Тени французской концессии ввод в роман Лань Пин

Глава Лань Пин
Чэнь привёл его в театр в четверг.
Не спросил — хочет ли Сергей. Просто сказал утром, в дверях:
— Вечером идём на репетицию. Там будут нужные люди.
Сергей спросил — нужные кому?
Чэнь не ответил.
Театр назывался Mingxing — «Яркая звезда». Небольшой зал на улице Fuzhou Road, пять рядов кресел, сцена размером с большую комнату. Запах пыли, грима и старого дерева.
Репетиция уже шла.
На сцене двое — мужчина в европейском костюме и женщина в простом платье. Читали по бумаге. Что-то про фабрику, про забастовку. Слова были китайские, но интонация — Сергей узнал её мгновенно.
Агитация.
Не театр. Агитация в форме театра.
Он огляделся. В зале человек десять — молодые, напряжённые. Слушали внимательно, как слушают не пьесу, а инструктаж.
— Садись, — сказал Чэнь тихо.
Сергей сел.
Смотрел на сцену.
Мужчина читал плохо — запинался, терял интонацию.
Женщина — нет.
Она не читала. Она жила в тексте — легко, без усилия, как будто слова были её собственными. Небольшая, тонкая, лет восемнадцати на вид. Тёмные волосы. Лицо — живое, подвижное, умное.
Знакомое.
Сергей смотрел на неё.
Секунду. Две.
Потом понял.
Он видел это лицо.
Не здесь. В другом времени, в другой жизни — в учебнике, в документальном фильме, в статье с чёрно-белой фотографией.
Лань Пин.
Голубое яблоко.
Будущая Цзян Цин.
Жена Мао. Банда четырёх. Культурная революция. Миллионы сломанных жизней.
И сейчас ей было восемнадцать лет, и она читала агитационный текст на маленькой сцене в Шанхае, и никто в этом зале не знал, кем она станет.
Только он.
Он заставил себя отвести взгляд.
Поздно.
Она уже смотрела на него.
Прямо. Без смущения. С тем особым вниманием, каким смотрят люди, которые привыкли оценивать — быстро, точно, насквозь.
Секунда.
Она чуть улыбнулась — краем рта, едва заметно.
И вернулась к тексту.
Как будто ничего не было.
После репетиции Чэнь знакомил его с людьми.
Имена, рукопожатия, короткие фразы. Сергей слушал, улыбался, запоминал.
Она подошла последней.
— Лань Пин, — сказала она. — Вы русский?
— Да.
— Хорошо, — сказала она просто. — Русские понимают революцию лучше других. Уже сделали одну.
— Сделали, — согласился Сергей.
— И как вам результат?
Пауза.
Он посмотрел на неё.
— Сложный вопрос, — сказал он.
— Простой, — сказала она. — Просто честный ответ неудобен.
Она произнесла это легко, без агрессии. Как человек, который привык говорить то, что думает, и ещё не понял, что это опасно.
Или — уже понял, и ему всё равно.
Сергей не мог решить, что из двух.
Они вышли втроём — он, Чэнь и ещё двое из труппы.
Лань Пин шла рядом.
Говорила — об Ибсене, о Норе, о том, что китайский театр слишком долго был декорацией для старого мира. Слова быстрые, точные. Жест — открытый, широкий.
Живая.
Очень живая.
Сергей слушал и думал одно:
Она не знает. Не может знать. Восемнадцать лет, Шанхай, тысяча девятьсот тридцать второй.
Потом поймал её взгляд.
И перестал быть уверен.
На углу она остановилась.
— Мне сюда, — сказала она. — Было приятно.
— Вам тоже, — сказал Сергей.
Она кивнула.
Пошла.
Три шага.
