Экспедиция продолжение

                ГРОЗА
  Ямал, тундра, ровная до горизонта, и только реки и овраги разрезают её и текут ниже. Нас семь человек, мы живём в большом вагоне, перевезти который не смогли даже местные вертолёты МИ-6, пришлось вызывать из Тюмени громадный МИ-10. В вагоне два отсека, в одном живу я и три курсанта Ленинградского арктического училища, приехавшие к нам на практику, во второй половине начальник отряда и семейная пара, наши специалисты. Июнь, в оврагах и на склонах рек ещё лежит снег.

  Вечер. Дела завершены, все уже лежат на нарах и перед сном есть ещё часик для разговоров. Но вдруг я слышу далёкий раскат грома, через какое-то время ещё один. Я слезаю с нар, накидываю тёплую куртку, вставляю ноги в сапоги и выхожу на природу. Да, на западе темнота и иногда видны сполохи молний. Ветер и движение облаков подтверждают, что гроза движется на нас, и где-то через пол часа она будет над нами. Наш вагон металлический и стоит он на самом высоком берегу реки. Громоотвода, конечно, нет.

   Я возвращаюсь в дом и прежде всего захожу на половину начальника. Объясняю ситуацию, нужно одеваться и уходить под дождь в овраг или спускаться к реке, больше укрыться негде. Наш рабочий день всегда длинный и тяжёлый, и сейчас, когда наконец наступил отдых, когда все уже разделись и забрались в тёплые спальники, заставить себя вылезать и выходить на холод, под дождь ну уж очень не хочется.

   Я, не теряя времени, иду на свою половину и всё то же объясняю курсантам. Такая же реакция. А время идёт, раскаты всё ближе. Я начинаю одеваться, снимаю с печки сохнущие портянки, надеваю тёплый комбинезон, забираю полевую сумку, кладу в неё свои документы и выхожу из дома. Дождь только начинается. Рядом с домом лежит наша надувная лодка, она накачана, я забираю её, нивелировочную рейку и пустой ящик, спускаюсь к реке и удобно устраиваюсь на ящике, сверху перевёрнутая лодка, подпёртая с одной стороны рейкой. Такой комфортабельный домик, с крышей, но без стен Закуриваю, дождь припускает во всю, молнии полосуют небо. Так приятно смотреть на реку, ещё со снежными отвалами вдоль коренных берегов долины и сидеть, укрывшись от дождя.

   А где-то через полчаса гроза проходит и дождь совсем ослабевает. Я оставляю всю мою конструкцию на месте и поднимаюсь от реки к вагончику. А там шум, гам и смех. Все совершенно мокрые, раздеваются, развешивают вещи и, перебивая, наперебой рассказывают мне свои приключения.

   Оказывается, первой отреагировала на мой призыв единственная наша женщина, которая вскочила с нар, запричитала, закричала и успела только надеть резиновые сапоги. Вскочившие мужчины тоже быстро сунули ноги в сапоги, её муж успел схватить брезентовый плащ и они выскочили под грохот грозы и быстро спустились в овраг рядом с домом. При этом плащ оказался один, поместиться под этим плащом втроём, сидя на корточках, невозможно. Наша единственная «дама» была только в тонкой ночной рубашке, а рядом прижимались муж и начальник. При этом муж старался отодвинуть начальника от полуголой жены, а начальник старался прижаться поближе, прячась от ливня. В результате мокрыми были все и, дождавшись конца грозы, они прибежали в дом и стали снимать и развешивать свои ночные одеяния у печки.

   Во второй половине тоже был переполох. Молодые курсанты следили за моими сборами, лежа в тёплых мешках. Как потом они мне рассказали, особое впечатление на них произвело то, что перед уходом я вынул из рюкзака свой паспорт и забрал его с собой, а когда я ушёл, они все выскочили из мешков, каждый схватил, что было под рукой и в сапогах на голую ногу все выскочили из вагончика. При этом самый толстый из них второпях надел куртку самого тонкого и не мог даже  опустить руки, так и бежал в позе взлетающего лебедя. А гроза уже грохотала над ними. Решение их было другое, они побежали на нашу метеоплощадку, где стояла палатка, в которой можно было спрятаться от дождя. Но до площадки было метров семьсот, а тундра не лучшее место для забега. И пока они бежали под ливнем, в конце пути они промокли насквозь.

   Гроза прошла, и дождь потихонечку унялся. Все вернулись, переоделись, развесили мокрое, затопили печки и собрались на половине начальника, смеясь друг над другом и вспоминая все подробности прошедшего приключения. Жители этой половины забрались в спальники и свои вещи попросили развесить нас. Начальник даже снял свои трусы и мы повесили их к печке.

  И вдруг, минут через пятнадцать нашего обсуждения событий, мы снова услышали раскаты грома. Я, единственный сухой и одетый опять выбежал из дома и увидел новую грозу, причём гораздо ближе первой. Вбежав в дом я сказал об этом. Что здесь началось!

