна, на жёстком стуле? Кот спал, свернувшись на её коленях. Она машинально начала гладить его, он проснулся, потянулся, и снова запрыгнул на окно. Зоя посмотрела во двор. Двое детей играли в песочнице, на качелях сидела девочка, лет четырнадцати.  Мальчишка, лет пяти, пересёк двор на роликах, за ним степенно катил отец, заложив руки за спину, словно он рассекал на коньках по льду, а не на роликах, по асфальту... Прогремел трамвай. Удивительно, его, оказывается, слышно даже здесь, даже при закрытом окне...

Трамвай. Савва знал его расписание... Знал?.. Знал?! Он знает расписание! Он жив, он где-то рядом, надо только постараться найти его!

Зоя сгребла кота за шкирку, и тут же отпустила. Кот не обратил на это никакого внимания, он был увлечён наблюдением за собакой во дворе... А время тикало. А Зоя не могла собраться с мыслями. Кому звонить? Куда бежать? Что делать? Ждать, что Савва явится домой сам? Ждать, пока позвонят из полиции? Ждать?
Или бежать куда-то? Ехать на трамвае, ходить по улицам, развешивать фото сына по столбам? Куда деть себя сейчас, когда ничего не известно, но надежда ещё есть? Страшно.

По улице прогремел очередной трамвай. Он ходит по кругу. Из центра можно доехать до сюда по одной части города, а в центр отсюда — по другой. Через кладбище. И Савва знает его расписание. Расписание трамвая. Он сказал, что не ездит на нём. Если он не врёт, и не ездит на трамвае — как он видел кладбище и стеллу? И зачем ему расписание?

Затем, что он ходит туда. По шпалам. От трамвая до трамвая, примерно, минут двадцать утром, минут тридцать днём, и минут сорок, а то и шестьдесят, вечером. Этого времени достаточно, если идти за трамваем вслед. За сорок минут можно беспрепятственно дойти до кладбища, миновав узкий участок дороги через пруд. Ведь, если трамвай догонит именно там, деваться некуда: узкий железнодорожный мостик и болото по бокам... Он знает расписание, чтобы ходить на кладбище к друзьям. Друзьям, которые прячутся от людей, потому что они маленького роста, у них живёт пони, и они курят и умеют летать... Может быть, он видит души умерших людей, и поэтому стремится на погост, где их энергия сильнее? Когда следующий трамвай?

*****

Зоя вышла из дома, и встала на остановке. Там уже висело объявление о розыске Саввы, рядом с помятым объявлением о первом мальчике. Удивительное сходство. Гремя и лязгая подъехал трамвай. Зоя проводила его взглядом, и пошла вслед. Начинало смеркаться, но заходящее солнце ещё светило вовсю и золотило верхние этажи домов, лишь во дворах сгущались тени. Зоя прошла гаражи и уверенно шагала по шпалам через промзону. Удивительно безлюдное место. Бетонные плиты, обросшие мхом, какой-то бурелом, словно привезённый и брошенный здесь кем-то, посередь пустыря. Старые покрышки, покрытые прошлогодней, а может и позапрошлогодней, прелью. Сквозь весь этот бурьян пробивалась трава и буйная зелень, местами росли кусты и кустики, лежали свежие кучи мусора и многолетней давности, на которых даже зеленели тонкие берёзки. Бытовки и цеха просматривались сквозь зелень и редкие, мелкие, местами поваленные, заборчики. Насыпь железнодорожного полотна была высокой, и обзор был хорошим. Зоя смотрела по сторонам, и понимала сына: да, он был здесь, и его интерес не беспочвенен. Она никогда не смотрела дальше гаражей, они жили городской жизнью, без простора — от квартала до квартала, от остановки до остановки, короткими перебежками, промеж домов. А здесь — воздух. Небо, солнце, закаты, зелень... Всё не так, всё иначе, хотя ничего не изменилось, и ты, вроде даже, не покинул пределы города. Зоя обернулась — вот он, их дом. "Не уходи далеко"... Разве это далеко? Савва не нарушил слова. Он рядом. Он где-то здесь. Она это чувствует. Впереди белеет стелла, в окружении тёмных деревьев.