Потом обернулась.
— Вы смотрели на меня странно, — сказала она. — Там, в зале. Как будто узнали.
Сергей молчал секунду.
— Показалось, — сказал он.
Лань Пин смотрела на него.
Долго — чуть дольше, чем нужно для вежливого прощания.
— Может быть, — сказала она.
И ушла в туман.
Чэнь шёл рядом, молчал.
— Кто она? — спросил Сергей.
— Актриса, — сказал Чэнь. — Из Шаньдуна. Талантливая. Наша.
— Давно в партии?
— Недавно, — сказал Чэнь. — Но надёжная. Я проверял.
Сергей кивнул.
Не стал говорить, что думает.
Той же ночью он пришёл к Вере.
Рассказал про театр. Про Чэня. Про Лань Пин.
Вера слушала стоя — у окна, спиной к нему. Обычная её поза, когда думает.
— Как она выглядела? — спросила Вера, когда он закончил.
— Молодая. Восемнадцать, может девятнадцать. Живая, быстрая. Красивая.
Пауза.
— Холодная? — спросила Вера тихо.
Сергей подумал.
— Нет, — сказал он. — Наоборот. Очень тёплая. Горячая почти.
Вера молчала.
— Это плохо? — спросил Сергей.
Она не ответила сразу.
Повернулась.
В её лице было что-то новое — не страх, не тревога.
Что-то хуже.
Растерянность.
— Я не чувствую её, — сказала Вера тихо.
— Как это?
— Я чувствую всех, — сказала она. — Всегда. Ци в городе — как запах. Каждый человек пахнет по-своему. Живые, мёртвые, полумёртвые — все.
Пауза.
— Её — нет.
Тишина.
— Пустое место? — спросил Сергей.
— Нет, — сказала Вера. — Хуже. Тёплое место. Очень живое. Но без запаха.
Она смотрела на него.
— Так не бывает, — сказала она. — Я знаю всё, что бывает. Сто тридцать девять лет.
Пауза.
— Это — не бывает.
Сергей молчал.
Думал.
— Японцы, — сказал он наконец.
— Что?
— Японская разведка, — сказал он. — Ямада. Они не используют китайские техники. И не используют европейские.
Вера смотрела на него — напряжённо, внимательно.
— У японцев есть своё, — сказал Сергей. — Онрё. Дух мстительницы. Не мёртвая и не живая — искажённая. Ци не остановлена. Ци — сломана.
Пауза.
— Вы бы не почувствовали, — сказал он. — Потому что это не то, что вы знаете.
Вера стояла неподвижно.
Долго.
— Вы знаете это слово, — сказала она наконец. — Онрё.
— Знаю.
— Откуда?
Сергей посмотрел на неё.
— Из будущего, — сказал он просто. — Там это стало культурой. Фильмы, книги. Девочки с длинными волосами, которые выходят из телевизора.
Вера смотрела на него.
— Смешно? — спросил он.
— Нет, — сказала она тихо.
Пауза.
— Страшно, — сказала она.
— Что она хочет? — спросила Вера. — Лань Пин.
— Власти, — сказал Сергей.
— Все хотят власти.
— Она получит, — сказал он. — Больше, чем любой человек в этом зале может представить.
Пауза.
— И потеряет, — добавил он. — Тоже.
Вера смотрела на него.
— Вы её боитесь, — сказала она.
— Да.
— Больше, чем Зиберта?
Сергей подумал.
Честно.
— Зиберт хочет меня, — сказал он. — Лань Пин хочет будущее. Всё будущее. Целиком.
Пауза.
— А я — единственный, кто знает, что именно она получит.
Тишина.
За окном Шанхай дышал туманом.
Где-то далеко играл одинокий эрху — высокий, тонкий звук, как натянутая нить.
— И что она сделает с этим знанием, — сказал Сергей тихо, — я тоже знаю.
Вера не спросила — что именно.
Посмотрела на его лицо.
И не спросила.