   Вся одежда мокрая висела у печек, достать сухое нужно было из рюкзаков, которые лежали где-то под нарами. При этом в самом смешном положении оказался начальник, который, сидя на нарах, призывал всех: «Дайте трусы, ну дайте трусы». Все конечно это слышали, но никто не выполнял - всем хотелось посмотреть, как при нашей «даме» начальник будет вылезать голый из спальника. А «дама» натягивала на себя свои вещи и искала свой плащ.

   Я опять вышел из дома первым, моё укрытие ждало меня. Сесть и смотреть на грохочущую грозу - прекрасное занятие. А когда гроза утихла, смеху и рассказов было ещё больше. И ещё нескоро разошлись мы по своим местам спать.

                ОПЯТЬ ГРОЗА

   Опять гроза. Мы живём в срубленной нами же небольшой избе. Кругом тайга и до базы экспедиции пара сотен километров, связи нет и мы не знаем, когда прилетит следующий вертолёт. Нас пятеро: трое мужчин, одна наша пожилая сотрудница и молодая и очень красивая девушка. Работа, сон и снова работа, весна - самое рабочее время года для гидролога.

   Вечер, все уже на нарах в своих спальных мешках, вот-вот уснём. И вдруг мы слышим ещё далёкий раскат грома. Иван, начальник отряда, выходит на улицу и, вернувшись говорит, что приближается гроза. Он на всякий случай выдёргивает из приёмника шнур антенны, закинутый на высокий кедр, и отбрасывает его в угол избы. И буквально через пять минут разряд молнии проходит через антенну. Мы все входим в шоковое состояние и даже видя, что угол избы загорается, и горит оконная занавеска, продолжаем лежать на своих местах. И только через какое-то время приходим в себя, потихоньку сползаем вниз и начинаем гасить пламя. Хорошо, что воды в доме много и всё удаётся быстро погасить. Но у всех проблемы, у кого трещит голова, кто-то обо что-то стукнулся, а кто-то до сих пор находится в прострации и не может говорить. Ночь проходит во взаимных перевязках, приёме каких-то таблеток и успокаивающих разговорах.

   Наутро все более-менее восстанавливаются. Работу никто не отменял, и мы медленно, но собираемся и уходим каждый на своё задание.

   Проходит ещё два дня. И вечером, после работы, наш третий товарищ вызывает Ивана из дома и мнётся, пытаясь начать разговор. Экспедиционный отряд, удалённый от штаба экспедиции, не имеющий связи и расположенный за сотни километров от любых населённых пунктов это всегда особый коллектив, где ранее незнакомые люди, становятся единой семьёй, где в какие-то моменты доверяют самые сокровенные тайны. Это возникает само по себе, и если начальник опытный, а главное, много лет проживший в таких условиях человек, такая «семья» возникает, и ты понимаешь, что можешь ни с кем не делиться и никому ничего не рассказывать, но при каких-то обстоятельствах ты обратишься к начальнику отряда и он или она будет слушать тебя, как себя и воспримет твои проблемы как свои, подумает о решении и никто и никогда твоих проблем от него не узнает. Я сам был долгое время начальником отряда и свято храню чьи-то тайны и никогда их не открою.

   Иван был классным начальником. Наш третий товарищ это понимал и, помявшись, всё-таки признался Ивану, что больше как бы не чувствует себя мужчиной и боится остаться импотентом на всю жизнь. Положение становилось критическим, вертолёт неизвестно когда, да и штаб экспедиции находится в небольшом сибирском городке, где вряд ли есть нужные специалисты. Надо лететь в Ленинград и либо увольняться, либо объяснять начальству причину прилёта в разгар полевого сезона. Иван всё понял и взял паузу до завтрашнего дня.

   И вот вечером следующего дня он вызвал нашего товарища и предложил возможное решение. Он договаривается с нашей молодой и очень красивой сотрудницей, что та разденется перед пострадавшим догола, а там уж посмотрим. Предложение интересное, но всё-таки согласие было получено не сразу.

   Прошла ночь и на утро наш товарищ снова вызвал Ивана на разговор и сказал, что ночью представил себе всю предполагаемую процедуру и организм сработал как часы, да так, что сомнения в его способностях не осталось.

   Это происшествие мне рассказал сам пострадавший и сказал, что скрывать здесь нечего, поэтому я и пишу.

                Я ПИЛОТ

   Мы летим на север Ямала, полет продолжительностью четыре часа с одной дозаправкой. Полет на вертолёте МИ-8 дело мало интересное, особенно для тех, кто своё налетал. Грохот двигателей, трясучка в полете, если ничего не вставлено в уши, шум в голове будет ещё пару дней.

