Связь времен. Часть 1

СВЯЗЬ ВРЕМЕН.

ВВЕДЕНИЕ.
— 1 —
Российская Империя шла семимильными шагами к своему краху. Причин тому было много. Это и либеральные идеи, витавшие в Государственной думе, которая была учреждена 6 августа 1905 года, и вступление России в Первую мировую войну, и Февральская революция, с последовавшим за ней отречением императора Николая II от престола. Октябрьская революция 1917 года стала закономерным завершением этой цепи трагических событий, происходящих в России в конце XIX и начале ХХ века.
Как брошенное в почву семя, пробивается сквозь земляную, а порой и каменную преграду нежным ростком к солнечному свету и свежему воздуху, так зарождалась новая страна. Потребовались годы, чтобы мировоззрение людей изменилось, и из разрозненных истерзанных клочков Российской империи родилось совершенно новое общество и стало единой страной — Союзом Советских Социалистических Республик. Люди проходили через огненные испытания, и многие, не выдерживая, сдавались. Одни становились вечно недовольными и обиженными на всех и вся маргиналами; принцип их жизни заключался в том, что «день прошел, и ладно». Другие, не желая меняться, становились врагами молодому государству. Эти создавали враждебные тайные сообщества, устраивали диверсии и всеми возможными способами противодействовали новой власти. Но всё же бо;льшая часть людей постепенно приняла те новые идеи, которые им предложили большевики во главе с Владимиром Ильичом Ульяновым (Лениным).
Можно по-разному относиться к тому, что произошло в России. Но это наша история, это наше наследие, которое нам необходимо сберечь. Проходя через множество ошибок, падений и трагических событий, выковывался характер советского человека. Но этот характер корнями уходит в тысячелетнюю историю Руси. Именно там, в глубине веков, зародился и воспитывался стойкий непреодолимый дух русского человека. Только благодаря этому наш народ смог справиться со всеми бунтами и революциями, со всеми эпидемиями и смертями, репрессиями и предательством, со всеми войнами и разрушениями... и стоит до сих пор, невзирая на колоссальное давление извне.

— 2 —
Эта история посвящена русским людям, которые смогли оставить свои интересы, свои взгляды. Они смогли справиться с сомнениями, недоверием, страхом, и остались служить своему Отечеству после революции 1917 года. Они не побоялись кардинально изменить свою жизнь и пойти совершенно новым путем. Эта история о тех, кто мужественно защищал свою Родину в годы Великой Отечественной войны, не жалея себя ни на поле боя, ни в тылу. Потом те, кто выжил, восстанавливали города и села из руин, строили, пахали землю, возрождали экономику, промышленность, сельское хозяйство. И еще. Эта история не столько о героических поступках, о которых много уже написано, и, несомненно, следует писать еще. Но я попытался представить, как эти люди проходили тяжелые испытания, выпавшие на их долю день за днем, о чем думали, как относились к тем или иным событиям, что происходило в их душах…
Сколько бы ни пытались современные самозваные «историки» очернить события и людей тех десятилетий, но им никогда не удастся замарать грязью образ русского человека, всегда стоявшего твердо за дело правое. Даже когда дурман новых, чуждых нам, идей завладел многими умами, такие понятия, как долг, честь, совесть, привитые нам с молоком наших матерей, не перестали жить в нас. Из глубины веков через невидимые корни от наших предков мы продолжаем наполняться той самой силой, которая не позволяет нам перестать быть многонациональными русскими, которые никогда не сдаются и не предают, не страшатся врага и беззаветно любят свою Родину.

Жизнь - это нескончаемая череда случайностей, Но
случайности, как известно, не случайны. Всякая из них —
это звено единой цепи событий, ниспосланных нам свыше,
которую мы и называем судьбой.
Часть 1.
Глава 1.
— 1 —
Степан Федотович Москвин. Родился в 1866 году в Сибири, в Уксунайской волости, в селе Тогул, что стоит и по сей день на одноименной реке Тогул.