Началось болото. Совсем незаметно — просто в поле оказались камыши и рогоз, а чуть позже стало видно воду, местами. Вот, воды становится всё больше, она уже не прикрыта растительностью, и, наконец, Зоя шагает через пруд. Узкая дорожка шпал на высокой насыпи стелется по воде, в которой квакают лягушки и крякают утки. Закатное солнце окрашивает округу в оранжевые и золоты цвета, а тени становятся всё более фиолетовыми и синими. И вдруг, из-за кустов, навстречу женщине, выступил погост. Это было как-то неожиданно. Вдруг ощутились сумерки,.. или сгустились? Зоя была в центре пруда, и продолжала идти, но ей стало страшно. Ей. А ведь он ходил здесь один по вечерам. Во сколько он возвращался? Мог ли он упасть с насыпи в пруд? Мог ли уйти с кем-то посторонним? Мог испугаться... И? Она не знала, что должна додумать.

Зоя медленно шла вперёд, вглядываясь в черноту кладбища. Когда болото закончилось, женщина увидела переходной мостик через рельсы, как раз за забором кладбища. За мостиком была остановка и деревянные трапики, от которых многолетняя тропинка уверенно убегала в глубь леса и могил. Зоя медленно вышла на тропу, и издалека услышала едущий трамвай. Как верно рассчитано время...

***

На кладбище было светлее, чем казалось со стороны, но ещё тише, чем Зоя могла себе представить. Она шла сюда, думая, что будет кричать, звать сына по имени, но войдя в это тихое царство, совсем забыла о своих намерениях. Она просто шла по тропе, и смотрела по сторонам, выхватывая взглядом даты и имена с ближайших крестов и памятников. Мыслей не было, но сердце стучало сильнее обычного. Наверно, не так страшны покойники, в этой дурманящей тишине, как встреча с кем-то живым, бродящем по кладбищу ночью, как она... Надо же... Значит, если кто-то встретит её сейчас, он испугается так же, как она. Она сейчас жуткая? Жуткая... Всё сейчас жутко. Особенно, отсутствие Саввы.

— Савва! — закричала Зоя, опомнившись, — Соовуушкааа!

И кладбище словно ожило от звука её голоса. Вспорхнули птицы, где-то хрустнула ветка, какая-то зверушка метнулась в траву... Темнота расступилась впереди, но сгустилась по бокам, словно, вместе с Зоей прислушивалась к шумам и шорохам.

— Савва!... Соовуушкааа!

"Была родительская суббота, на кладбище было много народу..." — вспомнила она. Так-то, так, но тот мальчик — не Савва. Полицейские объединили дела, но, может быть, зря? Может, тот мальчик потерялся совсем в другом месте, а Савва где-то здесь?

За памятником военному офицеру мелькнула тень. Зоя вздрогнула и всмотрелась в темноту. Никого.

— Савва!...


Невысокий коренастый силуэт скользнул от ёлки к кустам можжевельника. У Зои тоже галлюцинации? Она пошла туда, где заметила движение, и отчётливо увидела мальчишку, в большой плечистой куртке, который, переваливаясь, пробежал до кустов боярышника и скрылся за ними. Зоя побежала следом, и вырвавшись из цепких ветвей, покатилась вниз, по склону оврага.

— Стой! — в отчаянии закричала она, — стой, призрак! Я просто ищу своего сына!

Зоя не ждала, что мальчик вернётся, но страх, что её мальчик не вернётся, душил её с новой силой. Она сидела на земле, держась за ушибленную ногу, и плакала. Если бы она знала, что это поможет, она бы всё кладбище проползла на коленях, но кому это надо? Бесполезная... Бесполезная женщина в бесполезной борьбе с неизвестностью.

— Саввы здесь нет.

