Бог это Человечество 23

Бог — это Человечество 23
(Бессмертие для смертных)
Мировоззрение для Человечества
(Для верующих и неверующих)

Мыслеграфия Романа и Сергея (Радикала и Сфинкса)

Сборник мозговых сообщений, замечаний, анализов, перепалок, а порой и штурмов, зафиксированных на материальных носителях информации

Комплекс толпы

Сергей сразу не удержался от вопроса.
— Чего сердитый?
Роман даже помедлил с ответом и произнёс слово медленно, пытаясь скрыть раздражительность.
— Ошибаешься.
— Тогда, чем недоволен?
— Ошибаешься.
— Значит, показалось.
Только теперь Роман справился с эмоциями и заговорил, как ему показалось, без напряжения.
— Молодец, не показалось. Ценю тебя ещё и за проницательность. А себя мысленно ругаю за неумение скрывать своё недовольство.
— Зачем его скрывать?
— Не рад, что чем-то недоволен, но ещё больше огорчен, что это кто-то заметил.
— Не вижу причин для огорчения.
— Ты чуть моложе меня — не видишь. А недовольство, тем более всем и всегда, как говорят умные психологи, — признак начинающей деменции… Чего смеёшься?
— Кажется, к тебе это относится в первую очередь. Но ты не волнуйся. Вспомнил я стих Омара Хайяма тысячелетней давности, конечно, в вольном переводе. И я переведу его смиренной прозой за неимением поэтического дара. Старик пришёл к врачу. Болит голова у меня. Это от старости. Ноги ломит. Это от старости. Рези в животе. Это от старости… Какой же ты плохой врач, если у тебя на все жалобы один ответ! Ты нервничаешь и твоё недовольство — тоже от старости.
— Замечательно. Видишь, я более или менее пытаюсь бороться со старческими болезнями.
— Теперь говори, что ты хотел сказать.
— У тебя в лифте кто-то умный и талантливый коряво, но броско написал рядом с кнопками этажей большие яркие цифры. Молодец! Ты-то привык к миниатюрным давно потускневшим цифиркам на кнопочках, но мне всегда приходилось напрягаться, чтобы сообразить, на которую нажимать.
— Наконец-то, всё отчётливо увидел, так почему злился?..  Извини, лишь слегка проявил недовольство…
— Тебе сознаюсь. Злился. Пока я ещё молод, могу это себе позволить. Возмутил меня серьёзный дорогостоящий агрегат с ужасной панелью управления. Той, которой будет пользоваться не квалифицированный оператор, а любой и каждый: зоркий молодой человек и подслеповатая с детства старушка. Впрочем, и опытным оператором на атомной станции может быть человек с ослабленным зрением…
— Думаю, там эргономика кнопок, клавишей, рубильников и их обозначения сделаны намного понятнее.
— Конечно, там с уважением учитывают мнения специалистов, выполняющих ежедневно серьёзную ответственную работу. А здесь сделан ширпотреб — для серой массы, которой всё сойдёт.
— Для народа…
— Нет, для толпы, и сделано представителем этой толпы.
— Образованным дизайнером…
— Не знаю, насколько он образован, но зрение у него соколиное. А, и главное, он же художник!..
— По-моему ты произнес последнее слово, как у нас в детстве говорили: от слова худо.
— Именно. Он так видит. Он, небось, немалые деньги получил за свою конструкторско-художественную разработку. Видно, и товарный знак запатентовал, или как там теперь это называется.
— Имеет право.
— Не имел бы его, если бы группа цензоров, включающая главного экономиста, инженера, бухгалтера — пенсионного возраста старушку, во главе с директором, перед запуском в серийное производство дорогостоящего изделия, полдня покаталась бы по этажам на новинке и сделала свои выводы.
— И согласилась бы… с дизайнером.
— Возможно, хотя я сомневаюсь. Вряд ли бы все были слишком туповаты, вряд ли бы все мечтали только о скором обеде. Вряд ли, это была бы группа представителей безмозглой толпы…
— Похоже, ты прав. Только не загордись. Дело в том, что этот лифт меня периодически тоже раздражает…
— Тебя?.. Человека, далёкого до возраста деменции. Ты же в том же лифте думаешь не о нём, а…
— Так, уймись, не лезь в мои мысли: они тебе недоступны. Слушай дальше, пролью бальзам на твоё сердце. Во-первых, этот лифт, хотя и не очень старый, но страшный тугодум — долго соображает, прежде чем закрыть дверь и поехать. Во-вторых, пробовал я вставить ногу, чтобы он подождал закрываться, потому что увидел появившегося соседа. Теперь боюсь это делать. Дверь пыталась смять большим усилием подошву моей обуви. Не представляю, если задержавшийся ребёнок попадётся на пути этого захлопывания двери…
— Понятно. Всё по поговорке. Скажи мне, какой у вас дизайнер, и я скажу, какие у вас инженеры. Кстати, у меня старинный лифт, так его дверь этакая недотрога — мигом отскакивает при малейшем препятствии… А этот дизайнер напомнил мне другого, давнишнего. Появились тогда аншлаги на остановках. Подхожу и не могу прочесть номера маршрутов. Испугался. Зрение ухудшилось? Нет, автобусные номера не могу прочесть, а троллейбусные — легко. Оказалось, на первом аншлаге цифры голубого цвета на сером фоне; на втором — оранжевого на коричневом. Дизайнер издалека не смотрел на своё творение, которое предназначено именно для такого просмотра. И считал с высоты своего собственного художественного вкуса, что толпа и не такое скушает.
— Может, ты и на свой любимый «Чёрный квадрат» не с нужного расстояния смотрел…
— Помню, на что намекаешь. Помню, чего-то говорил или писал. Но могу добавить, что чёрный квадрат на своём месте может быть очень уместен. Например, будь он на фоне белого таза — не оторвать глаза. Ой, прости мои поэтические попытки.. Но не в обрамлении золочёной рамы с завитушками… Согласен?..
— «Чёрный квадрат на дне фаянсового умывального таза — не оторвать глаза». Ну, ты своей, может быть, излишней эмоциональностью вынуждаешь меня согласиться. Или ты другой таз имел в виду?..
Роман его не слышал, говорил своё:
— Толпа любит эмоциональность, особенно излишнюю… И ты же представитель толпы… Так, так, не обижайся, у всех у нас есть комплекс толпы, и у меня тоже… Только у каждого в разной степени.

