Тени французской концессии. продолжение 2 часть

Глава 8. Что-то не так
Вера открыла дверь раньше, чем он постучал.
Просто — открыла. Стояла в проёме. Смотрела на него.
— Я знала, что вы придёте, — сказала она.
— Леруа, — начал Сергей.
— Войдите.

Её квартира была на третьем этаже старого дома на rue Cardinal Mercier.
Сергей бывал здесь дважды. Оба раза — днём. Оба раза замечал одно и то же.
Зеркал нет.
Совсем.
Ни в прихожей, ни в комнате, ни над умывальником. Там, где должны быть зеркала — светлые прямоугольники на обоях. Следы от гвоздей.
Он спросил однажды.
Она сказала: не люблю.
Он не переспросил.
Она слушала про Леруа стоя.
Не перебивала. Не меняла выражения лица.
Когда он закончил — молчала секунд десять.
— Он придёт снова, — сказала она наконец.
— Знаю.
— И вы скажете ему нет.
Не вопрос. Утверждение.
Сергей помолчал.
— Скажу.
Вера кивнула. Отошла к окну.
Встала спиной к нему — смотрела на улицу.
— Леруа не опасен, — сказала она тихо. — Он чиновник. Чиновники хотят результат и боятся скандала. С ними можно работать.
Пауза.
— Но он пришёл не сам.
Сергей смотрел на её спину.
— Что вы имеете в виду?
— Deuxi;me Bureau не занимается отдельными людьми, — сказала она. — Они занимаются системами. Если Леруа пришёл лично — значит, кто-то более важный попросил его прийти.
Она повернулась.
— Кто-то знал о вас раньше Леруа.
Сергей почувствовал это впервые тогда.
Не страх — что-то холоднее.
Ощущение, что в комнате есть кто-то, кого он не видит.
— Как это возможно? — спросил он. — Я здесь три дня.
— Вы здесь три дня, — согласилась Вера. — Но ваша ци появилась в этом городе раньше.
— Что значит — раньше?
Она подошла к нему.
Остановилась близко — ближе, чем обычно. Посмотрела на него своими старыми глазами.
— Когда цзянши чувствует сдвиг ци, — сказала она тихо, — это как камень в воде. Круги расходятся. Я почувствовала вас за три часа до того, как вы появились на брусчатке.
Пауза.
— Я была не одна, кто почувствовал.
Тишина.
За окном — обычная улица. Рикша. Двое в пальто. Мальчик с газетами.
Всё обычное.
Слишком обычное.
— Кто ещё? — спросил Сергей.
Вера не ответила сразу.
Подошла к столу. Выдвинула ящик. Достала что-то — положила перед ним.
Фотография.
Старая, пожелтевшая. Групповой снимок — человек двадцать, европейцы, формальная одежда. Какой-то банкет. На обороте — дата.
1907. Shanghai Club.
— Найдите меня, — сказала Вера.
Сергей смотрел на снимок.
Нашёл быстро — она почти не изменилась. Третья слева, в тёмном платье.
Потом его взгляд переместился.
Крайний справа.
Высокий. Тёмный костюм. Лицо — правильное, почти красивое. Смотрит не в объектив.
Смотрит в сторону Веры.
— Кто это? — спросил Сергей.
— Его зовут Карл, — сказала Вера. — Фамилию менял четыре раза. Сейчас — Зиберт.
Пауза.
— Немец?
— Нет, — сказала она. — Просто старый.
Она взяла фотографию обратно. Убрала в ящик.
— Он был в Харбине в восемнадцатом, — сказала она ровно. — Он был здесь в одиннадцатом. Он был в Петербурге в девяносто четвёртом, когда я ещё была живой.
Она закрыла ящик.
— Я не знаю, сколько ему лет. Он не говорит. Но он — не как я. Не цзянши, не европейский вампир.
— А кто?
— Что-то третье, — сказала она. — Что-то, для чего у меня нет слова.
— Он опасен? — спросил Сергей.
Вера посмотрела на него.
— Я живу сто тридцать девять лет, — сказала она. — За это время я боялась дважды. Первый раз когда увидела Зиберта.
— А второй?
— А второй, — сказала Вера тихо, — когда три дня назад почувствовала ваш сдвиг ци.
Она смотрела на него прямо.
— Потому что сразу после — почувствовала его. Зиберта.
Пауза.
— Он пришёл за вами.
Сергей стоял неподвижно.
Думал.
— Почему за мной?
— Не знаю, — сказала Вера. — Но он всегда появляется там, где — аномалия. Где что-то нарушает порядок времени.
— Я — нарушаю?