Зоя перестала реветь и подняла голову. Перед ней стоял тот мальчик... Савва был прав — ему лет двести. Седой, бородатый, морщинистый... Он смотрел на неё серьёзно и грустно, совсем, как Савва.

— Вы — Роб?

Старик усмехнулся.

— Он говорил про нас?

— Да... Я ему не верила. В смысле, я не понимала его, поэтому не верила... Он не многословный... Его бывает трудно понять.

— Он славный малый. Мы просили его не приходить, но он упрямый.

Зоя судорожно вздохнула и попыталась подняться. Мужчина помог ей. Встав, она сразу присела  на ствол поваленного дерева, чтобы не смотреть на Роба сверху вниз. Грязными руками она отёрла слёзы с лица и не заметила грязи. Во все глаза она смотрела на старика, который, вроде, не так уж и стар — лет пятьдесят, наверно. У него удивительно красивое лицо, как со старой фрески или с картинки из книжки про мудрецов. Глубокие морщины избороздили его лицо, сваяв этот чудный портрет. Нет, Роб не мог причинить вред её сыну. Она смотрела в его умные серьёзные глаза, и верила ему всей душой, успокаиваясь от этого доверия. Савва говорил правду. Он не ездил на трамвае. Он ходил на кладбище, и встречался с друзьями. И они были Друзьями.

— Мы слышали о пропаже мальчика, похожего на Савву, но он пропал в пятницу, а в субботу Стенли видела Совёнка здесь. Мы ждали его вчера и сегодня, но он не пришёл.

— Он исчез вчера вечером... Откуда вы его знаете?

— Мы встретили его здесь, на кладбище. Он не первый, и думаю, не последний ребёнок, который бродит вечерами один, среди могил. Обычно, они голодные, иногда избитые... Но Савва не такой. Он совсем другой. Обычно, мы разговариваем с детьми, убеждаем, что здесь не безопасно. Уговариваем обратиться за помощью к родне, врачам или учителям в школе... В конце концов, они больше не приходят. Но Савва... Ему не нужна была помощь. Он шёл сюда не от отчаяния, а из интереса, от того, что его манит эта тишина, эта грань между жизнью и смертью, память и дружба. Я не знаю, куда он делся, но я уверен, что причина его исчезновения — это не глупость или детская наивность. Он не такой.

Зоя скорее почувствовала, чем услышала, что они не одни. Она подняла голову и увидела ещё двоих, стоящих на краю оврага.

— А где Стенли?

— Ей не здоровится. Очень. Она лежит дома.

— Где ещё я могу поискать его?

— Здесь его нет. Если он потерялся сам, то или в городе, или по дороге сюда. Но промзону прочёсывали уже дважды — в ночь на субботу и сегодня днём, и ничего не нашли, — сказал один из  карликов, стоящих наверху.

— Если бы искали с собаками, то нашли бы, — уверенно, с какой-то злостью в голосе, заявил второй.

— Откуда ты знаешь?

— Я не знаю, я чувствую. Я сам там искал, но промзона большая, а я маленький... Но я чувствую, что они мимо прошли. Негде больше искать.

— Как тебя зовут? — спросила Зоя. Злоба этого парня ей симпатизировала.

— Стив.

— Ты всегда выигрываешь в карты...

— А самые блестящие монетки с выигрыша отдаю Совёнку.

— Почему ты считаешь, что искать больше негде? Город большой.

— Он не ходил в город, ему там скучно. Ему хватало города с секциями, школой и всяким таким... Он шёл сюда. Я не знаю, что там с тем, первым, мальчиком, но Савва шёл сюда. И не дошёл. Негде ему больше быть, только на промзоне.

— А если он упал в пруд?

— Он не пьёт. Жары нет, голову не с чего обносить. Чего ему в пруд падать?

— Может, кто-то толкнул. Может, он шёл не один.

— Может — не может!... Хватит! Мы не любим людей, и он это знает! Не один он бы сюда не пошёл! Мы пойдём его искать или нет?!

— Пойдём... Но если полиция всё прочесала...

— Грег, что скажешь?