   Экипаж давно знаком, и можно войти в кабину и поговорить о месте посадки или так поболтать с пилотами, мы знакомы уже несколько лет. Вот мне и наскучило сидеть на скамейке и я зашёл в кабину. Бортмеханик подвинулся, уступая мне место, и я стал говорить с командиром теперь уже не помню о чём. Через какое-то время второй пилот что-то сказал командиру по внутренней связи, которую я не слышу, командир кивнул, и второй пилот, вынув ноги из педалей и отпустив ручку управления, стал  подниматься в кресле. Похлопав меня по плечу он вышел в салон, а я остался смотреть в обозримую даль и беседовать с командиром. Через пару минут командир спросил, летал ли я когда-нибудь в кресле пилота. Я ответил, что в кресле второго пилота АН-2 летал, но в кресле пилота вертолёта. Конечно, нет. «Так садись» - последовало предложение. Сесть в кресло пилота, вставить ноги в педали, одеть наушники и взяться за ручку управления! Трудно отказаться от такого предложения. Посидев пару минут, я поблагодарил командира и собирался встать, но тут в наушниках прозвучало «управление на тебя, переключаю»....и я увидел как он отпускает штурвал и снимает ноги с педалей.

   Только тот, кто совсем не знаком с авиацией может подумать, что управлять вертолётом достаточно просто. Это совсем не так, такое умение дело многих лет и постоянной практики. Особенно при взлёте и посадке, но и при обычном прямолинейном полете вертолёт всегда старается уйти с курса если не по высоте, то уж в сторону точно. Я очень много летал на вертолётах, знал и разговаривал с разными пилотами, видел их работу в различных условиях полёта и всегда у меня складывалось впечатление, что они срастаются с вертолётом в единую машину и летят неразрывно вместе от взлёта и до посадки. Поверьте на слово это великое мастерство - быть пилотом вертолёта.

   И вдруг такая команда! Я вцепился в ручку управления, пытаясь удержать машину на курсе и кричал в микрофон «возьми управление, я не могу», но в ответ слышал «не бойся я контролирую». Мгновенно я взмок, и пот градом катился и по лбу и по спине, так я даже в бане никогда не потел. А ручка управления всё время стремилась увести меня с курса, и я старался сопротивляться. Педали тоже вели свою жизнь и я пытался как-то ими управлять. Я не переставал кричать «переключи на себя я не могу», и вдруг он сжалился, и я услышал «управляю».

   Я помню, что не сразу я смог отлепить свои пальцы от ручки управления хотя, наверное, я управлял ей не более нескольких минут, пальцы буквально прилипли и не разжимались. А на меня вдруг нахлынула бесконечная слабость, и я с трудом, опираясь на руки, пытался встать из кресла. Когда я всё-таки смог подняться и выпрямился в кабине, наушники ещё были на моей голове, и я вдруг услышал « да не переживай, мы летели на автопилоте»..... Я вышел из кабины, мои товарищи смотрели на меня с удивлением, видимо пережитое всё ещё отражалось на моём лице, и до конца полёта я пролежал на скамейке, и мои переживания оставались со мной.

                ХИРУРГИЯ

   Мы идём вместе, два отряда. Наш отряд пять человек, которые занимаются нивелировкой поверхности болота, отбором проб торфа, прощупыванием глубины торфяной залежи и, наконец, описанием болот. К нам примкнул другой отряд, в нем всего два человека, которые занимаются внутриболотными озерами, промерами глубин и описанием. Мы движемся вместе, но если озер на маршруте мало, они уходят вперёд, а если много, то мы их обгоняем. В тот день мы продвигались вместе. И вот впереди небольшое озерко, где то  метров шестьдесят в диаметре, а на озерке две утки - нырковые турпаны. Озёрный отряд таскал с собой ружьё, старую неизвестно чью одностволку. Младший из двух подхватил ружьё, подполз к озеру и выстрелил. Одна утка улетела, а вторая, подраненная, осталась. Когда стреляешь нырковых уток часто бывают проблемы, добить подранка обязанность охотника, но подранок ныряет и лишь на секунду показывается на поверхности, а исчезает под водой секунд на сорок и в следующий раз может вынырнуть совсем в другом месте. Поэтому стрелок залёг и спрятался на берегу, а старший Алик обошёл озеро , чтобы вынырнувший на мгновение подранок, увидев его, плыл к другому берегу, где его ждал стрелок.

   В следующий момент нырок вынырнул, раздался выстрел и мы увидели, что Алик рухнул на землю. Дробь отрикошетила от воды и четыре дробины попали ему в грудь. Мы подбежали, помогли Алику подняться. Дробь на излёте только пробила рубашку и кожу на груди и застряла в паре миллиметров под кожей, но кровь потихонечку сочилась и заливала грудь.

