Братское сердце

Прошло два года. Два долгих года с последней командировки. Он стоял молча. Пришла весна. Теплый ветер, едва касаясь его седых волос, нежно, полюбовно, словно любимая женщина, поглаживал его по голове, забирая тяжёлые мысли. Он любил это место. Ему здесь было хорошо. Таких мест в Москве он знал несколько, но именно это было для него особенным. Большой Москворецкий мост, соединяющий улицы Варварка и Большая Ордынка, был ему дорог. На восточной стороне моста, по направлению к центру, вдали виднелась одна из сталинских высоток. Там жил его учитель, человек, открывший ему безграничные просторы великой и нужной профессии строителя. На западной стороне отчётливо красовался Московский Кремль, а дальше, ближе к горизонту, Храм Христа Спасителя. Чуть правее храма была станция метро "Кропоткинская". А за ней вереницы улиц стекались, как маленькие ручьи, влекомые потоками и каскадами рельефа, к старинному Арбату и зданию Министерства иностранных дел.

Михлег стоял на мосту, и его глаза жадно смотрели на горизонт. Весеннее солнце медленно клонилось к закату, и в его лучах его лицо казалось спокойным и умиротворённым. Он смотрел вдаль, туда, где однажды он был счастлив. Когда-то он там работал, за горизонтом, рядом со старыми домами, где жили Менакеры, Маргелов и другие известные деятели искусств и военачальники. Он ушёл сам. Он больше не мог. Он чувствовал, что должен идти дальше, идти вперёд, снова туда, за горизонт. И вот, спустя два года, он смотрел на закатное солнце и думал о ней. О единственной, желанной, любимой. О самой красивой женщине в мире, с которой недавно поссорился. Сильно. Грубо. Он сожалел об этом, но было поздно. Нужно было жить дальше.

Это был будний, рабочий день, и ему посчастливилось оказаться в это время на этом месте.

"Интересно, она ещё работает или уже в дороге домой к сыну?" — подумал он.

До его работы от моста было недалеко. С его ростом, а он был очень высокий, стройный, сильный мужчина, пешком было идти не более двадцати минут. Через Красную площадь, мимо Храма Василия Блаженного, а дальше он чередовал маршрут до площади: то сворачивая направо за ГУМом, то проходя мимо Иверской часовни, проходил через Театральную площадь, мимо ресторана "Метрополь" и добирался до нужного места.

Он не жалел. Война научила его ни о чём не сожалеть. В свои неполные сорок лет жизни за его плечами был первый брак, от которого у него было двое замечательных детей от нелюбимой женщины, несколько высших образований, он свободно владел несколькими иностранными языками и всеми необходимыми прикладными навыками, столь необходимыми в его непростой профессии.

Скупая, едва заметная слеза скатилась по его щеке. Он вспомнил войну, разлуку, предательство — всё то, что закалило его характер, но ещё отзывалось болью в теле и сердце. Душа звала туда, к ней, бросить всё, чтобы увидеть её снова, хоть издали посмотреть на неё, на её знакомый силуэт, но красивее всего на свете были её глаза — глубокие, нежные, янтарные. Кто-то из великих однажды сказал: «Всё начинается со взгляда», так было и с ним, когда их взгляды впервые встретились. С тех пор он не мог её забыть: её голос, манеру говорить, держаться, запах её любимого парфюма Zadig & Voltaire — ему нравилось в ней абсолютно всё.

«Переживания — это непрофессионально», — подумал Михлег и, утерев слёзы, отправился в сторону Красной площади.

В какой бы день вы ни оказались на Красной площади, здесь почти всегда шумно и много людей. Приезжие, иногородние, иностранцы, молодёжь — все смеются, улыбаются, фотографируются. Ему нравилось наблюдать за людьми, анализировать, размышлять над тем, чем занимается тот или иной человек, кто он по профессии, есть ли у него семья, домашнее животное и т.д. Это не фантастика, а приобретённые за годы опыт и навыки.