— Раз мать пришла, то можно и поискать. Если что, она и нашла. Про нас ни слова.

— Если это будет возможно, я про вас никому не скажу.

— Пойдём.

Они шли по кладбищу к рельсам, а Зоя думала: почему она не пытается проверить этих карликов — может, они удерживают её сына силой, у себя дома? А Стенли сейчас с ним?... Почему она им верит? Почему они сами не искали Савву до сих пор?... Да потому, что не знали о его пропаже. Если он не пришёл, не значит, что исчез — он мог заболеть, мать могла ключ забрать, хотела же... Вот и не искали. Идти к ним домой, инспектировать? Зоя, в любой момент, может рассказать о них следователю, и, пожалуй, расскажет... Но не сейчас. Сейчас надо доверчиво шагать по шпалам, искать сына, в этой странной компании, и молиться, чтобы ночь удивительного и непонятного завершилась чудом, и они бы нашли мальчика. Честно говоря, Зоя была полностью согласна со Стивом: Савва где-то здесь, где-то рядом, она тоже чувствовала это. Ну некуда ему было больше пойти! Некуда! А бордовый автомобиль... Да бог с ним, с автомобилем! Может, совпадение. Да и "чесали" днём, Зоя слышала, для проформы, в основном. После показаний соседки, следователь позвонил и сказал кому-то: "Хватит бойцов выгуливать, ищите бордовую иномарку, ту же самую, по описанию. Просмотрите все камеры, какие есть." Она тогда не поняла, а теперь думает, что это был приказ свернуть поиски "убежавшего" и начать поиски "похищенного". Но если Савву не похитили, если он... Что? Если что?! Что должно было случиться, чтобы он остался здесь, в промзоне?! Об этом лучше не думать.

*****

Поперёк пруда шли довольно медленно, осматриваясь по сторонам. Грег уточнил, в какой куртке был Савва в тот вечер — в оранжевой или в зелёной?

— В рыжей.

— Слава богу, хоть видно издалека.

Дальше шли молча. Что-то белеющее впереди заставляло их сердца выпрыгивать из груди, но подойдя ближе, они видели, что это всего лишь пакет или тряпка. В болото могло и затянуть, но об этом никто не желал думать. Спутники решительно держали курс на промзону.

Когда болото закончилось, они остановились.

— Нас четверо. Как пойдём?

— По той стороне площадь меньше. По этой — грёбаное поле...

— Давайте, ту сторону пока оставим. Там дорога есть грунтовая, люди ездят... Мама Зоя там и одна поищет, если здесь не найдём. А тут территория большая, ей одной не справиться. Людей нет, мы ничем не рискуем до самого утра.

— Полиция чесала через четыре метра, или три. Мы пойдём ближе друг к другу. От насыпи начиная, на расстоянии вытянутой руки рассредоточимся, и вперёд-назад.

— До гаражей пойдём?

— Нет, до первого забора. За гаражами нашёлся бы уже.

Они вытянули руки на ширине плеч, и встали в шеренгу, перпендикулярно насыпи. Потом опустили руки, включили фонарики, и пошли, можно сказать — бок о бок.

— Почему вы прячетесь от людей? — спросила Зоя, у идущего поодаль, Грега, но откликнулся Стив:

— Ты нас видишь? Нам не нужно постороннее внимание.

— Люди бывают злыми к тем, кто на них не похож, — добавил Грег.

— Давно вы живёте на кладбище?

— Роб купил дом у погоста... Ну, как — дом... Лачужку, которая на ладан дышала. Когда ногу потерял.

— Ногу?! — Зоя невольно смотрит на Роба, который, переваливаясь, наравне со всеми, шагает по пересечённой местности. Грег усмехается.