Опозорившиеся скоморохи

— Опять сердитый? — спросил Сергей, как только увидел Романа.
— Да… По телевидению сегодня показывали всему миру игру «Кто хочет стать миллионером?». В последнее время почему-то перестали приглашать участвовать простых людей, среди которых попадаются интеллектуалы…
Сергей не пропустил это слово.
— Ты один из них?..
— Не ёрничай. Предпочитают почему-то выставлять очередную парочку известных и почти неизвестных деятелей из артистической элиты на позор всему миру…
— Ну, не всему, мягко говоря…
— По крайней мере, русскому и русскоязычному миру, видимо, чтобы пропиарить в очередной раз. А они и счастливы — любят рассказать забавную, на их взгляд, историю, которую, по их мнению, должны услышать все…
— Ну, не все, мягко говоря…
— Не придирайся. И раньше замечал, какое дремучее невежество демонстрируют многие из этих людей, не знающих элементарных вещей. Ладно уж, умеет человек скоморошничать, так зачем ему знать элементарные понятия об электричестве. Он и в школе на уроках физики рожи корчил, отрабатывая, на его взгляд, сценические эффекты…
— Так это ему и пригодилось.
— Вот-вот, только зачем этим хвастаться перед…
— Все миром!
— Пошел к чёрту… Видел не раз позор таких людей на популярной передаче, да как-то снисходительно к этому относился, хотя в моих глазах низко упали довольно видные в богемном кругу лица. Но в этот раз у меня нет никакого снисхождения к тем, кто опозорил не только себя, но и всю страну…
— И нас в том числе?
— И нас. Потому что при взгляде со стороны вывод будет один: там все такие…
— Какие же?
— Самые настоящие… Сам догадаешься. Он и она. Какие-то артисты, какого-то погорелого театра. С трудом они ответили на первые три или четыре вопроса, и задумались… нет, это слова к ним не подходит. Они не только ничего не знают, но и думать не умеют. Вопрос был следующий: «У какого озера жили, живут, возможно, мастера, отливавшие знаменитые колокольчики. И подсказки были: Селигер, Ильмень, Ладожское, Валдай.
— Это не первый или второй вопрос был — из самых легких?
— Нет, четвертый или пятый, потруднее, для учащихся из школы для детей с ограниченными возможностями.
— И как они ответили?
— Догадайся?
— Судя по твоим эмоциям, сдуру брякнули «Селигер», и схватились за голову.
— Ты слишком хорошо о них подумал. У них не было никаких версий, за исключением одной. Он вспомнил, что, кажется, была какая-то история… Компьютер убрал два неправильных ответа, оставив Ладожское озеро и Валдай… Подсказки со стороны у них закончились, но ей интуиция подсказала Ладожское — так они и ответили…
— Совсем молодая…
— Конечно, у женщин же нет возраста старше «совсем молодой». К тому же она была, видимо, жительницей Сандвичевых островов, инвалидом, и, нетрадиционной ориентации…
— Не ёрничай и ты.
— А что? Судя по ответу, для него вполне подходящая персона.
— А он?
— Вполне взрослый мужик, далеко не «совсем молодой…»
— Понятно. Тоже, значит, прожил лучшую часть жизни на Канарах. В школе не учился, русских песен не слышал, тройку удалую никогда не видел, а колокольчиком ему звонил только лакей, сообщая, что кушать подано…
— А-а-а!.. И тебя проняло, наконец… И тебя опозорили бездари и неучи. И они якобы принадлежат к элите общества, творческой интеллигенции и сеют разумное, доброе, вечное… Что взойдет после таких прошедших по ниве сеятелей?
— Ну, ты ещё начнешь спрашивать, кто виноват? и что делать?..
— Спрашивать не буду. В этом случае сам знаю.
— И что же?
— Навеки отлучить от культуры этих конкретных так называемых деятелей культуры, а на самом деле всего лишь скоморохов…
— Это не демократично…
— Зато справедливо.

Все цвета спектра

Похоже, Роман с утра и окно не глядел. Спросил вошедшего Сергея?
— Как погода?..
— Хотя и солнце, ветер северный — холодный, но, как это осенью бывает, небо голубое-голубое… — Сергей восторженно описал небо и как будто осекся.
— Тоже, видимо, подумал, как испохабили это прекрасное слово? Это же надо, как они умудрились себя называть цветом неба, волны…
— И флаг себе присвоили со всеми цветами радуги. До сих пор сохранились впечатления от урока физики, когда Владимир Михайлович в солнечный день поставил на стол простейший самодельный прибор с зеркалом и направил солнечный луч на призму… На стене такой яркий спектр высветился — мы, школьники, изумились…
— Да, флаг им в руки надо серо-буро-малиновый в крапинку, впрочем, и такого жалко для этой стаи… О, почитай-ка… — Роман порылся в своих бумагах. — Записал я когда-то рассказ знакомого следователя о стае и голубом…