— Вы пришли из будущего, — сказала она. — Вы носите в себе девяносто лет событий, которых ещё не было. Это не просто сдвиг ци. Это — дыра в ткани.
Пауза.
— И он умеет находить такие дыры.
Сергей подошёл к окну.
Посмотрел на улицу.
Рикша. Двое в пальто. Мальчик с газетами.
Он смотрел на мальчика.
Мальчик стоял на углу — не продавал. Просто стоял. Смотрел на окна дома напротив.
На их окна.
— Вера, — сказал Сергей тихо.
— Я вижу, — сказала она за его спиной.
— Он давно там?
— С тех пор, как вы вошли.
Пауза.
— Это не мальчик, — сказала Вера.
Голос у неё был ровный.
Абсолютно ровный.
Именно это было страшнее всего.
Мальчик на углу поднял голову.
Посмотрел прямо на окно.
Прямо на Сергея.
И улыбнулся.
Улыбка была неправильной.
Не злой — просто неправильной. Слишком широкой. Слишком долгой. Как у человека, который знает что-то, чего не должен знать.
Потом — отвернулся.
И пошёл за угол.
Медленно.
Не убегая.
Просто — уходя.
Как будто сделал что хотел.
Сергей стоял у окна.
Сердце билось ровно — но что-то в груди сжалось и не отпускало.
— Что это было? — спросил он.
— Предупреждение, — сказала Вера.
— Зиберта?
— Да.
— О чём он предупреждает?
Вера молчала секунду.
— О том, — сказала она наконец, — что он знает, где вы. Что он не торопится. И что он хочет, чтобы вы это знали.
Пауза.
— Он всегда так делает, — добавила она тихо. — Сначала — показывается. Потом ждёт.
— Чего ждёт?
Вера посмотрела на него.
В её глазах было что-то, что Сергей видел впервые за все эти дни.
Не усталость.
Не холод.
Страх.
Настоящий, старый, сто тридцать девять лет живущий страх.
— Ждёт, — сказала она тихо, — пока вы сделаете что-то важное.
Пауза.
— Он не охотится на людей, — продолжила она. — Он охотится на моменты. На точки, где одно решение меняет всё.
Она смотрела на него не отрываясь.
— Вы — такая точка, Сергей.
За окном улица жила.
Рикша уехал. Двое в пальто свернули за угол. Мальчика не было.
Всё обычно.
Только теперь Сергей знал —
обычное может смотреть на тебя из-за угла,
улыбаться слишком широко,
и уходить медленно.
Не потому что не может быстрее.
А потому что —
торопиться незачем.

Глава 9. Три часа
Волков пришёл в полночь.
Без стука.
Просто — дверь открылась. Он вошёл. Закрыл за собой. Повернул ключ.
Сергей сидел за столом с книгой — китайский словарь, купленный на рынке. Учил иероглифы. Старался не думать о мальчике с улицы.
Не получалось.
— Он был у аптеки, — сказал Волков.
Без предисловий. Без здравствуйте.
— Зиберт?
— Три часа. С девяти до полуночи. Стоял под вашим окном и смотрел вверх.
Волков поставил трость у стены. Сел. Посмотрел на Сергея — внимательно, по-новому. Как смотрят на человека, когда вдруг начинают что-то понимать.
— Вы чувствуете себя нормально? — спросил он.
— Нормально, — сказал Сергей. — А должен не чувствовать?
Волков не ответил.
Он достал из кармана пальто небольшой блокнот.
Положил на стол.
— Я навёл справки, — сказал он. — После того, как Вера рассказала о Зиберте. У меня есть люди в британской концессии, в сеттльменте, в порту.
— Везде, где он появляется — есть один pattern. Одна закономерность.
— Какая? — спросил Сергей.
Волков поднял на него взгляд.
— Люди, рядом с которыми он появляется, — сказал он медленно, — уже мертвы. Они просто об этом не знают.
Тишина.
Где-то внизу аптекарь двигал что-то тяжёлое. Методично, медленно.
— Объясните, — сказал Сергей.
— Харбин, восемнадцатый год, — сказал Волков. — Офицер по фамилии Дементьев. Зиберт появился рядом с ним в октябре. В декабре Дементьев погиб — случайность, упал с лошади.
Он перевернул страницу.
— Владивосток, шестнадцатый. Купец Горохов. Зиберт три месяца ходил в тот же клуб. Горохов умер в апреле — сердце.
Ещё страница.
— Шанхай, двадцать девятый. Французский журналист, имя — Морен. Зиберт снимал комнату в том же доме. Морен утонул в Хуанпу в ноябре.
Волков закрыл блокнот.