— Он хорошо справляется. Мозоли бывают с кулак, но он не жалуется... Мы работали в цирке. Стенли занималась с лошадьми, с детских лет. Я пришёл, влюбился в неё по уши сразу. Научился акробатическим номерам верхом, чтобы быть к ней ближе. Роб — её отец, а Стив — его брат. Они тоже исполняли всякое... Типа воздушных акробатов были, которые на балансире прыгают, на кольцах под куполом качаются... Не сложные номера, но для карликов — и этого достаточно. Вот с такого кольца Роб и кувырнулся. На репетиции, не на выступлении, но дело было ночью, никто не знал, что ему не спится, и он полез наверх. Много крови потерял. Иммунитет рухнул. Перелом сложный. Прооперировали, собрали, но организм дал слабину, началось воспаление. Оттяпали по колено. И руку переламывали два раза, а что толку? У карликов и так с конечностями беда, а тут... Не рабочая теперь у него левая. Почти ничего ей делать не может. Он решил уходить из цирка, а Стив за ним — кто-то же должен ухаживать, помогать... У них сбережения были, Робу пенсию назначили, Стив устроился рабочим по благоустройству захоронений. Из лачуги в две комнаты и сарай, они сделали за шесть лет избушку на четыре комнаты и кухню. Водопровод, электричество — всё было, и это — главное. Даже огородик разбили. Ну и что, что покойники под окном? Они пальцами не тычут, и дом не подожгут.

— А вы со Стенли, как ушли из цирка?

— У неё два выкидыша было. И всё после выступления. Она со своими лошадьми такие нагрузки испытывала... А мы хотели семью. Хотели ребёнка. Вот и ушли. Только Гурда забрали — его давно порывались пристрелить: старый стал, бесполезный. Стенли говорит: уйдём — пони некому будет защитить. Вот и забрали.

— Давно?

— Два года как... А в пятницу у неё снова случился выкидыш.

— Ей же надо в больницу!

— Ей виднее, что ей надо. Температуры нет. Лежит, приходит в себя... Я уже потерял надежду. Не быть мне отцом.

— Зато ты друг хороший.

— А вот это — верно! — отзывается Стив, — он и муж отличный, и человек душевный!

Они смеются. Все четверо. Так странно — словно они не ищут мальчика, живого или мёртвого, стараясь не думать об этом, а просто гуляют с фонариками по заброшенному пустырю. Зоя ловила себя на мысли, что ей удивительно спокойно. Как будто она не ищет сына, в панике, а идёт за ним в школу, например. Она знает, что он где-то здесь, и идёт к нему, вот и всё. Это чувство дарили ей эти люди. И даже если оно не оправдается, она благородна им за то, что сейчас, сию минуту, она не рыдает, в ужасе, а идёт к своему ребёнку.

Вот и забор. Роб делает пару шагов в сторону от шеренги, разворачивается на 180 градусов и вытягивает руки. Шеренга перестраивается по другую его сторону, и "выравняв ряды", они идут в обратном направлении. Они не кричат имя мальчика, а разговаривают о разном. Наткнувшись на яму или колодец, тот, на чьём пути оказалась такая находка, останавливается, светит вниз, и если внизу есть тёмные "слепые" места, кричит туда: Савва! Остальные ждут и, не увидев внизу признаков движения, они все идут дальше.

Зоя рассказала, как врачи напугали их с мужем, что ребёнок останется инвалидом, будет "овощем", и отец ушёл, когда она решила оставить сына. Он убеждал её, что "первый блин комом", они могут родить ещё, но Зоя, как Грег сейчас, уже потеряла надежду стать матерью. Ей за тридцать. За десять лет брака ни одного случая беременности. А тут — такое чудо... Нет, ей не надо ещё, если цена этого "ещё" — её первенец. Савва поздно начал всё: держать голову, ползать и сидеть... Встал на ножки в год, а первые слоги освоил к полутора. Зато в два начал рассказывать такие небылицы... Сказки не нужны.
Доктора не давали особых надежд, но их прогнозы были всё менее ужасающими, с каждым годом. Аутизм поставили после трёх лет, а в пять поправили на атипичный аутизм. Да, Савва странный, но не больной. Уже нет. Лечение помогает, и даже, если таблетки придётся пить всю оставшуюся жизнь, то это, всё же, будет жизнь — во всех её красках и проявлениях. Тем более, положа руку на сердце, Зоя до сих пор не знает, были ли у сына галлюцинации, или то была его неугомонная буйная фантазия. Так или иначе, на таблетках он начал спать спокойно, перестал нести белеберду, и вскрикивать от каждой тени... Многие препараты уже отменили. Может быть, от них получится отказаться совсем, кто знает... Врачи говорят, что мозг продолжает развиваться, и Савва ещё может, что называется, израсти...