Суровая сибирская тайга никому не делала поблажек. Она не желала сдаваться на милость человеку. Всем, кто отважился поселиться в тайге, приходилось буквально отвоевывать себе право на жизнь среди могучих кедров и ершистых разлапистых елей, среди диких зверей да назойливой мошки… Люди валили деревья и тут же строили из них дома, выкорчевывали корни и разрабатывали землю, чтобы пахать ее и выращивать на ней все необходимое для пропитания, и тайга мало-помалу отступала, признавая власть человека. Так осваивалась Сибирь: по;том и кровью, ценою тяжелых усилий, и нередко человеческих жизней.
Взрослели в ту пору гораздо быстрее, чем в нынешние времена. С малых лет Степан познавал все тяготы крестьянской жизни: сенокос, пашня, уборка урожая, скотный двор… В тайге, бывало, встречался и с волком, и с медведем, а то и лихие люди с Екатерининского тракта захаживали. И еще надо подумать, кто был опаснее — голодный зверь или жадный до чужого добра лихоимец. Одним словом, хватало забот в деревенской жизни.
Отец Степана переселился в Сибирь после отмены крепостного права. Тогда многие потянулись в малообжитые края. Брали землю и начинали трудиться, обустраиваться. У кого-то дело шло, а кто-то не справлялся, и тогда либо нанимался в батраки, либо шел на большую дорогу добывать хлеб свой разбоем. 
С детства Степан мечтал стать офицером, всегда с завистью смотрел на проезжающих через То;гул военных, сопровождающих какого-нибудь вельможу, и надеялся, что когда-то его мечта сбудется. Однажды так и случилось: в двадцать лет его отправили по рекрутскому набору в армию. И если для большинства повинность в двадцать пять лет была в тягость, то Степану, напротив, служба понравилась. Волею судьбы попал он служить в небезызвестный Семеновский полк, который располагался в Санкт-Петербурге. Но для малограмотного крестьянина продвижение по службе было почти несбыточной мечтой. Однако и тут помог случай… или это было провидением.
Как-то на учениях присутствовал генерал Брылевич. Он ходил по окопам, выходил на огневую позицию, что-то строго выговаривал командирам, давал поручения адъютанту… словом, навел трепет на всех, начиная со старших офицеров и заканчивая рядовыми. И случилось, что один солдат по нерадивости навел заряженную винтовку на Брылевича. Сопровождающий офицер в ужасе заорал на солдата и тот, видимо, с перепугу, нажал на курок. Рядом находившийся Степан успел среагировать и закрыл собой генерала.
Дальнейшая участь того солдата доподлинно неизвестна. Всем было ясно, что злого умысла у бедолаги не было, однако он сразу же был арестован, и больше с тех пор его никто не видел. А Степана с ранением отправили в госпиталь, благо рана была легкая: пуля попала в руку, даже не задев кости. Награды ему никакой не дали: не сильно баловали рекрутов наградами, но дополнительный паек обеспечили, что для рядового само по себе уже было наградой.
С тех пор судьба Степана сделала крутой поворот. Генерал приблизил его к себе, давал поручения по службе, временами разговаривал с ним, расспрашивал о родителях, о Сибири, о крестьянской жизни. Постепенно Брылевич стал примечать, что Москвин — парень смышленый, исполнительный, способен к обучению и имеет стремление служить в армии, и начал покровительствовать ему. Так, благодаря случаю и своей старательности в учебе, Степан за пять лет прошел путь от рядового до поручика, что для рекрута являлось самым настоящим чудом.
До самой революции Степан оставался рядом с генералом, был предан и до последних своих дней благодарен за то, что тот дал ему шанс стать офицером. Много раз он просил Брылевича отправить его на фронт, в бой, но генерал всегда отказывал, а однажды сказал: «На твой век хватит войны, так что еще успеешь повоевать. Больше не проси, придет твой час». Он словно знал, что впереди грядут ужасные кровавые события, в круговорот которых будут вовлечены абсолютно все. Степан очень переживал, даже злился на генерала за отказ, однако с тех пор перестал обращаться к нему с этим вопросом.
Так и служил поручик Москвин в Петербурге при генерале Брылевиче. Жалования ему платили не особо много, но генерал время от времени премировал за исполнение особых поручений. Шумных компаний Степан не любил, потому и квартиру себе снял ближе к окраине города. Там же познакомился с чудесной девушкой Клавдией Андреевной из обедневшей дворянской семьи. Ему этот факт импонировал, поскольку, будь она из богатой семьи, никто не позволил бы им даже встречаться, да и вряд ли они тогда и познакомились бы. А так, в 1890 году они сыграли скромную свадьбу, а 1891 году у них родился первый и единственный сын Петр Степанович Москвин.