Глава  Записка
Записка пришла через Чэня.
Утром, вместе с кофе — Чэнь поставил поднос на стол, положил рядом сложенный листок. Сказал:
— Просили передать.
И ушёл.
Не объяснил от кого.
Не нужно было — почерк был незнакомый, китайский, но внизу по-русски, латиницей:
Lan Ping.

Сергей читал записку дважды.
Короткая. Вежливая. Приглашение на репитици. Репетиция открытая, можно прийти после восьми. Будет интересно. Приходите один.
Последние два слова были подчёркнуты.
Тонко. Едва заметно.
Но подчёркнуты.

Вечером он показал записку Вере.
Она читала стоя. Держала листок двумя пальцами — в перчатках, как всегда.
Сергей смотрел на её руки.
Правая рука — сжалась.
Едва заметно. На секунду. Потом — разжалась.
Вера положила записку на стол.
— Идите, — сказала она.
— Вы так думаете?
— Да.
— Почему?
Она повернулась к окну.
— Потому что если не пойдёте — она придёт сама, — сказала Вера. — И это хуже. Лучше — на её территории. Там вы видите её. Здесь — она видит вас.
Пауза.
— Логично, — сказал Сергей.
— Да, — сказала Вера.
Голос ровный.
Совершенно ровный.

Театр в пятницу был полупустой.
Человек тридцать в зале — молодые, левые, знакомые лица из подполья. Несколько незнакомых. Один явно европеец в углу — Сергей не понял, чей.
На сцене шла репетиция финальной сцены.
Лань Пин играла фабричную работницу — простое платье, волосы убраны, никакого грима. И всё равно — смотришь только на неё.
Сергей сел в третьем ряду.
Она его заметила сразу — через секунду после того как он вошёл. Не повернулась, не остановилась. Продолжала играть.
Но что-то в ней изменилось.
Стала ярче. Чуть. Как лампа, в которую добавили напряжение.

После репетиции она подошла сама.
Без спешки. Вытирала руки полотенцем. Лицо — открытое, живое.
— Пришли, — сказала она.
— Пришёл.
— Одни?
— Как просили.
Она улыбнулась — по-настоящему, без расчёта.
Или с расчётом — но таким хорошим, что не отличить.
— Пойдёмте, — сказала она. — Здесь есть место где можно поговорить.

За сценой была маленькая комната.
Два стула, стол, зеркало на стене — большое, в деревянной раме. Гримёрная.
Сергей вошёл и почти сразу — остановился.
Зеркало.
Он не смотрел в зеркала с первой ночи. Не осознанно — просто обходил. Теперь оно было прямо перед ним.
Он смотрел в него.
Своё лицо. Обычное. Сорок лет, три дня щетины, тёмные круги.
Живое.
Он выдохнул.

Лань Пин смотрела на него в зеркало.
— Вы боялись, — сказала она.
— Нет.
— Боялись, — повторила она. — Я вижу. Вы остановились перед зеркалом.
Пауза.
— Почему?
— Долгая история, — сказал Сергей.
— У меня есть время.
Она села. Подобрала ноги под себя на стуле — по-детски, без жеманства. Смотрела на него.
Восемнадцать лет. Умные глаза. Горячая.
Очень горячая — Сергей чувствовал это рядом с ней физически. Как жар от печки.
Онрё. Искажённая ци. Не холод цзянши — огонь.
— Вы знаете кто я, — сказала она вдруг.
Не вопрос.
Сергей смотрел на неё.
— Откуда такая уверенность?
— Потому что вы смотрели на меня в зале, — сказала она. — Первый раз. Как смотрят на — историю. Не на человека. На историю.
Пауза.
— Я такой взгляд узнаю, — сказала она тихо. — Меня так смотрит Ямада-сан.

Тишина.
Сергей не двигался.
— Вы знаете Ямаду, — сказал он.
— Конечно, — сказала Лань Пин просто. — Он помогает театру. Деньги, связи. Японское консульство культурой интересуется.
— И только?
Она посмотрела на него.
— Что вы имеете в виду?
— Ничего, — сказал Сергей.
Она помолчала.
— Он странный, — сказала она наконец. — Ямада-сан. Смотрит на меня как на — инструмент. Это неприятно.
Пауза.
— Вы смотрите иначе.
— Как?
— Как на человека, — сказала Лань Пин. — Которого жалко.

