Вечность, которую я не отдал

Вильям Дракула приехал в Киев поздней осенью, когда над Днепром уже висел густой туман, а каштаны на Крещатике сбрасывали последние листья. Ему было тридцать три — по человеческим меркам. По его собственным — вечность.
Высокий, с длинными тёмными волосами, падавшими на плечи мягкими волнами, он выглядел необычно даже для Киева: бледная кожа, резкие скулы, глаза цвета старого вина, в которых одновременно читались усталость и опасная искра. Девушки, стоило ему улыбнуться, начинали невольно оглядываться.
— Бог мой, какой он красивый, — шептали они подругам. — Как будто из сна. И эти волосы… хочется запустить в них пальцы.
Он купил небольшой дом на Подоле, в тихом переулке за Андреевским спуском. Снаружи тот напоминал миниатюрный замок: серый камень, высокие узкие окна, кованая ограда с шипами и башенка на углу, где когда-то, наверное, держали голубей. Внутри — тёмное дерево, тяжёлые бархатные шторы, камин, который никогда не гас. Вильям называл это «домом на время».
Времени у него было достаточно.
Первую девушку он встретил в кофейне на Воздухофлотском. Её звали Аня, она была студенткой, ей было двадцать четыре. Смеялась громко и сразу покраснела, когда он спросил, можно ли присесть.
Они гуляли по Подолу, пили вино в баре на крыше, где ветер трепал его волосы. На третье свидание он пригласил её к себе.
— Вилли, — сказала она, входя, и замерла. — Это… это же как в сказке.
Она бродила по комнатам, трогала старинные книги на полках, гладила тяжёлые портьеры. А потом смотрела только на него.
Он был внимателен, как никто: поправлял прядь за ухом, слушал каждое слово, будто оно действительно имело значение. Когда она спросила, не потомок ли он того самого Дракулы, он лишь улыбнулся уголком губ и ответил:
— А если да?
Она засмеялась, решив, что это шутка.
В ту ночь они занимались любовью медленно, почти благоговейно. Его пальцы скользили по её коже, словно он боялся причинить ей боль. Она шептала его имя и не заметила, как его губы коснулись её шеи.
Укус был нежным. Она вздохнула только раз, а потом уснула навсегда.
Кровь у неё была сладкой, с привкусом молодого вина и страха.
Таких было несколько. Катя, бариста с татуировкой на ключице. Оля, художница, которая рисовала его портрет по памяти и плакала от восторга, когда он сказал, что она талантлива.
Каждая видела в нём идеал: красивого, заботливого, немного опасного мужчину с фамилией, которая щекотала нервы.
И каждая в итоге оставалась в подвале дома, где он хранил их аккуратно, как старые письма.
А потом появилась она.
Её звали София.
Она зашла в антикварный магазинчик рядом с его домом — искала старую лампу для своей мастерской. Длинные тёмные волосы, как у него, только чуть светлее, и глаза, в которых не было страха — только любопытство.
Когда он подошёл и предложил помочь донести тяжёлую коробку, она посмотрела на него так, будто уже знала, кто он.
Они не играли в свидания. С первого вечера всё было по-настоящему. Они гуляли по ночному Киеву, пили кофе в маленьких кофейнях до утра, говорили о книгах, о смерти и о том, что значит быть живым.
Она звала его Вилли, но в её устах это звучало не как ласковое прозвище, а как имя, которое она давно знала.
В его доме она не восторгалась интерьером. Просто села у камина, обняла колени и сказала:
— Здесь пахнет тобой. И чем-то древним.
Когда они занимались любовью в первый раз, это было не просто страстью. Между ними возникло странное чувство узнавания. Его руки знали каждую её родинку, её дыхание подстраивалось под его ритм. Она целовала шрам у него на ключице, которого прежде никто из его женщин не замечал, и шептала:
— Ты не такой, как все.
Он не пил её кровь той ночью. И не пил потом.
Он просто лежал рядом и смотрел, как она спит, и впервые за сотни лет чувствовал, что сердце — то самое, которое давно должно было остановиться, — всё ещё способно болеть.
Она узнала правду сама.
Нашла в его столе старый дневник на румынском. Почерк за десятилетия не изменился. На одной из страниц было написано:
«Я устал быть один».
Рядом лежала фотография замка в Трансильвании — того самого, где он родился.
— Ты вампир, — сказала она спокойно, когда он вернулся домой.
Не вопрос. Утверждение.
Он не стал отрицать. Просто сел напротив и посмотрел на неё так, будто уже прощался.
— Да.
София подошла, села к нему на колени и взяла его лицо в ладони.
— Сделай меня такой же. Я хочу быть с тобой вечно. Не хочу, чтобы ты снова остался один.
Вильям закрыл глаза.
Он хотел этого больше всего на свете. Хотел держать её за руку через века, смотреть, как она меняется, но остаётся рядом. Но он видел, что происходит с теми, кого он обращал. Видел пустоту в глазах, которая приходила со временем. Видел, как вечность постепенно отнимает всё, что когда-то было важным.
— Нет, — сказал он тихо. — Я люблю тебя слишком сильно, чтобы убить тебя.
Она плакала. Он тоже — без слёз, но всем своим существом.
Они провели вместе ещё месяц. Последний месяц, когда он был просто Вилли, а она — просто София.
А потом он сказал, что уезжает.
— Я возвращаюсь домой. В замок. И больше не выйду.
Она стояла на пороге его дома, в том самом чёрном пальто, в котором он увидел её впервые, и молчала. Только кивнула.
Он уехал ночью. Машина бесшумно выехала из переулка, а за ней остался пустой дом.
Дом на Подоле он оставил нетронутым: с камином, книгами и запахом её духов в спальне.
В своём замке в Карпатах Вильям Дракула запер все двери. Навсегда.
Сел в кресло у огромного окна, откуда открывался вид на горы, и положил на колени тот самый дневник.
На последней странице он написал всего одну строчку:
«Я любил. И поэтому остался один».
А потом закрыл глаза.
И не открывал их очень, очень долго.