Михлег выделялся из толпы не потому, что был высокого роста, а скорее из-за привычки одеваться, если так можно выразиться, старомодно. Он любил носить костюмы, пиджаки с водолазками и различные пальто. Он не понимал современную моду, но и не осуждал людей, так как самовыражение, считал он, является отражением внутреннего мира человека, а значит, по внешним признакам он мог более чётко и глубоко понять, какой человек перед ним и что он из себя представляет.

Сегодня он решил пойти другим маршрутом. Свернув перед ГУМом на Ильинку, Михлег неспеша прогуливался в сторону площади, погружённый в свои размышления. Ему было одиноко. Возможно, такова участь большинства людей с большим добрым сердцем и незаурядными умственными способностями, но сейчас он думал о ней.

«Ах, какая женщина!» — произнёс он, как ему показалось, едва слышно, однако проходившие мимо женщины невольно обернулись и, смущённые его взглядом, улыбаясь, пошли дальше.

Дойдя до подземного перехода у станции метро «Китай-город», через 5-й выход он поднялся на Маросейку и зашёл в Никольскую церковь. Это был старинный намоленный храм с красивыми фресками, от которого так и веяло русским духом, духом позабытой старины, утопавший в городском потоке и ритме современного города, и лишь колокольный звон на короткие мгновения вырывал толпы людей из дурманящего состояния окружавшего их городского эфира.

Выйдя из церкви, он прошёл мимо «Шоколадницы», расположенной на углу здания, и неспешно отправился в кофейню, расположенную совсем рядом, на Лубянском проезде.

Михлег занял свой любимый столик у окна, достал записную книжку из внутреннего кармана пиджака и принялся пролистывать страницы в поисках нужной.

В кафе было довольно тихо и очень уютно, музыка играла негромко, но достаточно, чтобы не мешать людям как разговаривать, так и слушать окружающих.

Чуть поодаль сидели двое мужчин. Видимо, друзья. Один выглядел очень разбитым, видимо, что-то случилось, возможно, даже в личной жизни. Другой, видимо, встретился, чтобы его выслушать и поддержать. Из отрывков их беседы Михлег понял, что их звали Дима и Слава.

— Да пойми ты, не могу я без неё! — сказал Слава.

— Можешь! — ответил Дима.

— Не могу! — почти рыдая, наотрез сказал Слава.

— Перестань! Знаешь, сколько их таких, баб, по стране, а на этой что ли мир клином сошёлся? Посуди сам, ну где это видано, что баба судила мужчину по тому, что у него нет водительского удостоверения, своей машины, квартиры? Это нездоровая ситуация...

— Она права, Дима! Она права! Я не мужчина. Что у меня за душой, кроме моих знаний, образования и участия в СВО? Ничего! Я неудачник.

— Кто тебе это сказал? — закричал Дима. — Кто тебе это вбил в голову? Не смей даже думать о себе так. Ты о чём думал, когда меня с ЛБС нес с оторванной ногой?

Михлег ещё при входе в кафе заметил протез на ноге Димы.

— Что я могу ей дать, если у неё есть всё? У неё квартира, машина, дача. У неё всё есть, зачем я ей нужен? Она найдёт более подходящего, чем я.

— Если ты считаешь, Слава, что всё тобой вышеперечисленное есть всё, то спешу тебя разочаровать: у неё ничего нет. Жизнь не измеряется материальным достатком, кровать тебя не согреет, деньги не подарят тепла, а все эти новомодные приемы про непринятие себя, позитивное мышление я считаю бредом. Если бы всё, о чём говорят психологи, работало на самом деле, то их самих уже давно не стало. Ты меня извини, братское сердце, я человек верующий, православный, в церковную школу ходил и скажу тебе как на духу: нехорошо мужчине быть одному, и Бог есть любовь. Только любовь лечит нас, мужиков, и нежность, а больше нам и не нужно.

