1 апреля

Утро в наших широтах — это всегда не столько начало дня, сколько очередное предупреждение. Небо над Китайгородским проездом имело тот специфический оттенок невыстиранной казенной простыни, который так любят воспевать в своих донесениях мелкие чиновники, когда хотят подчеркнуть свою лояльность серости.

Лев Абрамович сидел у телефона, глядя на экран смартфона с тем выражением лица, с каким смотрят на неразорвавшуюся мину. На календаре значилось первое апреля. Праздник, который в нашем богоспасаемом отечестве давно приобрел статус государственного, поскольку разница между официальным пресс-релизом и первоапрельским розыгрышем стерлась окончательно, как протектор на лысой резине автозака.

В стране, где законы пишутся в жанре абсурдистского хоррора, единственным легальным способом сохранить рассудок остается издевка. Но издевка должна быть адресной. Лев Абрамович вздохнул, поправил очки и набрал номер.

Там, на том конце провода, в недрах ведомства, призванного охранять наш покой от избыточной информации, трубку сняли не сразу. Сначала Лев Абрамович прослушал тридцать секунд бодрого марша, от которого у любого нормального человека начинал дергаться глаз и возникало непреодолимое желание что-нибудь немедленно запретить — хотя бы самого себя.

— Роскомнадзор. Дежурный оператор номер четыреста двенадцать, слушаю вас, — произнес голос, лишенный не только эмоций, но, кажется, и признаков биологического происхождения. Так мог бы звучать холодильник, если бы его научили зачитывать обвинительные заключения.

— Алё, — сказал Лев Абрамович, придав голосу ту степень вкрадчивой тревожности, которая обычно заставляет чиновника инстинктивно проверять, застегнута ли ширинка. — Алё, это Роскомнадзор?

— Я же представился, — в голосе оператора прорезалась легкая, едва уловимая нотка раздражения. — Цель вашего обращения? Сообщить о запрещенном контенте? Пропаганда чего-нибудь деструктивного? Оскорбление чувств верующих в непогрешимость реестра?

— Нет-нет, — затараторил Лев Абрамович. — Я по личному вопросу. То есть, по общественному, но в личном ключе. Вы знаете, я вот сейчас смотрю на вас... ну, в смысле, в вашу сторону смотрю... И не могу молчать. Гражданская совесть, понимаете ли, не позволяет.

Оператор на том конце, видимо, привыкший к городским сумасшедшим, которые звонят сообщить о лучах поноса, транслируемых через вышки 5G, выдержал паузу.

— Говорите по существу, гражданин. У нас линия перегружена. Сегодня первое апреля, куча идиотов звонит.

— Вот именно! — подхватил Лев Абрамович. — Именно потому, что первое апреля! Я просто обязан вам сказать... Товарищ оператор, у вас вся спина белая!

Наступила тишина. Такая тишина обычно бывает в зале суда перед оглашением приговора или в кабинете стоматолога, когда сверло внезапно уходит куда-то в область гипоталамуса. В этой тишине слышалось, как где-то в недрах здания на Китайгородском гудят серверы, переваривая терабайты крамолы, и как скрипит мозг оператора номер четыреста двенадцать, пытающегося сопоставить услышанное с должностной инструкцией.

— Что? — наконец выдавил он. — Какая спина? Какая белая?

— Обыкновенная, — ласково пояснил Лев Абрамович. — Широкая, государственная спина. И вся в белом. Прямо полосами. Как будто вы об стенку притерлись, на которой побелка еще не высохла. Или как будто вас ангел крылом задел, но не удержался и мазнул известкой.

— Гражданин, — голос оператора стал ледяным. — Вы осознаете, что звоните на государственную линию специального назначения? За телефонное хулиганство у нас сейчас дают столько, сколько раньше давали за подготовку государственного переворота, а кормят при этом значительно хуже.

— Да ладно вам, — хмыкнул Лев Абрамович. — Что вы такой серьезный? Первое апреля же! Традиция, скрепа, можно сказать. Спина белая — это же классика. Шучу я.

