На пути к храму

               
                (ВОСПОМИНАНИЯ ДЕТСТВА)
               
                ДЕДУШКА ГРИША
    
    С приездом дедушки Гриши (младшего брата моего родного дедушки Луки) наш дом наполнялся каким-то особым, радостным светом. Толи потому что он был с белой окладистой бородой и такими же длинными волосами, какие носили только священники. Или потому, что в каждом его слове и каждом движении чувствовалось что-то такое, что сразу располагало к нему. Знаю только одно: все любили его и ждали, как праздник!
   
    В тот раз он приехал на лошади вместе со своей младшей дочерью, которую иначе, как Манечка, никто не называл. Это позже я узнала, что по родству она была мне тётей. Но так как разница в возрасте у нас всего в пять лет, я тоже называла её по имени и считала старшей подругой.
   
    Жаль, приезжали они редко! Жили в какой-то Казинке, которая позже стала называться селом Заречным. А тогда я знала только, что это где-то далеко от моих родных Тербунов, на левом берегу речки Олым. Где это и что собой представляет, моя фантазия не срабатывала в те, неполные, семь лет…
    Поэтому, когда дедушка Гриша предложил мне поехать «погостевать» к ним, я так и запрыгала от счастья! Бросилась уговаривать маму, и, как ни странно, она вдруг согласилась меня отпустить.
   
    Сборы были недолгими. Утром нас с Манечкой завернули в какой-то огромный тулуп, из которого торчали только глаза, и уложили в сани, наполненные соломой: путь долгий, а на улице, хотя и был уже конец марта, тепла не чувствовалось. И снега ещё, особенно на полях и в лесах, – полно!
               
                КАЗИНКА
   
     Казинка оказалась большой деревней с покосившимися избами, крытыми соломой и торчащими чёрными трубами. Редко встречался дом, сложенный из кирпича. И везде маленькие окошки, в которых краснелись букеты «огоньков» – так называли тогда цветущий в каждом доме бальзамин. В Тербунах, какие считались в ту пору чуть ли не городом по сравнению с близлежащими деревнями, дома были повыше и покрепче, хотя многие тоже стояли под соломенными крышами. И с такими же «огоньками» на подоконниках. Бывало, идёшь по улице, и любуешься: цветы, словно солнышки, светят из окон…
    
     Пока сани скрипели на обледенелой за ночь дороге, мы с Манечкой, о чём только не переговорили. Особенно меня потрясло сообщение о том, что на Пасху, через четыре дня, мы пойдём в церковь! А там будет торжественное богослужение в честь Великого Христова Воскресения! И много всего необычного, о чём я и не догадывалась…
    
    Прежде в церкви не была и даже не представляла, как она выглядит. В Тербунах ведь не было храмов. И дома никаких разговоров на эту тему не допускалось: мама с папой – члены партии. Им нельзя даже думать об этом!        После рассказов Манечки так весело стало на душе и так необычно: еду в гости, где увижу настоящее богослужение! Скорее бы Пасха!!!
   
    Для меня она ассоциировалась в те годы только с вкусными куличами и крашеными яйцами, какие, несмотря на всякие запреты, появлялись в этот день в каждом доме. Даже очень бедные семьи старались порадовать ребятишек «крашенками» и пасочками. За это строго не наказывали. А вот за посещение церкви могли быть большие неприятности, особенно у партийных. Поэтому Манечка и предупредила меня никому ничего не рассказывать после возвращения домой…
   
    Наконец-то, когда уже начинало смеркаться, лошадь зафыркала и остановилась возле дома дедушки Гриши. Не успели мы выбраться из саней, как я услышала звонкий лай, и тут же появилось чёрное и почти круглое существо под названием Шарик. Радостно встречая своих хозяев, он вилял хвостом и прыгал на такую высоту, будто сдавал нормы ГТО.
   
    Увидев меня, сначала остановился и пытался уже зарычать (откуда-то взялся незнакомый человек!), но Манечка ласково сказал: «Шарик, это свои!». Пушистик, как я прозвала эту маленькую собачонку, сразу обмяк и даже попытался лизнуть мне руку. С этого и началась наша дружба. А мне стало так радостно: наконец-то, я в настоящей деревне, где столько интересного!
   