Вот и дошли до болота. Теперь крайней была Зоя. Шеренга развернулась, перестроилась, и пошла в сторону города. Стив рассказывал, как впервые увидел Савву, спросил, как его зовут, а мальчик ответил:

— Совёнок.

— Странное имя! — сказал ему Стив, но Савва долго смотрел на него в упор, а потом протянул руку и повторил:

— Совёнок.

И тогда Стив увидел совёнка, стоящего столбиком, возле ствола берёзы. Он осмотрел птенца, пришёл к выводу, что это — здоровый слёток, и в помощи не нуждается, и увёл мальчика к стелле. Там, у стеллы, они и встречались потом. А имя Совёнок Савве очень подошло.

— Да, я тоже зову его Совушка... А почему у вас такие странные имена?

— Цирковые. Для афиши, для объявления... Вообще-то, мы — Григорий, Андрей, Ефим и Степанида. Но мы и сами забываем, как нас зовут. В паспорт подсматриваем иногда...

Снова смеются. После смеха часто наступает пауза — когда смех завершил тему какую-то, или шутку, а новая тема ещё не пришла на ум, и вот возникает такая минута тишины. И в этой тишине, Грег услышал знакомый стук.

— Так, тихо! Все замерли, стоим, и слушаем, — приказал он, и все застыли на местах, хотя, кроме Грега, никто ничего не слышал.

Спустя минуту, стук послышался снова. Зоя хотела закричать, но Грег вовремя схватил её за руку, и она снова замерла. Угадать направление звука было непростой задачей. Стук раздавался через разные промежутки времени, и они стали осторожно двигаться в эти паузы, прислушиваясь. Сначала они шли в одну сторону, но скоро поняли, что надо сместиться левее, ещё левее, вперёд, и повернуть совсем налево... Стук стал отчётливее. Он глухо раздавался из-под земли: три коротких - один длинный, пауза. Всё увереннее компания продвигалась вперёд, светя фонариками прямо под ноги. И только потому, что они смотрели под ноги, никто не сверзился в колодец, скрытый многолетними наслоениями травы и трухлявых досок. Зоя рухнула на колени, на самом краю колодца, едва не уронив фонарик вниз.

— Савва!

— Мам! Мы здесь! Нам нужна вода! Есть вода?

— Есть вода, дружок. Подожди, — Роб вынул из-за пазухи фляжку, — если вниз брошу, не прибью тебя?

— Нет, Роб, бросай.

— Савва!

— Подожди.

— Савва!

— Савва!

— Что ж, мама Зоя, вызывай спасателей. А мы пойдём, пока не началось.

— Подождите, но как...

— Нет-нет, главное было — найти, и мы справились. Стив молодец. Честно скажу, я не верил в успех этого предприятия... — Грег виновато потёр висок, — я стал скептиком. А он упёртый...

— Ну, я долго теперь гулять не захочу. И здесь я уже больше не помощник, — Роб похлопал себя по протезированной ноге, — нам ещё до дома ковылять. Я рад, что он жив. Слышишь, Сова?! Я рад, что ты жив!

— Я за тебя тоже рад, — послышалось снизу, и карлики переглянулись, пересмеиваясь.

Зоя достала телефон и позвонила в службу спасения. Она разговаривала с оператором, глядя, как тают, не простившись, три неуклюжие фигуры в темноте. Закончив разговор, она крикнула во весь голос:

— Спасибо вам!

— Не хворай! — глухо послышалось в ответ.

— Савва, ты как там?

— Ушли?

— Твои друзья? Да, они ушли. Сейчас приедут спасатели... Как ты?