Голубиная песня белой вороны

Фельдшер — пожилой человек, если не сказать старик, хмурым взглядом осмотрел следователя, который даже как будто сделал попытку подтянуть на миг свой отвисший живот.
В кабинете-приемной заведующего деревенским фельдшерско-акушерским пунктом сильно пахло «больницей». Следователь было попробовал определить носом самые пахучие лекарства, но его опыта для этого было маловато, да это было и не к чему. Он начал говорить после быстрого взаимного осматривания друг друга:
— Вас тут в окрестностях знают не только благодарные пациенты, поэтому не удивляйтесь — посоветовали с вами посоветоваться. Тем более, что вы оказывали первую помощь погибшему…
— Помощь уже некому было оказывать, — медленно, буквально делая паузу после каждого слова, — заговорил пожилой фельдшер. — Если бы там на месте я был, а то меня же позвали едва ли не через час. Эти, кто к нему руки-ноги приложил, видно, и сами не ожидали летального результата.
Фельдшер сделал паузу больше, и следователь понял, что он закончил.
— Петр Митрофанович, чисто медицинские стороны нас меньше всего интересуют. Нам кажется, что вы сможете по-другому помочь нам разобраться в этом непростом деле.
Каким-то шестым чувством следователь почувствовал, что именно сейчас надо дать слово старому фельдшеру, который оставался сидеть с непроницаемым да и недовольным лицом.
— Почему же? Коллеги установили, что смерть наступила от тяжелых травм — короче, от побоев, еще короче — повалили, покачали ногами человека — юнца. Много ли ему было надо с не укрепившимися костями. Налицо факт убийства, для вас работа — расследовать. Расследовать вам удастся, но найти виновных — нет.
— Вот поэтому и хочу поговорить с вами. Вы как никто лучше знаете и местную обстановку, и всех местных, от грудных до ветхих стариков, — следователь даже заметил, что старается говорить льстиво.
— Вот поэтому и знаю, что найти тут невозможно никому. Правда, всех их знаю. Кто перед прививкой дрожит, а есть и такие, что почти ли не раздробленную ногу ему вправлял — ничего, только зубы чуть не сломал себе, сжимая. Я говорю про всю эту… шантрапу, — похоже, несвойственное ему слово он тоже произнес медленно, как и остальные, выделив паузами. — Молодежь — танцульки, дискотеки, под хмельком, хохот бессмысленный, визг, моды, стайность…
И снова следователь интуитивно понял, когда лучше всего вставить свои слова.
— А по сравнению с нашим, вашим временем?
— Хотелось бы похаять нынешнюю молодежь больше, чем прежнюю, да не буду. Боюсь ошибиться. Ярко выраженных отличий не вижу: то ли их нет, то ли глаз не берет. Стайность — всегда была. Стайность и погубила этого молодого человека — к стаи он не прибился — от стаи и пострадал. Нельзя ей попадаться на пути. Нельзя тем паче провоцировать стаю.
— Он провоцировал? — осторожно спросил следователь.
— Видно, он ее сплотил и создал.
— Как так?
— В смысле — спровоцировал по-настоящему. Насколько мне известно, по наблюдениям собственным и по рассказам моих пациентов, нынешних, бывших, и не дай бог, будущих, наши парни дискотечные не сильно-то в стаю и сбиваются. Видно, лень им даже это. Так, потусуются, как сейчас говорится, да и все.
Никак следователь не мог направить разговор со стариком в нужное русло. Так ему, по крайней мере, казалось. Потому он и сказал напрямик:
— Рассказали бы вы все по порядку.