    Не успели мы войти в сенцы (по-нашему – коридор), как нас встретило хрюканье огромной свиньи с маленькими поросятками. С розовыми пятачками, беленькие и забавные, они с причмокиванием и повизгиванием высасывали из сосков матери молочко.
    Вверху располагались насести, на которых дремали куры. А в углу, за поросячьим настилом, блеяли овцы. Такие кудрявенькие и милые, что очень хотелось их погладить. Но дедушка открыл дверь в избу, и я увидела ещё более поразившую меня картину: посреди комнаты прыгали козлятки! А их мамаша стояла в сторонке и с удовольствием жевала пахучее сено, не обращая на нас никакого внимания…
   
    В горнице, как они называли единственную в доме большую комнату, разливался какой-то ясный свет. Оказывается, исходил он от горевшей перед иконами лампадки, источавшей необычный, сладковатый аромат, который хотелось вдыхать бесконечно.
   
    Дедушка подошёл к иконостасу, перекрестился, и стал что-то тихонько говорить…
    А я стала рассматривать обстановку дома. Впрочем, её там и не было: огромный, выскобленный до бела, деревянный стол окружали длинные, такие же чистые лавки. По углам стояли, наверное, кровати, крытые, чем-то, вроде одеял. У нас они были железными, на пружинах. А здесь – просто настланные на что-то доски…
   
    Полов не было. Как будто на улице – сплошная глина, аккуратно намазанная на землю. В Тербунах тоже не все жили с деревянными полами, но в нашем небольшом домишке, слепленном дедушкой Лукой из самана, пол был. А тут я никак не могла привыкнуть, что надо ходить по земле…
   
    Зато мне так понравилась большая русская печь, занимавшая пол-избы! От неё шло тепло и так вкусно пахло варёной картошкой, что мы сразу же уселись за стол. Тем более, что бабушка Настя уже истомилась в ожидании дорогих гостей. А Манечкины сёстры – Мария, Оля и Нюра – просто зацеловали меня от радости и усадили на самое почётное место, рядом с дедушкой и бабушкой, где стояла большая лампа со стеклянным колпаком. О другом освещении в начале пятидесятых прошлого столетия не только в деревнях, даже в Тербунах знали не все…
   
    Угощения, на моё удивление, были скудными: к картошке подали лишь квашеную капусту, солёные огурцы и коврижку удивительно ароматного хлеба. И хотя я ждала чего-то большего (в гостях ведь!), за обе щёки уплетала горяченькую картошечку с хрустящими и пахнущими какими-то травками огурчиками.
   
     Манечка мне потом объяснила, что идёт Страстная неделя перед Великим постом, поэтому пища должна быть постной: скоромная в это время запрещена. Что всё это значило, я толком не поняла, но это было и неважно: так хотелось скорее забраться на тёплую русскую печь и хорошенько выспаться…
               
                ЕДИНОЛИЧНИК
    
     Семья Жинкиных считалась в селе особой. Дедушка Гриша, рассказывали, был таким верующим, что не принял революцию, которая уничтожила все церкви. За это его и в колхоз не взяли. Так и жил единоличником. Что это значило, я узнала гораздо позже. Тогда же мне было известно лишь, что семья очень бедствовала, хотя все, даже четверо дочерей, трудились с утра до ночи.
   
     Иначе не выжить. Ведь государство считало единоличников чуть ли не врагами. Поэтому с них и спрос был особый: за всё, до последнего деревца, нужно было платить налоги. Причём, почти в три раза больше, чем платила обычная крестьянская семья.
     В результате дедушка Гриша, хоть и держал большое хозяйство, нередко голодал: всё приходилось сдавать в колхоз. И никто не спрашивал, где и как ты это возьмёшь. Не заплатишь – можешь даже в тюрьму угодить.
   