Когда у Москвиных появился ребенок, генерал перестал отправлять Степана даже в пригород. Все дни службы он проводил рядом с Брылевичем, а если и отлучался, то совсем ненадолго. Позже Степан узнал, что сын Брылевича погиб в русско-турецкой войне, и старый генерал нашел в молодом рекруте, закрывшим его собой на стрельбище, некую замену своему сыну. Благодарность и память о сыне стали причиной опеки генерала.
Степана же такое особое положение томило. Он никогда не был трусом и в армии хотел служить по-настоящему, там, где нужны военные навыки. Когда его забирали из глуши таежной в рекруты, он радовался, поскольку с раннего детства мечтал быть военным. Его не смущали тяжелые условия жизни рядового, он с интересом и упорством постигал военное искусство. А когда появилась возможность учиться, то стал самым прилежным курсантом в классе. Он с отличием окончил кадетское училище, а применить свои знания до сих пор так и не смог.
Молодую жену, напротив, устраивало, что муж всегда дома. Его не отправляли ни на учения, ни на войну, и ей было спокойно от этого. Но все же она понимала и Степана и старалась сгладить этот острый угол. Жили они небогато, но дружно, как говорится, душа в душу и очень любили друг друга. Не было, пожалуй, ни одной серьезной причины для ссор, а если таковые и случались, то супруги быстро мирились и, порой, даже не могли вспомнить, отчего случился раздор.

— 2 —
Время шло, в стране было неспокойно. Однако все надеялись, что смутные времена вот-вот пройдут и настанет мир. Но грянул 1917 год. Да еще как грянул! Сначала Февральская, а за ней уже и Октябрьская революция. Пушечный залп крейсера «Аврора» навсегда разорвал полотно истории на «до» и «после». Российская империя рухнула, и в стране воцарился хаос. (После объявления войны с Германской империей в августе 1914-го года, название Санкт-Петербург сочли неподходящим для тех политических реалий и переименовали в Петроград). По Петрограду не прекращались перестрелки. Кого-то арестовывали, расстреливали, бурлили нескончаемые митинги, люди боялись выходить на улицу… страх поселился в каждом. Страх не сиюминутный за себя, а страх за будущее свое, детей, города, страны…
Брылевич сбежал. Да и можно было его понять, поскольку он уже был стар для таких потрясений. Менять свои взгляды было поздно, а в то, что революцию возможно подавить, он не верил. Перед отъездом генерал побывал у Москвиных. Не мог не позвать семью Степана с собой. Петя уже вырос, окончил кадетское училище не так, как отец, — экстерном и не по годам, а как положено — с пяти лет и полный курс в пятнадцать лет, стал боевым офицером и успел дослужиться до капитана.
Разговор был недолгим:
— Степан, я предлагаю тебе ехать со мной. Подумай о Клаве, тем паче о Пете. Он совсем молодой, что ему ждать от большевиков? Только пулю. Да и тебе тоже. У меня во Франции есть небольшое поместье. Проживем, — видно было, что генерал волновался. Его лицо осунулось, в глазах отражалась огромная усталость, смешанная с горечью потери своей родины, которой он служил долгие годы верой и правдой.
— Ваше высокоблагородие… — начал Степан, но Брылевич его оборвал:
— Какое благородие! Оставь это! Нет больше генерала Брылевича, есть старый эмигрант, — с досадой воскликнул он.
— Ваше высокоблагородие, господин генерал, — твердо проговорил Степан. Столько лет он был рядом с генералом, но так и не смог перешагнуть через устав, чтобы звать его по имени-отчеству, — я благодарен Вам за все, что Вы сделали для нас, но из России не поеду. Будь что будет.
— Степа! — воскликнула Клавдия. Она кинулась мужу на шею. Слезы катились из её глаз, — я так боялась, что ты согласишься…  А как бы тогда маменька с папенькой?! Да и Петруша никогда не согласился бы ехать куда-то.