Сергей сел напротив.
Смотрел на неё.
Восемнадцать лет. Провинция Шаньдун. Мать — куртизанка. Сбежала с бродячим театром в шестнадцать. Дважды арестована. Вступит в партию через год.
Станет тем, чем станет.
Убьёт много людей.
Не потому что монстр.
Потому что очень долго хотела власти — и наконец получит.
А он сидит напротив и видит только — восемнадцатилетнюю девочку которая не знает что с ней сделали.
— Лань Пин, — сказал он.
— Да.
— Вам сейчас хорошо?
Она моргнула.
Не ожидала этого вопроса.
— Что значит — хорошо?
— Физически, — сказал он. — Вы нормально себя чувствуете? Спите? Едите?
Она смотрела на него странно.
— Да, — сказала она медленно. — Почему вы спрашиваете?
— Просто, — сказал он.
Не мог сказать правду.
Что спрашивает потому что онрё питается изнутри. Медленно. Человек чувствует себя хорошо — до определённого момента. Потом — нет.
— Вы странный, — сказала она.
— Да.
— Это не плохо, — сказала Лань Пин. — Странные люди интереснее.
Она улыбнулась снова.
И Сергей поймал себя на том что улыбается в ответ.
Против воли.
Просто — потому что она улыбалась.

Они говорили ещё час.
Про театр, про Ибсена, про революцию. Она говорила быстро, перескакивала с темы на тему, смеялась над собственными шутками не дожидаясь чужой реакции.
Живая.
Господи, какая живая.
Сергей слушал и думал об одном — что где-то сейчас Вера сидит у окна. В перчатках. С чашкой чая которую держит чтобы греться.
И ждёт.

Уходя он остановился в дверях.
— Лань Пин.
— Да?
— Будьте осторожны с Ямадой, — сказал он. — Он не то, чем кажется.
Она смотрела на него.
— Вы это знаете?
— Да.
— Откуда?
Пауза.
— Долгая история, — сказал он.
Она кивнула медленно.
— Хорошо, — сказала она. — Я буду осторожна.
Пауза.
— Приходите ещё, — сказала она. — Мне нравится с вами разговаривать.

Он шёл к Вере пешком.
Ночь была тёплой — для октября тридцать второго года необычно тёплой.
Он думал о двух женщинах.
Одна — сто тридцать девять лет. Белые перчатки. Холодная как фарфор. Отдала ему своё время — и ни разу не сказала об этом прямо. Говорит про ци, про наблюдения, про логику.
А сама — сжала руку в кулак когда увидела записку.
Другая — восемнадцать лет. Горячая как печка. Смотрит прямо. Смеётся раньше чем смешно. Не знает что с ней сделали. Не знает кем станет.
Обе — не совсем то, чем кажутся.
Обе — в опасности.
Обе — смотрят на него.
Он остановился на углу.
Достал папиросу — курил редко, только когда совсем никуда.
Закурил.
Шанхай дышал вокруг — живой, ночной, равнодушный.
Двадцать пять миллионов.
Нет — три.
Три миллиона человек.
И он — посередине.
Как всегда.

Вера открыла дверь раньше чем он постучал.
Смотрела на его лицо.
— Ну? — сказала она.
— Ну, — сказал он.
Пауза.
— Она искренняя, — сказал Сергей. — По-настоящему.
Вера молчала секунду.
— Знаю, — сказала она тихо.
— Это хуже?
— Да, — сказала Вера. — Это хуже.
Она отступила в сторону.
— Войдите, — сказала она. — Холодно.
Сергей вошёл.
Дверь закрылась.
За окном Шанхай не спал.
Никогда не спал.