— Пожалуй, по порядку и лучше будет, — согласился старик. — В тот вечер артисты к нам столичные приезжали, и я, как человек не чуждый культурных зрелищ, сходил. Поэтому и парня, погибшего в тот день, живым еще видел. Показали. Да и не одному мне показывали. У нас тут на селе народ простой — кто плевался, кто, не поняв, отмахивался, кто и кулаки, видно, сжимал. Я-то и увидел мельком, но все понял. Это я потом уже труп внимательнее рассмотрел, так сказать, по долгу службы. Вот говорю «парня», а кто он был, так, поди разберись. Глаза намалеваны, прическа с локонами какими-то, в ушах серьги… Ну, вы, небось, лучше таких знаете. Это нам за диво — такая новинка. Приехал из города к бабке своей. Пишут, не больные они, не придуриваются, не от жиру бесятся, мол, просто не такие, как все. Согласен. Не такие… А уж то ли там ген какой виноват, то ли извилины — не скажу, не с моими знаниями это утверждать, да и ни к чему. Вот эта заезжая белая ворона и заставила остальных ворон в стаю собраться да и начала та стая уже во время дискотеки возле клуба летать да шуметь…
— У стаи обычно вожак есть. Уверен, и в этой заводила был, — уверенность свою следователь и голосом подкрепил. На старого фельдшера это не произвело никакого впечатления.
— По моим наблюдениям, нет у них лидера, по крайней мере, у моих земляков. Как будто и тот годится в вожди, и другой, а у них свои интересы, друзья им вроде и без надобности, и к стае этой только на вечер присоединились. Оно и объяснить можно. Что стаю у нас тут в деревне объединить может? Один поступать поедет, другой — работать, третий на каникулы приехал, четвертый уже торгует чем попало. Потому и не найдете вы никакого зачинщика. Как мне говорили, вышел он из клуба, а шантрапа пронеслась, да и протащила его за собой, да каждый и ткнул, кто рукой, кто ногой. Последней больше. А вот первого и последнего они и сами не знают.
— Так они и любого, особенно заезжего, протянут, — следователю не понравилось такое объяснение случившегося.
— Да. Это они умеют. Шакалий прием. Знаю, били иногда. Правда, так всерьез ни разу. Стая она стая и есть. Недаром любили бояре там всякие кого-нибудь на растерзание толпе бросить, либо виноватого, либо правого. Знает история примеры…
Следователь нахмурившись глядел в окно. На некоторый миг он даже перестал слышась слова собеседника, и тот это заметил.
— Конечно, вам надо найти инициаторов. Может, они и есть. Да кто ж скажет. Я вот думаю, кто бы это мог науськать остальных и не могу придумать. А если бы и был на подозрении, как один из местных — сидит сейчас — разве бы я говорил, не видевши. Мне известно, как они все говорят: где-то бегал, что-то видел, но сам в это время далеко стоял, далеко пробегал… И таких человек пятнадцать. По логике, всех и сажать надо. Да тогда точно парочка таких попадется, которых и близко не было. Благо темно было. Кто подначивал больше всех, тот мог и пальцем не коснуться. Тут, я бы сказал, и такое может быть: прижмете кого, скажет больше, другие согласятся и на не самого виновного все покажут — тоже стаей накинутся и сдадут. И так можно дело закончить.
— Закончим все по закону, — недовольно проговорил следователь.
— Все делается и развивается по своим законам, — так же медленно продолжил фельдшер, но следователь сразу почувствовал, что тому уже не хочется рассказывать все по порядку, а тянет изложить какие-то свои мысли. — Возьмем таких, как парень этот. Ну, тянет кого-то на мужика, ладно. Так зачем же тогда тот мужик начинает подкрашиваться, подвиваться, одеваться, как женщина. На оригинал не тянет, а на подделку тянет. Хорошая водка не нравится, а суррогат, максимально приближенный, годится. Конечно, когда только к суррогату привык, то настоящее и не прельстит. Но для этого же привычка нужна. А тут якобы в первый раз сразу тянет на эрзац.