   Надо было что-то предпринимать и вынимать дробины. Работа была прекращена, да и до вечера оставался всего часик. Главным хирургом вызвался быть наш бурильщик Вася, а я согласился стать ассистентом. Первым делом поставили палатку, вход в которую разрешался лишь медперсоналу, и началась подготовка к операции. В качестве скальпеля были осмотрены все имеющиеся в наличии ножи и выбран самый тонкий. Для приведения его в хирургическое состояние в качестве оселка использовалась боковая сторона топора, и всё-таки нож был как-то наточен. Главное надо было достать «анестезию» для пациента, а ещё лучше и для хирургов. Единственная «анестезия», в виде бутылки водки, хранилась у начальника нашего отряда Люси и ввиду необычности предстоящей операции была выделена ею в размерах стапятидесяти граммов, но, к сожалению, только для пациента. К тому времени новоявленный «скальпель» уже кипел в кружке над костром. Пациент отказался выделить немного анестезии для протирки его груди, пришлось вымыть её горячей водой, и операция началась. Василий смелой рукой нащупывал дробину под кожей, вводил кончик скальпеля в пробитую кожу и извлекал дробины, а я промокал выступающую кровь краем новой портянки, пожертвованной кем-то из отряда и светил фонариком, поскольку к тому времени наступил вечер. Операция была завершена в рекордные двадцать минут. Обрабатывать раны было нечем, поэтому к ранам, с помощью лейкопластыря крепились кусочки сфагнового мха, которые несомненно обладают прекрасными антисептическими свойствами.

   После операции мы собирали весь хирургический инструмент и вдруг луч фонарика скользнул по рукам хирурга.... Это были грязные, чёрные от ржавых буров и тёмного торфа руки, которые в спешке забыли вымыть....

                ПОСЛАНИЕ ИЗ ПРОШЛОГО

   Мы были ещё так молоды в тот год, нам было уже за двадцать, но ещё далеко до тридцати. В первый раз мне поручили руководить полевым отрядом. Место нашего базирования находилось в зоне тундры в шести километрах от посёлка Тазовский. Одним из наших заданий было пробурить и отобрать пробы торфа с различных глубин до поверхности минерального грунта. Для выполнения этого задания у нас был переносной бурильный станок на базе пилы «Дружба» и набор штанг и желонок для бурения.

   Мы приступили к этой работе уже летом, когда все основные работы и наблюдения были налажены. Мы работали вдвоём, работа хоть и не сложная, но и не простая. Мёрзлый торф бурится медленно, и каждые двадцать сантиметров погружения желонки её нужно доставать и чистить, причём, если двигатель заглох или нужно желонку извлечь на поверхность, то нельзя допускать прекращения вращения. Остановившаяся в скважине желонка почти мгновенно примерзает к торфу и её уже не вытащить никакими способами. В середине поддона желонки отверстие, в которое и высверливается ненарушенный керн торфа, диаметром в два сантиметра.

   Мы проходим слой за слоем, опускаясь всё ниже и ниже, полтора метра, два, три, но торф не кончается и с глубиной всё тяжелее доставать желонку и уже думается: «ну когда же, наконец, минеральный грунт». Но минералки нет, и за весь день мы успеваем пройти только три с половиной метра, ну значит завтра закончим.

   А на завтра, потратив ещё пару часов, мы вдруг вынимаем из желонки керн чистейшего льда высотой около пятнадцати сантиметров, и внизу керна отлично виден слой жёлтых осенних берёзовых листьев. Листья яркие и точно не оттаивали, потому что, если листья оттаивают, то они заметно сереют, а здесь не заметно никакой серости. Это листья берёзы, и в этом нет никакого сомнения. Но ближайшая берёза растёт километрах в двухстах на юг от этих мест. Здесь тундра, и растут только карликовая и кустарничковая берёзы, но у тех листья маленькие, кругленькие.

   Пока мы с удивлением рассматриваем керн, он быстро тает и листья превращаются в серый порошок. Мы очень удивлены. Возвращаемся в лагерь и продолжаем обсуждать увиденное. На утро мы решаем пробурить ещё одну скважину, отступив от первой на метр-полтора. У нас нет ни морозильника, ни фотоаппарата, чтобы как то зафиксировать это чудо. Интерес к этой загадке климатической истории вдохновляет нас, и следующую скважину мы пробуриваем за день, не останавливаясь. И опять с восторгом смотрим на последний керн. Всё то же самое, и пять-шесть минут мы рассматриваем мельчайшие подробности этих крупных берёзовых листьев. И снова серая труха.

   Нас так захватывает эта история, что мы пробурили всего пять скважин этим летом. И последняя скважина принесла совсем сказочную находку. В керне мы увидели кусочек ствола берёзы, который пробурили насквозь. Повидимому берёза была толстая, потому, что изгиб ствола был практически незаметен. Кора была белой с маленькими серыми полосками, присущими обычным берёзам, и в центре керна был маленький берёзовый сучочек. Мы радовались, как дети, и хотели увезти этот чудо-кусочек в Ленинград, чтобы отдать на определение возраста, известный нам как анализ на С-14. Но керн растаял и ствол тоже превратился лишь в серый порошок на кончиках пальцев.