— Нормально. А вот Саше плохо. Он совсем плох.

— Если он упал сюда в пятницу вечером, то сегодня уже началась среда... Он здесь уже пять ночей и четыре дня. Слышишь меня?

— Да.

— Он говорит?

— Уже нет. Бредил. Устал.

— Савва, я позвоню следователю. Он ищет тебя, я должна ему сказать, что ты нашёлся. Хорошо?

— Ладно.

— Я здесь, сынок, я рядом!


— Я понял.

Следовать ответил сразу:

— Я знаю, нам сообщили. Мы уже тоже едем к вам.

— Савва!

— Мам?

— Я уже вижу машины, Сав. Они уже проехали гаражи, едут сюда. Там две машины... И ещё одна выезжает из гаражей... Савва, столько людей едут к тебе... Слышишь?

— Да. И к Саше.

— И к Саше. Прости, я забыла про него. Я только о тебе думаю. Это плохо...

— Нет, ты же мама. Его мама думает о нём. Ей не до меня. А ты — моя.

— А ты — мой, — Зоя снова плачет, пытаясь сдержаться.

— Я твой. Я здесь, мам.

Детей достали из колодца и доставили в больницу. Савва упал довольно удачно — синяки, ушибы, гематомы, ссадины... Ничего серьёзного. Первому мальчику повезло меньше — он сломал ногу, кричал, сорвал голос. Когда его искали на следующий день, он уже не мог кричать. Не мог встать, не мог подать признаков жизни. Он пытался бросать вверх комья грязи, чтобы там, наверху, кто-нибудь их заметил, но не смог добросить. Потом начал терять сознание. Кажется, кто-то звал его, а, может, ему это только казалось. Очнувшись, он увидел солнце, и собравшись с духом, встал, и попытался выбраться самостоятельно. Залез он невысоко, но второе падение оказалось гораздо болезненнее первого. После этого он не пытался вылезть, только ждал. Смерти или спасения... Скорее, смерти.

Зачем он вообще сюда пошёл? А ребята постарше рассказывали во дворе, что возле кладбища живут цирковые уродцы, у них есть лошади и собаки-фокусники... Он не верил, конечно, всё это — байки, но... В общем, решил посмотреть сам. Он шёл по шпалам, а потом услышал, что сзади его нагоняет трамвай. Бабушка ездит на этом трамвае, и попасться ей на глаза было страшнее, чем под колёса. Саша бросился бежать, надеясь, что успеет спрятаться в кустах, а потом только боль, недоумение, страх, хруст... И новая боль — пронзительная, отупляющая... Очнулся уже на дне.

Савва слышал разговоры про потерянного мальчика, и решил проверить дорогу на кладбище. Ему много раз говорили, что промзона — самое опасное место для одиноких путников. Он бродил по пустырю, не отходя далеко от рельс, глядя под ноги. Он уже видел колодцы — страшные зияющие дыры, на уровне поверхности земли, или чуть ниже, скрытые травой, листвой, и разным хламом. Заглянув в очередной колодец, он увидел мальчика. Позвал его. Тот откликнулся не сразу, а когда понял, что хоть кто-то его нашёл, взмолился, чтобы Савва его не бросал. Савва решил попробовать вытащить пацана самостоятельно, но сначала сбросил ему свой запас еды и воды. А потом спросил, сможет ли тот выбраться по доске, и Саша клятвенно сипел, что сделает всё, что угодно, лишь бы Савва не ушёл. Надо ли говорить, что у них ничего не вышло. Когда Савва рухнул вниз, Саша даже не плакал. Он бредил, отключался, спал...


