Вечность, которую я не отдал

Вильям Дракула приехал в Киев поздней осенью, когда над Днепром уже висел густой туман, а каштаны на Крещатике сбрасывали последние листья. Ему было тридцать три — по человеческим меркам. По его собственным — вечность. Высокий, с длинными тёмными волосами, которые падали на плечи мягкими волнами, он выглядел так, будто сошёл с полотна какого-то забытого романтика: бледная кожа, резкие скулы, глаза цвета старого вина, в которых одновременно читалась грусть и опасная искра. Девушки, стоило ему улыбнуться, забывали, как дышать.
- Бог мой, какой он красивый, — шептали они подругам. - Как будто из сна. И эти волосы… хочется запустить в них пальцы.
Он купил небольшой дом на Подоле, в тихом переулке за Андреевским спуском. Снаружи тот напоминал миниатюрный замок: серый камень, высокие узкие окна, кованая ограда с шипами и башенка на углу, где раньше, наверное, держали голубей. Внутри — тёмное дерево, тяжёлые бархатные шторы, камин, который никогда не гас. Вильям называл это «домом на время». Время у него было.
Первую он встретил в кофейне на Воздухофлотском. Её звали Аня, она была студенткой, двадцать четыре года, смеялась громко и сразу покраснела, когда он спросил, можно ли присесть. Они гуляли по Подолу, пили вино в баре на крыше, где ветер трепал его волосы. На третье свидание он пригласил её к себе.
— Вилли, — сказала она, входя, и замерла. — Это… это же как в сказке.
Она бродила по комнатам, трогала старинные книги на полках, гладила тяжёлые портьеры. А потом смотрела только на него. Он был внимателен, как никто: поправлял прядь за ухом, слушал каждое слово, будто оно было самым важным на свете. Когда она спросила, не потомок ли он того самого Дракулы, он лишь улыбнулся уголком губ — загадочно, чуть грустно — и ответил:
— А если да?
Она засмеялась, решив, что это шутка.
В ту ночь они занимались любовью медленно, почти благоговейно. Его пальцы скользили по её коже, как будто он боялся разбить что-то хрупкое. Она шептала его имя — «Вилли, Вилли…» — и не замечала, как его губы спустились к её шее. Укус был нежным, почти ласковым. Она вздохнула только раз, а потом просто уснула навсегда. Кровь у неё была сладкой, с привкусом молодого вина и страха.
Таких было несколько. Катя с татуировкой на ключице, которая работала бариста. Оля, художница, которая рисовала его портрет по памяти и плакала от восторга, когда он сказал, что она талантлива. Каждая видела в нём идеал: красивого, заботливого, немного опасного мужчину с фамилией, которая щекотала нервы. И каждая в итоге оставалась в подвале дома, где он хранил их аккуратно, как старые письма.
А потом появилась она.
Её звали София. Она зашла в антикварный магазинчик рядом с его домом искать старую лампу для своей мастерской. Длинные тёмные волосы, как у него, только чуть светлее, и глаза, в которых не было ни капли страха — только любопытство. Когда он подошёл и предложил помочь донести тяжёлую коробку, она посмотрела на него так, будто уже знала, кто он.
Они не играли в свидания. С первого вечера всё было по-настоящему. Они гуляли по ночному Киеву, пили кофе в маленьких кофейнях до утра, говорили о книгах, о смерти, о том, что значит быть живым. Она звала его Вилли, но в её устах это звучало не как ласковое прозвище, а как имя, которое она выучила наизусть.
В его доме она не восторгалась интерьером. Она просто села у камина, обняла колени и сказала:
— Здесь пахнет тобой. И чем-то древним.
Когда они занимались любовью в первый раз, это было не просто страстью. Это было узнаванием. Его руки знали каждую её родинку, её дыхание подстраивалось под его ритм. Она целовала шрам у него на ключице, которого не было ни у кого из предыдущих, и шептала:
— Ты не такой, как все.
Он не пил её кровь той ночью. И не пил потом. Он просто лежал рядом и смотрел, как она спит, и впервые за сотни лет чувствовал, что сердце — то самое, которое давно должно было остановиться — болит.
Она узнала правду сама. Нашла в его столе старый дневник на румынском, где почерком, который не менялся столетиями, было написано: «Я устал быть один». И фотографию замка в Трансильвании, того самого, где он родился.
— Ты вампир, — сказала она спокойно, когда он вернулся домой. Не вопрос. Утверждение.
Он не стал отрицать. Просто сел напротив и посмотрел на неё так, будто уже прощался.
— Да.
София подошла, села к нему на колени и взяла его лицо в ладони.
— Сделай меня такой же. Я хочу быть с тобой вечно. Не хочу, чтобы ты снова остался один.
Вильям закрыл глаза. Он хотел этого больше всего на свете. Хотел держать её за руку через века, смотреть, как она меняется, но остаётся его. Но он видел, что происходит с теми, кого он обращал. Видел пустоту в глазах, которая приходила со временем. Видел, как вечность пожирает всё живое.
— Нет, — сказал он тихо. — Я люблю тебя слишком сильно, чтобы убить тебя.
Она плакала. Он тоже — без слёз, но всем своим существом. Они провели вместе ещё месяц. Последний месяц, когда он был просто Вилли, а она — просто София. А потом он сказал, что уезжает.
— Я возвращаюсь домой. В замок. И больше не выйду.
Она стояла на пороге его дома, в том самом чёрном пальто, в котором он увидел её впервые, и молчала. Только кивнула.
Он уехал ночью. Машина бесшумно выехала из переулка, а за ней — пустота. Дом на Подоле он оставил как был: с камином, с книгами, с запахом её духов в спальне.
В своём замке в Карпатах Вильям Дракула запер все двери. Навсегда. Сел в кресло у огромного окна, откуда открывался вид на горы, и положил на колени тот самый дневник. На последней странице он написал всего одну строчку:
«Я любил. И поэтому остался один».
А потом закрыл глаза. И не открывал их очень, очень долго.