   С тех пор прошло уже около пятидесяти лет. Я обращался к нашим главным климатологам и всё подробно им рассказывал, но не заинтересовал их. А ведь это всё значит, что пару-тройку тысяч лет назад на Земле произошло практически мгновенное изменение климата. Ещё осенью за Полярным Кругом был лиственный лес, а весны уже не наступило, климат Земли изменился сразу, каким-то скачком как минимум  на полтора десятка градусов. Но доказательств у меня нет кроме памяти о месте, где мы всё это обнаружили.

                МАРШРУТ

   Болото - слово, вызывающее у многих людей скорее неприятное ощущение, связанное с чувством опасности. Там можно утонуть, да и делать там нечего, разве что клюкву собирать. Этому способсвуют ещё и многие фильмы, где гибнут хорошие люди. На самом деле я видел только два фильма, где показано настоящее болото: «А зори здесь тихие» и «Собака Баскервиллей». Во всех других картинах показывают затопленный весенний лес. Да и в первом фильме, чтобы показать гибель девушки операторам нужно было постараться. Я, двадцать пять лет проработавший на болотах, убедился, что нет непроходимых болот, хотя трудно проходимые есть.

   Мы заканчиваем сезон. Пять человек маршрутного отряда два месяца работали на болотах в центре Западной Сибири, проводя описание, нивелирование, измерение мощности торфа и другие работы. Отряд сработался, прошёл по болотам больше ста километров и уже скоро возвращение в Ленинград.

   Были первые числа сентября, и нам предстоял последний маршрут длиной в двадцать пять километров, но на  незнакомых ещё нам низинных болотах. Это более южные и самые труднопроходимые места.

   Маршрут был выбран так, чтобы нас гидросамолётом можно было забросить на одно озеро, а через десять дней забрать с другого. И вот летим, высаживаемся, вокруг озера знакомые нам верховые болота, низинные дальше по маршруту, мы подойдём к ним на следующий день.

   Первый день проходит обычно, и вечером мы выходим к низинным болотам. Их вид нам не нравится, большая часть поверхности под водой и нет даже, так привычных нам низкорослых сосенок. Но главное, изменилась растительность. Мы знаем болотные растения, и именно по ним привыкли определять проходимость участков. Подбел, кассандра, багульник - и можно спокойно ступать; вахта, шейхцерия, осока - лучше обойти. Даже привычные нам сфагновые мхи сменились на совсем незнакомые евтрофные.

   Утро начинается с происшествий. Мы работаем парой - тянем нивелирный ход, я за нивелиром, а со мной на рейке Боря. Остальная троица уходит вперёд и мы видим, что им не хватает высоты болотных сапог, но, взяв подруки Люсю, нашего начальника отряда, они  поддерживают её, и она остаётся сухой. Я ещё на краю верхового болота, а Боря видя нерадостное продвижение первопроходцев, выбирает другой путь; растительных ориентиров нет, и метрах в ста от меня Боря вдруг исчезает из поля моего зрения. Я бегу в его сторону и кричу остальным, но они уже далеко и не слышат. В этот момент голова Бори появляется на поверхности болота, он смог подложить под ноги рейку и поднялся на ней. Выбирается, сушиться негде и некогда, да и бесполезно, всё равно дальше нам придётся работать по пояс в воде, а температура воды уже явно около десяти  градусов. Пробираемся по следам первых, по маршруту только евтрофные мхи и вахта, но другого пути нет. Иногда  попадаются места, где растительности нет совсем, и под водой виден торф, и в этом слое воды, как из вулкана, медленно всплывают клочья торфа, эти пятна уж точно непроходимы. Встречаемся с остальной группой, кроме Люси все по пояс в воде, но даже мысли нет вернуться и прервать маршрут, мы заряжены на победу. Вот только где здесь ночевать? Но к вечеру мы находим маленький островок верхового болота, на котором растут несколько полусухих  маленьких сосен. Островок настолько маленький, что наша палатка с трудом умещается на нём, а костёр горит совсем рядом и иногда угли шипят, попадая в воду. Но всё-таки нам удаётся сварить ужин и завтрак и даже подсушиться и обогреться.

   Утром бесполезно стараться не намочить ноги, мы «смело» погружаемся по пояс в воду и продолжаем работу. Самое трудное для меня это работать с нивелиром, весь организм промерзает и руки трясутся, а пальцы не слушают меня, но нужно этими негнущимися пальцами крутить винты нивелира и не сбить настройки, поэтому каждый раз,  прежде чем к нему притронуться, с силой кручу правой рукой, изображая мельницу, на минуту - две это помогает. Медленно, но неуклонно мы продолжаем работу. И так шесть дней. Не знаю насколько бы нас ещё хватило, но всё когда-то кончается.