— Трудно объяснить, — сказал дежурную фразу следователь. Он уже легко улавливал паузы собеседника и благодаря им поддерживал обоюдный разговор.
— По мне так оно объяснимо.
Не очень и хотелось следователю терять время на слова, не относящееся к делу, но разговорчивый старик заслуживал, чтобы его выслушали до конца.
— Влечение к полу противоположному начинается не в раз. Не мной доказано, что с раннего детства. Тогда ж и понимает мальчишка, что придется за, простите, самку драться. И дерется по всякому: где урок отбарабанит на пятерку на глазах одноклассницы, где пошутит удачно, или на турнике перевернется опять же на ее глазах, а там кому и даст по морде за непочтение к даме сердца. А те, которые трусят, боятся выступить на брачном турнире, к такому и не привыкают. Они, как всякие изгои, друг друга видят, понимают, скучкуются и без лишних трудностей и риска начинают удовлетворять свою тягу: сегодня я накрасился, завтра — ты. Ну, а там уже и привычка к суррогату. Оно и в природе похоже бывает. Только там причины другие. Соберут в одном загоне бычков-откормочников — они и прыгают друг на друга: больше не на кого, телок нет. А в настоящем лесу, что хищный тигр, что мирный олень на глазах самки спуску сопернику не дает, от своей подруги гонит. Слабого там, неспособного драться, природа быстро отбраковывает. Оно и среди людей похоже: слабых тоже природа отбраковывает, собирает их до кучи бесплодной. А помешай, как раньше, застращай, так он и потомство даст негодное для жизни. А теперь хоть, может, не оставит свой вымирающий ген в природе…
— Петр Митрофанович, парня того тоже природа отбраковала? — на этот раз перебил его следователь.
Тот ненадолго задумался.
— Оно-то, казалось бы, той стае и на руку, что конкурентом меньше, им больше девчат достанется. Так он же взял да суррогатом прикинулся, белой вороной оказался, а черные его и заклевали.
— Всегда «белую ворону» заклевывают? — жестко продолжал задавать вопросы следователь.
Петр Митрофанович совершенно не замечал изменение тона своего нежданного собеседника. Да и зачем ему, немолодому уже человеку, нужны были отвлеченные для него вопросы. Он и не отвечал на них, он продолжал развивать свою мысль:
— В наше время тоже не переводились люди не от мира сего. То радиолюбители, которые со своим паяльником и лампами день и ночь просиживали, то книгочеи на печке при керосиновой лампе, которых на лыжи не поставишь, на санках не провезешь. Их не клевали, потому что они и не вылуплялись — с наушниками по улицам не ходили — и к внешнему серьезному миру нас приобщали. Оно и этот под девицу замаскировавшийся паренек, видно, хотел наших ребят приобщить к внешнему миру, просветить, так сказать столичной модой, да не сообразил, что его новая песня может оказаться лебединой…
— Голубиной, — с мрачным смешком поправил следователь.
Некоторое время старый фельдшер размышлял над услышанным словом, потом с пониманием кивнул головой и продолжил:
— Ко всему чужому, далекому надо исподволь приобщать, если решился на это, а то и недолго по ушам получить, да так, что и концов потом не найдешь. Хочется тебе жить не так как все, закройся да и живи, как тебе хочется, и свое божество не тыкай каждому под нос, оно твою морду от кулака не прикроет…
Похоже было, что спокойный мирный старик начал нервничать.
— Жаль его бабки, родителей… — сказал фельдшер со вздохом и замолчал всерьез…