     Помню, когда кто-то из Казинки приезжал к нам, родители, а также дедушка, который жил с моей тётей Олей, собирали всё, что могли, и отдавали им. Хотя и у самих в те годы особого достатка не было. Но всё равно выкраивали что-то из одежды и обуви: там каждой тряпке были рады…
   
     Обычно подобные семьи в сёлах не любили. Кто-то боялся связываться с верующими: проблем не оберёшься. Кто-то, и в самом деле, не понимал и не принимал их образ жизни: все – в колхоз, и ты не должен выбиваться из общего ритма.
     А вот Жинкины, как ни странно, пользовались всеобщим уважением: такой свет и добро исходили от каждого, что односельчане считали и супругов, и их ребятишек чуть ли не святыми. К тому же дедушка Гриша ещё и лечил людей: молитвы, считалось в те годы, действуют сильнее любых лекарств. Вот и шли к нему за помощью больные и страждущие…
   
    Удивляло меня в их доме многое. И образ жизни, и сама обстановка. А главное, поражала радость бытия: несмотря на полунищенское существование, они были счастливы, никогда не ссорились, напротив, как-то по-особому внимательно, что ли, заботились друг о друге, умели радоваться каждой мелочи и трудились просто с удовольствием…
   
    Молились много, серьёзно, стоя у иконостаса, с поклонами и крестным знамением. По вечерам читали большую и толстую книгу с непонятным мне названием «Евангелие»…
   
    У нас такого не было. Перед сном мама читала или рассказывала нам сказки, целовала в лобик и гасила лампу: значит, пора спать. Правда, дедушка Лука молился на ночь и утром, но о чём, мы не знали. Когда жили вместе, он перед каждой трапезой обязательно крестился и читал «Отче наш». Потом садился на своё место, брал в руки ложку, и только после этого можно было приступать к еде…
   
    Помню также, как, прикованная к постели, многострадальная моя бабушка Наташа, держала под подушкой маленькую иконку, всегда шептала что-то, глядя на неё, и потом нежно целовала, заворачивала в белую тряпочку и бережно клала на место. А, когда я, или моя младшая сестрёнка Женечка (брат Володя родился после её смерти), подходили к ней, ласково гладила нас по головке, тоже что-то шептала и крестила. Умерла она, когда мне шёл пятый год, но и до сих пор отчётливо хранится в моей памяти всё, что было связано с ней.
   
    Родители не молились, о церкви даже речи не могло быть! Мы, ребятишки, не знали молитв. А, если видели, как кто-то крестился или читал молитву, не понимали: зачем он это делает…
   
    В доме дедушки Гриши всё было по-другому. Каждое утро здесь начиналось у красивых икон, в святом углу, как они говорили. Потрескивая, горела лампадка, освещая лики святых, которым и молились все домочадцы. А я смотрела на них и удивлялась, как много они знают молитв, как интересно рассказывают о жизни и смерти Иисуса Христа, многих святых, о которых я слышала впервые…
   
    Пробыв в их гостеприимном доме несколько дней, поняла, что этих людей нельзя не любить. К ним ведь по каждому случаю можно было обратиться: обязательно посочувствуют, поделятся последним, если кому-то нужна помощь. Больному человеку или малому ребёнку – молочка от козы, нищему – кусок хлеба, хоть самим поужинать будет нечем…
   
    Такими были эти замечательные люди! И даже местная власть относилась к ним снисходительно: кроме порядочности и честности, они дарили людям душевное тепло, какое согревало всех и вся в округе.
               
                ВЕЛИКОЕ ВОСКРЕСЕНИЕ!

    Накануне Пасхи я, как и все дни в Казинке, проснулась от пения петуха. Мне так нравилось слушать его заливистое «ку-ка-ре-ку-у-у!», которое заполняло собой не только наш дом и двор, но и всё пространство вокруг, уносясь, как мне казалось, высоко в небо.
   
    Лёжа на тёплой печке, где приятно пахло соломой, видела в маленькое окошко кусочек неба и улицу, на которой ещё лежал посеревший под солнцем снег. И хотя солнышко все эти дни не показывалось, я не скучала, как обычно, без его ласковых лучей: так светло и уютно было мне в этом доме, рядом с такими душевными людьми.
    - Сегодня мы едем в церковь, – радостно сообщила Манечка, потягиваясь рядом со мной.
    Я уже знала, что находится она в соседнем селе Покровское, куда приезжают верующие не только из Тербунского, но и близлежащих районов. Если напрямую, через речку Олым, то тут совсем недалеко. Но лёд уже хрупкий, поэтому придётся ехать через мост, а он далековато от Казинки…
   
    Меня это нисколько не беспокоило. Главное ведь: сбудется моя мечта – увижу церковь!
    В Страстную субботу, как назывался этот особый день перед Светлым Христовым Воскресением, в доме уже вкусно пахло куличами: бабушка со старшими дочками накануне весь день хлопотала у печки. Оставалось только покрасить яйца.
   