   На седьмой день мы вышли на верховое болото, это была уже победа, впереди озеро, с которого нас будут забирать. На берегах этого озера мы увидели высокие осины и берёзы, а на них сидело множество тетеревов.  Мы разбили лагерь на берегу, впервые за шесть дней высушились и согрелись. Нам предстояло пройти ещё шесть километров нивелировки, но уже по верховому болоту, а потом вернуться к озеру. Вечером мы решили попробовать закончить работу за один день и иметь выходной день перед прилётом самолёта. Шесть километров нивелировки  по болоту это в два раза больше, чем мы когда то успевали, но мы пойдём без рюкзаков, налегке. Мы встали затемно, позавтракали, дождались рассвета и рванули. Ни одного лишнего движения, никаких перекуров, только вперёд и мы успели, а возвращались в лагерь уже в темноте.

   Какое же это прекрасное чувство предстоящего отдыха. Утром, не спеша позавтракав, мы обсуждали предстоящую охоту, рыбалку, а кому просто лежание на спальном мешке под лучами солнца, уже осеннего, но ещё чуть согревающего. И вдруг мы услышали звук приближающегося самолёта, он пролетел над нами развернулся и пошёл на посадку. Оказалось, что наш самолёт работал в этом районе и решил залететь к нам посмотреть, увидел, что мы на месте и сел. Как  же было обидно! Можно конечно отказаться и завтра они прилетят снова, но решение за Люсей и вопросов не осталось - летим.

   Ещё несколько часов в самолёте, погрузились, взлетели и рассказали экипажу как они нас «подвели». В компенсацию за наше невезение командир подарил нам бутылку водки. Ну не везти же подарок на базу, но беда в том, что ни у нас, ни у экипажа не было даже какого-нибудь микросухарика. Ну совсем ничего, но водка должна быть выпита. А Люся всегда очень плохо переносила полёт лёгкого АН-2, который всё время проваливается в какие-то воздушные ямы, она ложилась на скамейку вдоль борта и мучилась, иногда засыпая и всегда рассасывала какие-то большие белые таблетки. Мы пристали к ней с требованием выдать таблетки на закуску, при упоминании о водке ей стало совсем плохо, но последнюю таблетку она нам всё-таки отдала.  А впереди нас ждала база экспедиции и через пару дней отлёт в Ленинград на зимовку.
   Мы закончили сезон. Но даже теперь, собираясь ежегодно в Питере, мы его вспоминаем и удивляемся самим себе, потому что не отступить, принять вызов и проработать неделю по пояс в воде, замерзая до судорог и чуть согреваясь ночью, а утром выходить и снова не раздумывая зачерпывать воду в сапоги теперь нам кажется невозможным. Пусть это был наш маленький подвиг, но ведь он был.

                ГИБЕЛЬ ВЕЗДЕХОДА

   Была весна, ещё не сошёл снег, но на лежнёвках местами уже были громадные лужи. Лежнёвка это временная дорога, которые повсеместно строились на болотах в первые годы освоения нефтяных месторождений в Западной Сибири. Для строительства таких дорог пилили лес, и устраивали настил из плотно сомкнутых стволов деревьев, а сверху засыпали настил полуметровым слоем песка. По такой дороге могла перемещаться и гусеничная и колёсная техника высокой проходимости Вот и в нашем распоряжении был маленький, старенький вездеход ГАЗ-47, у которого было пробито  днище, и он потерял плавучесть, а кроме того изношены задние колёса, которые должны были натягивать гусеницы, и он их легко терял по несколько раз на дню. Но это было наше единственное средство передвижения, и мы его берегли.

   В тот день мы уже вечером возвращались с работы. До базы экспедиции оставалось пять-семь километров, но в свете фар на лежнёвке наш водитель увидел впереди целое озеро, а вездеход предпочитал сбрасывать гусеницы именно в таких местах, и наш водитель принял, как ему казалось, правильное решение. Он съехал с дороги на болото. Ещё неделю назад стояли морозы, и наш вездеходик отважно бегал по мёрзлым болотам, но сейчас была оттепель и хоть местами ещё был снег, но днём мерзлота на болоте таяла. А кроме того, в темноте он не видел, что там, куда он съехал, была топь. Вездеход клюнул носом, поскрёб гусеницами, но не выбрался, а стал тонуть.

   Мы выпрыгнули из вездехода и старались что-то придумать, как спасти вездеход, особенно переживал начальник экспедиции, именно он был материально ответственным и в случае потери вездехода, наверное, на его плечи ложилась бы остаточная стоимость. Но вездеход  неуклонно и медленно погружался, и через час из болота торчала только его крыша. Надо было решать, что делать, и мы поехали на базу на попутках.