Савва знал, что его будут искать. Знал, что друзья будут проходить через промзону по ночам. Шансов немного, но больше, чем нет совсем. До утра он кричал. На рассвете умаялся, и уснул. Вероятно, он проспал утренние мероприятия по его поиску. Ближе к вечеру он проснулся, и стал думать, как привлечь внимание без крика, потому что кричать он уже тоже не мог. Пока хватало света — темнает в колодце раньше, чем на поверхности — он искал хоть что-то подходящее. Примерно в двух метрах от дна колодца, он обнаружил трубу. Соскрёб с неё землю, сколько смог, постучал — звучит. Идея оказалась хорошей. Оставалось найти подходящий камень. Нашёл. До полной темноты выкапывал его, расшатывая, как молочный зуб. В потьмах добрался до трубы, и постучал. Земляной вал, на котором он стоял, разъезжался под ногами, а со дна он до трубы не доставал. Нащупал кирпич, почти повис на нём, на одной руке, а второй выбил условный стук. Слез, передохнул, снова вскарабкался на земляной вальчик, повис на кирпиче, выбил стук, переждал, выбил ещё раз. Слез, передохнул. И так до тех пор, пока его не нашли.

Бордовый автомобиль был найден и опознан свидетелями по делу пропавшего Саши — это начальник подвёз своего сотрудника до дома, из района, где тот работал вахтой. А когда сотрудник ушёл домой, начальник ещё сидел в машине некоторое время, разговаривая по телефону. Двое мужчин в капюшонах — студенты-грузчики, сократившие дорогу от общаги до работы через злополучный двор мальчика Саши. Во дворе Саввы их не было. Как не было и бордовой машины. На соседку, утверждавшую, что были, надавили на очередном допросе, приврав про камеры, на записи которых не попало ни то, ни это. Она созналась, что её подруга, уборщица следственного комитета, рассказала ей об этих подробностях первого дела. Как она узнала о них? Ознакомилась с делом, оставленном на столе. Оперативник оправдывался — весь отдел стоял на ушах, дело не убирали в сейф, его почти не выпускали из рук, дополняя и изучая, со всех сторон. Кто мог подумать, что старой поломойке приспичит прочитать подробности, не подлежащие разглашению, и разгласить их именно той подружке, которая будет проходить свидетельницей по второму, похожему, делу?!
Как тесен мир!

Савву оставили в больнице на сутки, понаблюдать. Зоя летела на работу, как молодая лошадь, хоть и не спала третьи сутки. Вернувшись с работы, покормила кота, сгребла его в охапку, и завалилась спать. Днём она привезла Савву домой, забрала у него ключ, и пошла на работу, с чистой совестью. Мальчику прописан постельный режим.

*****

Спустя пару лет, Зоя, выйдя из трамвая, на остановке "Стелла павшим воинам", а в простонародье, просто — "Кладбище", сворачивает на знакомую тропу, с большим домашним тортом, а за ней шагает подросший Савва, с двумя пачками фабричных подгузников. Они выходят на одну тропинку, потом на другую, поуже, и, в конце концов, идут по дорожке, посыпанной песком. Дорожка упирается в добротную невысокую изгородь, возле которой бродит на длинном поводе полуслепой Гурд. Он слышит знакомые голоса, и приветственно машет мордой.

Их ждут: Грег во дворе жарит шашлыки на мангале, Стив накрывает стол под навесом, а Роб, тут же, режет овощи. Зоя начинает ему помогать, а Савва идёт в дом. Выходит он уже без памперсов, в сопровождении счастливой Стенли. Она укладывает в коляску младенца, и Савва качая малыша, едет к матери и Робу, напевая колыбельную. Молодая мама нахваливает торт, и таскает из-под ножа у Зои тонкие ломтики огурца. Женщина ворчит, а хулиганка хохочет. Мужчины поглядывают на них с добрыми усмешками.

Мальчик Саша так и не увидел "цирковых уродцев", но собственный цирк, с акробатическим этюдом "Вперёд ногами", он запомнит на всю жизнь — полгода больниц, костыли, штыри, наркозы... Ладно, хоть жив остался. Савва нарёк Стива своим крёстным отцом — за настойчивость в поисках, а мама Зоя перестала видеть в нём больного с галлюцинациями — она обрела уверенность в своём сыне. Иногда, чтобы поверить даже в самых близких, нужна большая встряска.    *