— Да пойми ты, Дима, — сказал, немного успокоившись, Слава, — я ведь её так обидел, так оскорбил.

— Это интересно, как? — озадаченно спросил Дима.

— Я назвал её...

— Ну же, как ты её назвал?

— Шлюхой, — сказал Слава, и горькие слёзы покатились по его лицу.

Он молча рыдал. Ему было так тяжело, так обидно. Дима встал, подошёл к Славе. Слава, не вставая, прижался к Диме и молча ревел, а Дима по-братски, как старший брат, гладил его по голове.

Он знал, через что прошёл Слава, через какие ужасы этой кровавой, жёсткой войны. В потоке слёз Слава стал вспоминать их общих знакомых и друзей. Он вспомнил, как погиб Псих. Вспомнил, как, спасая жизнь Кима, которому оторвало обе ноги в коленях, он накрыл его своим телом от FPV-дрона и погиб.

— Братское сердце! Всё наладится. Вот увидишь, главное, ты жив. Главное, не теряй надежду. Она поймёт. Однажды поймёт и простит. Пойдём, дойдём до Иверской часовни. Пойдем к нашей Небесной Маме.

— Пойдём, — ответил Слава, и, оплатив кофе, они ушли.

Михлег задумался. Он тоже вспомнил войну. Вспомнил минуты, когда ему было страшно. Когда он боялся, что больше никогда не вернётся, больше никогда не увидит её глаз и не услышит её голос. Но теперь всё это было неважно. Он стал для неё чужим, и точка.

Пока он думал, ему принесли большой американо с молоком без сахара. Вкус был изумительный, бодрящий. На мгновение ему показалось, что пространство и время отступили перед ним, груз прожитых дней и испытаний перестал давить на его душу и сердце своими ремнями, и в этом потоке, глотке свободного духа, он впервые за долгое время сделал глубокий вдох. И больше не было музыки, не было мыслей, была пустота, свобода от мыслей и переживаний. Покой. Тихий и глубокий, как самая тёмная ночь. Но постепенно, неспешно, реальность стала возвращать его из этого состояния блаженства в привычное для всех нас осознанное настоящее.

На улице уже стемнело, когда Михлег вышел из кофейни. Он решил прогуляться до церкви Святой Екатерины на Ордынке.

Свернув на Маросейку, Михлег дошёл до поворота на Большой Спасоглинищевский переулок и, пройдя мимо хоральной синагоги, он вышел к улице Солянка и по ней дошёл до трамвайных путей. На 39-м трамвае, доехав до Вишняковского переулка, Михлег задержался на некоторое время у Православного Свято-Тихоновского университета, где он когда-то учился. Ему вспомнилась его покойная учительница по английскому, её звали Варвара, она ему очень нравилась. Она была очень добрый и светлый человек, и своим знаниям и навыкам разговорного английского, как и к другим иностранным языкам, он был благодарен именно ей. К сожалению, она много лет боролась с тяжёлой болезнью, и однажды её не стало.

Пройдя знакомыми переулками, он добрался до церкви Святой Екатерины. Храм был уже закрыт, но на улице, слева и справа от приходских ворот, были размещены иконы святителя Иоанна Шанхайского и Сан-Франциского и святой великомученицы Екатерины.

Михлег долго смотрел на святую Екатерину, и ему казалось, что видит её, ту, которую он не мог забыть. Он просто стоял и молчал. Ничего не просил и ни о чём не молил. Просто молчал.

До станции метро «Серпуховская» было недалеко. В подземном переходе, напротив афиш репертуара Академического Малого театра, стояла девушка. Михлег не успел даже подумать, как подбежал к ней, положил руку на плечо и сказал:

— Катюша!

Но это была не она. Он обознался и, выдержав почтительную паузу, принес свои извинения и пошел к метро.