   Вечером на мы обсудили возможные варианты подъёма нашего вездехода, но к единому мнению не пришли. Начальника мы все любили, он очень заботился о нас, нужно было помочь. С рассветом мы вернулись на место, крыша вездехода ещё торчала из воды. Единственным возможным решением было предложение подвести под вездеход брёвна крест накрест, постепенно поднимая его до поверхности болота. И это в ледяной воде, при чуть положительной температуре воздуха.
Предложение бредовое, но мы были юные и отчаянные. Двое из нас согласились работать в ледяной воде, конечно не без внутреннего обогрева. Литр обогрева у начальника был, и работа закипела. Для начала мы разожгли большой костёр, чтобы вылезающим из воды было где греться. Потом мы вырубили громадные ваги, то есть длинные и не слишком толстые брёвна, которые мы подсовывали под вездеход и через упор приподнимали его. Как только вездеход приподнимался одной стороной, подводники заводили очередное бревно под гусеницы и бежали к костру, накидывали ватники и грелись у костра, а мы поднимали другую сторону. А потом начинался подъем с двух других краёв.

   Проработав весь день, мы постепенно подняли вездеход на поверхность. Он стоял посреди топи на деревянном фундаменте, но теперь его как-то нужно было снять. Мы остановили проезжавший мимо большой гусеничный вездеход ГТТ. Это очень серьёзный вездеход раз в пять-шесть больше и мощнее нашего. Вытягивать нашу малютку на дорогу было бессмысленно. Как только он съехал бы с постамента, утонул бы снова. Единственным вариантом был резкий и мощный рывок, такой чтобы вездеход буквально вылетел на дорогу. Трос у ГТТ мощный, толщиной в руку, да и крепёжный крюк на нашем вездеходе очень впечатляющий. ГТТ сдал задом почти впритык к нашему, мы спустили трос  с ГТТ и весь его уложили между вездеходами.

   ГТТ постоял газуя и  демонстрируя свою мощь, а мы конечно отбежали подальше.
 
   И вот, набирая скорость ГТТ бросился вперёд, когда трос размотался последовал такой рывок, что даже в воздухе зазвенело. Наш вездеходик буквально вылетел на дорогу . Эта была наша победа. Тот же ГТТ отбуксировал наш вездеход на базу. И потом ещё месяц наш водитель пытался его просушить и завести, но это так и не удалось. Однако приехавшая из Ленинграда комиссия его осмотрела и списала.

                МЕДВЕДИ

   Медведь - зверь, конечно, большой, но не вредный. Если вы увидели друг друга издалека, то почти наверняка, он убежит, увидев человека. Но это не касается периода его весеннего просыпания, пока он не утолит хотя бы частично зимнюю вынужденную голодовку, медведь может быть опасен. Всегда опасна медведица с медвежонком, здесь защита своего отпрыска главнее всех привычек. У человека же есть глубинный ужас перед медведем, видимо, привитый ещё нашим далёким предкам. Во всяком случае, человек, встретивший медведя нос к носу, себя не контролирует. У нас был такой случай. Наш сотрудник и медведь почти столкнулись на узкой тропинке и человек при встрече в упор мигом взлетел на сосну, а мы часто ходили мимо этой сосны на работу и каждый раз либо его просили повторить свой подвиг, либо сами пытались это сделать совершенно безуспешно.

   Нефтяное месторождение «Медвежье» своё название получило неспроста, только там я столкнулся с засильем медведей. Но по порядку. Был июнь, месяц «белых ночей», мы жили на болоте у опушки леса в шести километрах от посёлка Пангода. Несколько палаток и маленькая кухня два на два метра, обитая фанерой. И вот в один из дней мы обнаружили, что ночью кто-то вычистил наши кастрюли, утащил или съел несколько буханок хлеба и несколько пачек сахара, а также прогрыз нашу пластиковую канистру с подсолнечным маслом и частично выпил, а частично расплескал масло на кухне.

   Все подозрения пали на лосиху, которую мы звали Машка, она жила где-то поблизости и мы почти каждый день видели её. Тем более , что Машкины следы были чуть видны на вытоптанной земле рядом с кухней. Сама Машка интересов для нас не представляла, мы предпочитали оленину. И она к нам привыкла и не очень нас боялась. Но здесь были явные нарушения «конвенции о ненападении» и Машке требовалось дать взбучку.
Поэтому вечером я установил палатку в двадцати метрах от кухни и входом в её сторону и засел в ней с ракетницей  и парой ракет. Прошло не так много времени, ещё играл приёмник в одной из палаток, и вдруг из леса трусцой выбежал медведь. Когда он подбежал  к кухне, я перестал его видеть, кухня заслоняла, но его голова с лапами зажавшими очередную канистру, вдруг появилась над крышей кухни. Какой же ужас я испытал! Это было что-то паническое. Я выпалил из ракетницы в небо и бросился в конец палатки искать выход. Но выхода не было, и я со страхом опять бросился к входу. Медведь исчез. Я вышел из палатки и пошёл на кухню, мои ноги дрожали. На кухне опять был разгром, не хватало пачки сахара, и валялась наша последняя разодранная канистра.
До утра я просидел в палатке с оружием и ракетницей, а утром мы измерили высоту кухни, она была высотой сто девяносто сантиметров, а, значит, высота медведя, стоящего на задних лапах, была не меньше двух с хвостиком метров если я видел его голову из-за кухни. Громадный зверь даже среди медведей.