Печальным голосом Сергей спросил?
— И чем же закончилось следствие?
— Ничем. Есть короткое продолжение, как потом разозлившийся на всех на свете следователь разговаривал со своим помощником. Вот, читай…

— Ну, что ты там раскрыл? — сердито спросил он помощника.
Его подчиненный не смутился.
— Поспрашивал, кое-что узнал, — ответил бесстрастно.
— Ты узнал главное — есть ли у фельдшера близкие из этой шпаны?
— Нет и быть не может.
— Почему?
— Он приезжий, хоть и живет в этой Вишневке лет сорок. Дети в городе, старуха дома, родни — нет.
Следователь задумчиво сказал:
— Почему же он так рьяно выгораживал местных парней?
— Если рьяно, то, видно, имел основания, — помощник отвечал все невозмутимее.
— Что ж ты ещё узнал? — уже мягче спросил следователь.
— Да парочка из шпаны, по-моему, готова рассказать подробнее…
Следователь не дал ему договорить:
— Ты знаешь, что мне сказал на прощанье старый деревенский фельдшер?..
— Нет, — помощник простодушно воззрился на начальника.
— Он сказал, что мы найдём виновного из многих виноватых, если на нас начальство надавит. Ты нашел…
— На меня никто не давил.
— Значит, не нашел, — жестко констатировал услышанное следователь.
Помощник неопределенно пожал плечами.
— Как же будем искать? — снова жёстко спросил следователь.
Вторично его подчиненный пожал плечами.
— То-то же, — чуть ли не гаркнул на него следователь, — а то он, видите ли, двоих уже приметил. Ты принеси улики… Ботинки чьи-то и их отпечатки на ребрах… А собственных признаний, — он выделил эти слова, — и шестерок, закладывающих друзей, мне не надо… Стихия толпы его убила, а не кто-то конкретно.
— Хорошо, — вяло согласился помощник.
— Иди домой, — устало сказал следователь и не поднял головы от стола, пока не услышал стук захлопываемой двери.

Продолжение следует.