— Вот видите, Егор Ефимович, — неожиданно для самого себя Степан впервые нарушил устав, — куда я поеду? Видно судьба нам такая. Даст Бог, свидимся еще. Ну а ежели нет, то не поминайте лихом.
Брылевич молчал, смолкли и Степан с Клавдией. И такое это было тягостное молчание! Все прекрасно понимали, что встреча их была последней. Без формы Егор Ефимович выглядел совсем растерянным, словно на него надели пижаму и погнали по площади на всеобщее обозрение. Казалось, он погрузился в глубокое раздумье мирового масштаба. Никто не хотел прерывать томительной паузы. Через несколько минут, тянувшихся, кажется, целую вечность, Брылевич встрепенулся, будто ото сна, и резко встал со стула.
— Ну что ж, я не удивлен. Будем прощаться. Храни вас Бог! — он поцеловал руку Клавдии и крепко обнял Степана, заменившего ему сына. — Жаль, что Пети нет… Хотя… может, оно и к лучшему… Обнимите его за меня. Прощайте, — генерал резко повернулся и спешно вышел вон. 
Дальнейшая судьба Брылевича Егора Ефимовича была очень похожа на судьбу многих эмигрантов того времени. Он с женой и двумя дочерьми, не без проблем, но все же добрался до Франции. Сбережений хватало на скромную, однако вполне обеспеченную жизнь. Многие офицеры стали объединяться в различные союзы в надежде взять реванш и свергнуть молодую власть в России, кто-то просто спивался. Егор Ефимович не ввязывался ни в то, ни в другое.
Время от времени до него доходили новости с родины от оставшихся там друзей. И с каждой новостью он все больше и больше утверждался в том, что эта власть пришла надолго. Молодые, дерзкие, сильные революционеры, ломая дрова, не жалея ни себя, ни других, упорно шли к своей цели, и генерал понимал: у них это получится, несмотря ни на что. Как и большинство эмигрантов, до самой своей кончины он тосковал по России, по Петрограду и по ставшими ему родными Степану, Клаве и Пете. Много раз писал им письма, но так и не отправил ни одного, опасаясь навредить дорогим его сердцу людям.


— 3 —
Тем временем перед Степаном встала дилемма. Семеновский полк практически весь перешел на сторону революционеров. Степан же терзался в своей совести. Где-то в глубине души он был согласен с большевиками: за годы службу в штабе много раз видел продажность и лицемерие большей части высших чинов. Жизнь крестьянина и жизнь рядового солдата он тоже знал не понаслышке. Знал, как относятся господа к простым людям и понимал, что так не должно быть, что это несправедливо. Однако совесть ему напоминала, что он присягал Царю и Отечеству, и это было для него не фигурой речи, а искренним убеждением.
Найти решение помогла ему Клава. В такие трудные минуты Господь давал ей какую-то особую мудрость, и она всегда была для мужа и надежным товарищем, и ангелом во плоти. Клавдия много читала, во многих вопросах разбиралась не хуже иных ученых мужей. Степан порой чувствовал себя рядом с ней безграмотным юнцом, но она никогда не выставлялась перед ним, признавая его главенство в семье, однако в нужный момент всегда находилась рядом. Вот и сейчас, когда случился этот нужный момент, она не впадала в истерику, хандру, не заламывала руки, а была рядом со своим Степушкой. «Степа, сходи к батюшке, посоветуйся с ним», — сказала она, и Степан подумал: «А ведь и правда, что ж я сам не догадался…», — а жене сказал: «Какая ты у меня умница! Так и сделаю».
На следующий день Степан отправился к своему духовнику. В городе было не просто неспокойно, но и опасно. Повсюду пробегали вооруженные люди, мародерство стало в порядке вещей. Что-то горело, совсем рядом слышна перестрелка… Уже было непонятно, где гражданские, а где военные. Любой прохожий мог достать из-за пазухи револьвер и начать палить в кого ни попадя. «Может, к отцу на Алтай», — подумал Степан. Но он понимал, что революция докатится и туда, и кто знает, как оно там обернется.