   Основной вопрос заключался в том достаточно ли он напуган? Я начальник отряда и отвечаю за жизнь своих подчинённых и неизвестно, что может придти в голову медведю в лагере, где люди спрятаны всего лишь в палатках. А второй вопрос - наши продукты, ещё один «заходик» и кормить людей будет нечем. Но и дежурить каждую ночь я не могу, мне надо работать.

   Поэтому утром, рассказав всё отряду, я устроил засидку на кедрах, стоящих у выхода из леса, метрах в четырёх над землёй. Перед ночью я открыл банку тушёнки, взял пачку сахара и буханку хлеба и положил всё это на большое алюминивое блюдо, что бы было видно, несмотря на сумерки. В моём распоряжении была охотничья двустволка шестнадцатого калибра  и карабин «барс». Несмотря на маленький калибр карабина и лёгкую пульку всего в два с половиной грамма весом, она обладает большой проникающей способностью и кедр диаметром двадцать сантиметров  легко прошивает насквозь. Я понимал, что если медведь снова явится, то у меня будет возможность только одного выстрела, и этот выстрел должен быть смертельным. Я выбрал «барс».

   Отряд был отправлен подальше от лагеря, и возвращаться им можно было только по зелёной ракете. Вечером я залез на засидку. На сей раз время тянулось медленно, и никто не появлялся. Часа через два я уже подумывал, что медведь напуган, но вдруг он появился сбоку, за старицей, но переплывать старицу не стал и опять исчез, и только через минут пятнадцать я увидел его, выходящим из леса по тропинке, над которой я сидел. Он дошёл до блюда, и его голова чётко нарисовалась на фоне светлого алюминия. Я выстрелил. Медведь упал сразу и не шевелился. Я сидел и смотрел вниз, были сумерки, и мне не было видно его ушей. Если уши медведя прижаты, он только ранен и очень опасен, оттопырены - значит мёртв. Я просидел ещё минут пятнадцать и с великими предосторожностями спустился вниз. Уши были оттопырены. Это был мой первый и единственный убитый медведь.

   А на следующий год медвежья тревога снова повторилась и в гораздо худшем исполнении. На сей раз был уже август, и ночи были тёмными. И опять как-то утром мы обнаружили разгром в кухне, а кроме того был разграблен наш холодильник, устроенный в выдолбленный мерзлоте и вся оленина исчезла. А нас оставалось всего лишь трое: студентка Таня, совсем молодой семнадцатилетний сотрудник Володя и я. Мы сели на ночь в засаду посмотреть, кто же теперь мешает нам жить. Ждать пришлось не долго. Из леса появилось трое - медведица, медвежонок и пестун (это подросший медвежонок прошлого года). И вся троица направилась к кухне. Медлить было нельзя, я выстрелил из ракетницы вверх, и троица бегом ретировалась.

   Ситуация вырисовывалась более тяжёлой, чем в прошлом году. Во-первых, медведица с медвежонком это всегда очень опасно. Во-вторых без матери и медвежонок и пестун погибнут в первую же зиму, они не готовы к самостоятельной жизни. Кроме того, и стрелять невозможно, ночи уже тёмные, и даже когда вверх выпущена ракета, все тени деревьев как будто оживают и двигаются так, что даже различить медведей трудно. Оставалось их как-то запугать, но как? Каждый день мы придумывали новые способы, от взрывпакетов до падающих на установленную площадку с капсюлями грузов. Пытались обливать крышку нашего холодильника керосином и обсыпать табаком. И что ещё только ни выдумывали. Но тщетно, ни наши ухищрения, ни ракеты и ночные костры не помогало ничего. И всё время это была «игра с огнём». В любой момент медведица могла подумать об опасности, и нас могло спасти лишь чудо. Каждый из нас жил в своей палатке, и в последствии Таня рассказывала мне: страшно каждый вечер, ложишься и трясёшься, ждёшь и вдруг слышишь, Володя бежит к Вашей палатке и громко шепчет: «Палыч, пришли». И тогда под выстрелы, взрывы и крики засыпаешь. Так продолжалось неделю, каждую ночь и я хотел уже вывести отряд, хотя должен был продолжать наблюдения. И вдруг они не пришли. А на следующий день в посёлке мне рассказали, что вся троица пришла в посёлок, а там около двадцати собак их окружили, и местные охотники включили уличные прожектора и из окон расстреляли их. Так закончилась эта история. Ещё долгие годы я работал в Сибири и довольно часто встречал медведей, но мы мирно расходились, не мешая друг-другу.