— Я нашёл семь случаев, — сказал он. — Возможно, их больше.
Сергей сидел неподвижно.
Думал.
— Это может быть совпадение, — сказал он.
— Может, — согласился Волков.
Пауза.
— Но вот что интересно, — продолжил он. — Я спросил людей — тех, кто знал этих людей. Дементьева, Горохова, Морена. Спросил одно: было ли что-то странное перед смертью.
— И?
Волков смотрел на него.
— Все трое, — сказал он тихо, — за несколько недель до смерти говорили одно и то же. Что чувствуют себя хорошо. Лучше, чем обычно. Странно хорошо.
Пауза.
— Как будто что-то отпустило.
Пауза.
— Как будто решение уже принято.
Сергей почувствовал это.
Не сразу — постепенно. Как холод, который был всегда, но только сейчас стал заметен.
Он вспомнил.
Три дня назад — брусчатка, белая вспышка, темнота.
Потом — он сидит в клубе. Пьёт чай. Разговаривает с Верой.
Спокойно.
Слишком спокойно.
Он вспомнил, что подумал тогда: лимит закончился. По другим поводам.
Он вспомнил, как легко принял всё — год на афише, брусчатку, рикшу, Веру с её перчатками.
Человек, который падает с высоты — в первые секунды не чувствует страха.
Только странную лёгкость.
— Волков, — сказал он.
— Да.
— Когда я упал — там, на улице. Насколько сильно я ударился?
Волков смотрел на него.
Долго.
— Вера нашла вас, — сказал он наконец. — Не сразу. Через некоторое время после удара.
— Сколько — через некоторое время?
Пауза.
— Волков.
— Она не сказала точно, — произнёс Волков. — Но когда она вас нашла — вы не дышали.

Тишина стала другой.
Не тихой — пустой. Как комната, из которой вынесли всю мебель.
— Я не дышал, — повторил Сергей.
— Нет.
— И что она сделала?
Волков взял трость. Смотрел на неё.
— Она вернула вас, — сказал он тихо. — Как умеет. Своим способом.
— Каким способом?
Волков молчал.
— Каким способом, — повторил Сергей. Не вопрос. Уже — требование.
— Она поделилась с вами ци, — сказал Волков. — Своей. Цзянши может это сделать один раз. Только один. Это не лечение. Это — отсрочка.
Пауза.
— Она дала вам своё время.
Сергей встал.
Подошёл к умывальнику.
Посмотрел туда, где в нормальной квартире было бы зеркало.
Светлый прямоугольник на обоях. След от гвоздя.
Он поднял руку. Посмотрел на неё.
Обычная рука. Тёплая. Живая.
Или — почти.
— Зеркала, — сказал он.
Волков не ответил.
— Она убрала зеркала, — сказал Сергей. — Не потому что не любит. Потому что не хотела, чтобы я увидел.
Молчание.
— Что я увижу в зеркале, Волков?
Долгая пауза.
— Не знаю, — сказал Волков. — Но думаю — достаточно, чтобы начать задавать вопросы раньше, чем она была готова отвечать.

Сергей стоял у стены.
Думал — спокойно, методично, как думают люди, которым уже незачем паниковать.
Он умер на мокрой брусчатке французской концессии.
Вера его вернула.
Зиберт охотится на людей, которые уже мертвы — просто не знают.
Значит — Зиберт знает о нём.
Значит — всё это время.
Все три дня.
Клуб, документы, чай, разговоры —
он уже был целью.
— Она знала, — сказал Сергей тихо. — С самого начала. Что Зиберт придёт.
— Да, — сказал Волков.
— И всё равно вернула меня.
— Да.
— Почему?
Волков встал.
Взял пальто. Надел медленно, как человек, которому нужно время на последнюю фразу.
— Это, — сказал он, — вам нужно спросить у неё.
Он пошёл к двери.
— Волков.
Тот остановился.
— Те семеро, — сказал Сергей. — Они все умерли.
— Да.
— Зиберт их убил?
Волков держался за ручку двери.
Долго молчал.
— Нет, — сказал он наконец. — В том и дело.
Пауза.
— Он просто ждал рядом.
— И?
— И они умерли сами, — сказал Волков тихо. — Своей смертью. В своё время.
Пауза.
— Он не убивает, — сказал он. — Он забирает то, что уже его.
Дверь закрылась.
Сергей стоял один.
В комнате без зеркал.
Над аптекой.
В тысяча девятьсот тридцать втором году.
С чужими документами.
С чужим временем в крови.
За окном Шанхай не спал — шумел, светился, жил.
Двадцать пять миллионов.