    Они, как и куличи, как я узнала тогда, символизируют новую жизнь и Воскресение Иисуса Христа из мёртвых. Красят их в разные цвета тоже не случайно: красный, оказывается, обозначает страдания и кровь Иисуса Христа; жёлтый – символ солнца; зелёный – цвет весны и пробуждения природы после зимы.
   
    Конечно же, мне всё это было так интересно, что хотелось ко всему приложить руки. И бабушка позволяла мне помогать им. А ещё я с радостью кормила с Манечкой кур и козлят, играла с милым Пушистиком. И даже немного поспала перед тем, как отправляться в церковь на вечернее Богослужение.
   
    Церковь поразила меня своим внешним видом: на фоне надвигавшейся ночи, она вдруг «выплыла» мне навстречу белоснежным лебедем. Не отрывая взгляда, я смотрела на неё, пока мы ехали, и любовалась этой красотой. Чем ближе мы подъезжали, тем виднее мне было и само строение, и купол над ним. Раньше подобного не видела, так как в Тербунах не было высоких зданий, а в других местах мне бывать не довелось…
   
    С волнением, впервые осенив себя (как научила Манечка) крестным знамением, переступила порог этого удивительного храма. Наполненный каким-то особым светом, который лился, как мне показалось, с самых небес,  он поразил меня необычным куполом и украшениями по стенам: везде – лики святых, о которых я уже была наслышана от Манечки и её сестёр. Мы подходили к иконам, целовали их и крестились…
   
    Храм гудел, как улей весной, так как народу там было уже видимо-невидимо. К началу службы даже не все вместились в помещении, многие так и остались стоять на улице, слушая торжественную Литургию и песнопения.
   
    Понравилось мне, что женщины были в нарядных платках (мне тоже повязали красивый цветастый платок, хотя с малых лет я всегда носила шапочки, какие мама шила нам с сестрёнкой сама, так как купить тогда было нечего в магазинах, да и не за что). Мужчины же стояли с раскрытыми головами. И конечно, все были празднично одеты, со светлыми и добрыми лицами…
   
    В ту, Святую ночь, меня всё удивляло и восхищало: потрескивание свечей и запах ладана, наполнявший всё пространство храма; необычно торжественное Богослужение с Крестным ходом вокруг церкви под звон колоколов и потом – Всенощная служба, с торжественными песнопениями и возгласами огромной толпы: «Христос Воскресе!» – «Воистину Воскресе!».
   
    Когда священник, облачённый в красные одежды, окропил всех прихожан святой водой и завершил службу, в синеве апрельского неба уже сияла яркая звезда. И снова зазвонили колокола! Зазвонили по-особому мощно и торжественно, будто возвещали миру о чём-то таком важном и прекрасном, что мурашки побежали по коже, и я не могла сдержать нахлынувших на меня слёз…
   
    Против обыкновения, я не прятала их от посторонних глаз, потому что в эту незабываемую в моей жизни ночь, такие же слёзы восторга катились по щекам многих. Наверное, от избытка чувств, нахлынувших на людей после увиденного и услышанного. Да и сама атмосфера этого Великого праздника была наполнена Добром и всеобщей Радостью, какие пронзили всё моё существо.
   
    Все начали обниматься и целоваться трижды (христосовались), крестясь и радуясь. Толком не понимая, что происходит на самом деле, я повторяла то, что делали мои близкие, другие люди. И до сих пор думаю, что выдержала ту бессонную ночь только потому, что именно тогда в моём маленьком сердечке вспыхнули искорки всепобеждающей любви к Иисусу Христу.
      
    С тех пор прошло не одно десятилетие, когда я снова вернулась в Покровку, чтобы побывать в той церкви, где в раннем детстве была  потрясена всем увиденным, и прежде всего – волнующим звоном колоколов, очищавшим не только людские души, но и всё пространство на много километров вокруг. И до сих пор с особым благоговением и трепетом в душе слушаю их удивительные мелодии, которые, как мне кажется всю жизнь, потоками льются на землю прямо с небес.