Оператор шумно выдохнул. Было слышно, как он отодвинул стул. Наверное, всё-таки потянулся рукой к лопаткам — на всякий случай. Служба в таком ведомстве развивает паранойю до промышленных масштабов: если тебе говорят, что у тебя спина белая, ты первым делом думаешь не о шутке, а о том, что на тебя нанесли невидимую метку для наведения высокоточного юмора или, что еще хуже, иностранного влияния.

— Шутите, значит? — зловеще переспросил номер четыреста двенадцать. — Юмор, значит, проявляете? Сарказм? Иронию? Вы в курсе, что согласно последним поправкам, ирония в адрес органов исполнительной власти приравнивается к дискредитации здравого смысла?

— Да бросьте, — Лев Абрамович почувствовал, что пора завязывать узелок на этой интеллектуальной салфетке. — Я же сказал: спина белая — это шутка.

Он сделал паузу, аккуратную, как замах дирижерской палочки перед финальным аккордом.

— На самом деле — это списки.

— Какие списки? — тупо переспросил оператор.

— Ваши, — нежно ответил Лев Абрамович. — Списки-то ваши. Белые. Белые списки сайтов, ресурсов, мыслей... Вы же их так тщательно составляли. Чтобы всё было чистенько, беленько, стерильно. Чтобы ни одна черная мысль, ни одна серая зона не просочилась. Вот они у вас на спине и проступили. Белым на белом. Полная невидимость смысла при абсолютной чистоте намерений.

— Вы... вы на что намекаете? — голос оператора задрожал. Видимо, в его методичке не было раздела «Как отвечать на метафоры». — Какие белые списки? У нас реестр! Черный реестр запрещенных...

— Вот именно, — перебил его Лев Абрамович. — Но когда черного становится слишком много, оно начинает отсвечивать белым. Это закон физики и политической оптики. Вы так усердно закрашиваете реальность, что сами стали похожи на маляров в психиатрической больнице. У вас вся спина в этих списках, дорогой мой. Вы ими обклеены, как чемодан старого туриста. Только вместо названий отелей — статьи Уголовного кодекса и IP-адреса заблокированных надежд.

— Гражданин! — взвизгнул оператор. — Ваш номер определен! К вам уже выехали!

— Конечно-конечно, — согласился Лев Абрамович, снимая очки и протирая их краем фланелевого халата. — Обязательно выезжайте. Только проверьте еще раз спину. А то вдруг там не только списки, но и крылышки прорезаются? Белые-белые. Как у той птички, которая поет, когда всё уже закончилось, а блокировать уже некого, потому что все либо сидят, либо уехали, либо просто перестали понимать человеческую речь.

Он аккуратно положил трубку на рычаг.

В комнате было тихо. За окном всё так же серело небо, и где-то в районе Лубянки, наверное, уже прогревали мотор заждавшейся буханки. Лев Абрамович подошел к зеркалу, посмотрел на свое отражение.

— Спина белая, — прошептал он сам себе. — Списки...

Он повернулся боком, пытаясь рассмотреть свои лопатки. Там, разумеется, ничего не было. Ни мела, ни извести, ни списков. Только старая домашняя куртка, протертая на локтях — свидетельство долгой жизни в эпоху, когда единственным способом остаться чистым было не соприкасаться с государственной побелкой.

А телефон уже снова звонил. Видимо, оператор номер четыреста двенадцать решил перезвонить, чтобы уточнить, какой именно шрифт использовался в «белых списках» на его спине — Times New Roman или всё-таки Arial, потому что в их ведомстве порядок любили больше, чем саму жизнь.

Лев Абрамович не снял трубку. Он пошел на кухню ставить чайник. В конце концов, шутка удалась: в Роскомнадзоре на несколько минут задумались о существовании спины. А это уже, согласитесь, шаг к признанию наличия человеческого облика. Пусть и чисто теоретический.

С первым апреля, страна. У тебя вся спина белая. От страха, от списков и от того, что ты всё еще думаешь, будто это — шутка.