Нет — три.
Три миллиона живых людей.
И один, который —
он не закончил мысль.
Просто сел.
Взял словарь.
Нашёл нужный иероглиф.
;.
Смерть.
Посмотрел на него долго.
Потом перевернул страницу.
;.
Жизнь.
Глава 10. Одна черта
Он шёл к ней пешком.
Ночью. По пустой улице.
Туман лежал низко — почти у земли, белый, плотный. Платаны стояли в нём по пояс. Фонари светили в молоко.
Шанхай спал.
Почти.
Где-то за стеной — музыка. Где-то далеко — собака. Где-то совсем далеко — река.
Сергей шёл и думал об одном.
За три дня — ни разу не посмотрел в зеркало.
Не потому что не было.
Было — в умывальной комнате в конце коридора. Маленькое, мутное, в деревянной раме.
Он проходил мимо каждый день.
Каждый день — не останавливался.
Не осознанно.
Просто — не останавливался.
Он позвонил в дверь.
Тишина.
Потом — шаги. Лёгкие, почти беззвучные. Так ходят люди, которые давно живут одни и разучились топать.
Дверь открылась.
Вера стояла в проёме.
Белый халат. Волосы распущены — длинные, почти до пояса, настоящий цвет без укладки. Не белые — серебряные. Как старое олово.
Она посмотрела на его лицо.
Всё поняла.
Сергей видел — как именно это происходит. Не испуг, не растерянность. Что-то тише. Что-то, что живёт глубже испуга.
Она отступила в сторону.
— Войдите.
Они сидели в её гостиной.
Без света — только свечи. Две, на столе. Вера не любила электричество по ночам. Сергей раньше думал — эстетика. Теперь думал — привычка. Сто тридцать девять лет — это много электричества, которого не было.
Он не начинал.
Она тоже.
Свечи горели. Воск капал медленно, методично — как секунды.
— Вы знаете, — сказала она наконец.
Не вопрос.
— Да, — сказал он.
Пауза.
— Волков.
— Да.
Вера смотрела на свечу.
— Я хотела сказать вам сама, — сказала она тихо. — Когда придёт время.
— Когда — когда?
Она не ответила.
— Когда придёт Зиберт? — спросил он. — Или когда у меня закончится ваша ци и некуда будет тянуть дальше?
Молчание.
— Или никогда? — сказал он. — Вы бы так и молчали.
— Не знаю, — сказала она.
Тихо. Честно.
Он верил ей — именно потому что тихо и именно потому что честно.
— Расскажите мне, — сказал он. — Всё. С начала.
Вера подняла взгляд.
Смотрела на него.
— С какого начала?
— С брусчатки, — сказал он. — С той ночи.
Она взяла свечу. Подержала в руках — просто так, греясь о тепло огня. Пальцы белые, огонь жёлтый. Живое и мёртвое — рядом.
— Я почувствовала вас за три часа, — сказала она. — Сдвиг ци. Резкий, как — как будто кто-то бросил камень в стоячую воду. Я пошла на него.
— Зачем?
— Я всегда иду на аномалии, — сказала она. — За сто лет — рефлекс.
— И нашли меня.
— Нашла вас, — подтвердила она. — На брусчатке. У бордюра.
Пауза.
— Вы не дышали, — сказала она. — Пульса не было. Зрачки — — она не договорила. — Вы были мертвы. Минуты три, может четыре.
Сергей слушал.
— Я могла уйти, — сказала Вера. — Должна была, наверное. Мёртвый человек из будущего на брусчатке — это не моя проблема.
— Но не ушли.
— Нет.
— Почему?
Она смотрела на огонь.
— Потому что от вас пахло будущим, — сказала она. — И потому что — я устала от мёртвых.
Пауза.
— Я существую среди мёртвых сто лет. Я сама — почти мёртвая. Я беру у живых тепло, потому что своего нет. И вдруг — человек. Из другого мира
Она поставила свечу.
— Я не подумала, — сказала она просто. — Я просто — сделала.
— Что именно вы сделали? — спросил Сергей.
— Ци, — сказала она. — Я отдала вам часть своей. Цзянши может это — один раз за всю жизнь. Это не лечение. Это — якорь. Вы держитесь за него, пока он держится.
— И когда он оборвётся?
Вера молчала.
— Вера.
— Я не знаю точно, — сказала она. — Месяц. Может два. Зависит от вас — от вашей собственной ци, от того, как вы живёте.
— А потом?
— Потом — вы умрёте, — сказала она. — По-настоящему. Уже без возврата.
Свечи горели.
Сергей сидел неподвижно.
Думал.
Месяц. Может два.
Он считал.
Две недели прошло — нет, три дня. Три дня.
Значит — ещё почти два месяца.
Много это или мало — он не понял сразу. Потом понял, что думает не о том.
— Зиберт, — сказал он.
— Да.
— Он знает.
— Он всегда знает, — сказала Вера. — Он чувствует чужое время. Незаконное время — вот как он это называет. Я слышала однажды.
— Вы с ним говорили?
— Один раз, — сказала она. — В двадцать шестом. Он предложил мне сделку.
— Какую?
Вера помолчала.
— Он собирает их, — сказала она тихо. — Людей с незаконным временем. С отсрочками, с чужой ци, с заёмной жизнью. Я не знаю зачем. Он не объяснил.
— А вы не спросили?
— Спросила. Он сказал — коллекционирую долги.
Тишина.
— И что он хочет от меня? — спросил Сергей.
— От вас — ничего, — сказала Вера.
Пауза.
— Он хочет то, что я вам дала.
Сергей смотрел на неё.
— Свою ци?
— Да.
— Он хочет забрать её у меня?
— Не у вас, — сказала Вера. — Через вас. Вы — сосуд. Я — источник. Он придёт к вам, заберёт то, что моё, и уйдёт.
Одна свеча догорела.
Огонь дёрнулся — и погас.
Стало темнее.
Вера сидела в полутьме — белое на чёрном, серебро волос, фарфор рук.
Сергей смотрел на неё.
— Вы знали это с самого начала, — сказал он. — Что он придёт. Что он захочет забрать. Что я — сосуд.
— Да.
— И всё равно вернули меня.
— Да.
— Зачем?
Вера смотрела на него.
Долго.
Дольше, чем смотрят живые.
— Потому что, — сказала она наконец очень тихо, — сто тридцать девять лет я делала только то, что нужно. Что правильно. Что безопасно.
Пауза.
— Один раз я сделала то, что хотела.
Тишина.
— И я не жалею, — добавила она. — Пока — не жалею.
Вторая свеча догорала.
Комната уходила в темноту медленно, по миллиметру.
— Есть способ остановить его? — спросил Сергей.
— Не знаю.
— Предположение?
Вера думала.
— Зиберт охотится на незаконное время, — сказала она. — На чужую ци в чужом теле. Если бы вы были — законны. Если бы ваша ци была вашей.
— Как это сделать?
— Я не знаю, — сказала она. — Теоретически — если вернуть вас туда, откуда вы пришли. В ваше время. Ваша смерть там, ваша жизнь там — это закрыло бы долг.
— Но я не знаю, как вернуться.
— Нет.
Пауза.
— И я не знаю, — добавила она, — что произойдёт с вами там. Вы умерли здесь. Что ждёт вас в две тысячи двадцать четвёртом — я не понимаю.
Последняя свеча догорела.
Темнота.
Не полная — за окном Шанхай светился слабо, туман отражал далёкие огни.
Они сидели в темноте.
Молча.
Это не было неловко.
Это было как — пауза между двумя частями музыки. Когда первая уже кончилась, а вторая ещё не началась. И в этой тишине — всё самое важное.
— Я хочу вас спросить кое-что, — сказал Сергей.
— Спрашивайте.
— Там, на брусчатке. Когда вы меня нашли.
— Да.
— Вы сказали — от меня пахло будущим. И вы устали от мёртвых.
— Да.
— Это правда?
Вера молчала секунду.
— Правда.
— Не вся, — сказал он.
Долгая пауза.
— Нет, — сказала она наконец. — Не вся.
— Тогда — остальное.
Она смотрела в темноту.
— Когда я нашла вас, — сказала она тихо, — и поняла, что вы мертвы — я почувствовала кое-что. Что-то, чего не чувствовала очень давно.
— Что?
— Панику, — сказала Вера.
Пауза.
— Настоящую. Живую. Тёплую панику.
Тишина.
— И я поняла, — сказала она совсем тихо, — что живые так чувствуют. Что я — так чувствовала. Когда-то.
Пауза.
— Вы вернули мне это на три секунды. Прежде чем я вернула вас.
За окном Шанхай дышал.
Туман тронулся — медленно, как всегда перед рассветом.
Где-то далеко — первый трамвай.
Сергей сидел в темноте напротив женщины которой было сто тридцать девять лет.
У него было — месяц. Может два.
У него был Зиберт за спиной.
У него не было зеркал, не было дороги назад, не было ни одного понятного хода.
И при всём этом —
он думал об одном.
О панике на три секунды.
О том, что значит — вернуть кому-то что-то живое.
Даже ценой всего остального.