Связи с домом у Степана не было. Еще в первые годы он писал письма, но полуграмотный отец ответил всего дважды и очень коротко словами: «все харашо» да «от матири паклон». Всегда в сердце его оставалась память о тайге, о кедровых шишках… Всю жизнь он помнил вкус маминых пирожков да блинов… Часто вспоминал, как отец учил его премудростям земледелия, охоты, рыбалки. Он скучал по родителям и сестренке Маруське. Того не знал Степан, что больше нет у него ни родителей, ни сестренки, ни дома в далеком таежном селе под названием То;гул. Беглые каторжане ночью зашли в деревню да вырезали три семьи, забрали все, что нашли, а дома подожгли. Потому отец и перестал отвечать сыну, которым очень гордился, на письма…
С тягостными думами, трижды перекрестившись, вошел Степан в небольшую церквушку, в которую ходили с женой и сыном каждое воскресенье. Священник стоял на коленях у алтаря и молился. Больше никого не было. Разруха, царившая в городе, добралась и сюда. Видно было, что в церковь стали заходить не только помолиться. Мародеры рыскали, словно голодные шакалы, везде и не гнушались ничем. Старый священник не мог противостоять озверелым разбойникам. А те забирали все: иконы, серебряные чаши, светильники… даже праздничное одеяние священника забрали.
Москвин встал в стороне, в его сердце, как в кипящем котле, бурлило возмущение: «Что ж это за не;люди — церковь грабят?! Нехристи!». Вдруг он расслышал еле уловимые молитвенные слова священника: «Прости им, Господи, ибо они не ведают, что творят. Лукавый ослепил их умы. Прости их, и мне дай сил простить…». Степан не верил своим ушам: «Как можно простить этих кощунников?!», — но снова и снова слышал: «Прости их, Господи, не вмени им…». Глаза этого сильного духом мужчины наполнили слезы, он встал на колени и тоже начал молиться вместе со священником. Из его души начала выплескиваться вся боль страданий за отца с матушкой и сестру, за далекий таежный То;гул, за Клаву, за Петра, за уже немолодых Клавиных родителей. Он словно отдавал непосильную ношу Тому, Которого не видел глазами, но Чье присутствие всегда чувствовал в своей судьбе. Лихие люди украли все лики из этой маленькой церквушки, но Степану казалось, что Господь Иисус смотрит на него прямо с Небес. Он не смел поднять глаза, а только лишь горячо шептал: «Прости нас грешных, Господи…». 
Впереди зияла черная дыра неизвестности, но за себя у него беспокойства не было: у поручика стезя военная. Он начал понимать слова генерала, заменившего ему отца здесь, вдалеке от родной земли, что на его век войны еще хватит. За все годы службы Москвин не смог назвать своего покровителя и командира по имени-отчеству даже наедине. Но когда они прощались уже навсегда, что-то произошло. Степан вдруг увидел своего генерала измученным и испуганным. Он понял, что с этого момента больше нет у него генерала Брылевича, а есть старый уставший Егор Ефимович, который с честью служил России всю свою жизнь и теперь вынужден скрытно бежать вон из родного города и из родной страны.
Священник был настолько погружен в молитву, что, казалось, не замечал ничего вокруг, но неожиданно для Степана, смолк, перекрестился трижды и, не оборачиваясь и не вставая с колен, спросил: «Что хотел, сын мой?» Его голос прозвучал глухо, сдавленно, словно из подземелья. Степан встал с колен, подошел ближе и заговорил:
— Отец Михаил, терзаюсь я. Что мне делать? Мои сослуживцы перешли к большевикам. Я не знаю, как быть: присяга держит меня.
— Ты кому присягал?
— Царю и Отчеству.
— Нет больше у нас царя. Отрекся он от нас. Реши, кому ты больше готов служить — царю, отрекшемуся от нас или Отечеству. Но когда будешь решать, помни вот что: цари меняются, а Отечество священно, ибо Сам Господь даровал его нам, и наш долг беречь его. А что есть Отечество? Это душа наша, это народ наш. Такое нынче время, что надо выбирать. Народ выбрал, и ты выбирай. Смута закончится, а Отечество останется, — он немного помолчал, словно собирался с силами. Потом спросил: — Сын твой, Петруша где?
— На службе, — неуверенно ответил Степан, а потом добавил: — Если она еще есть…
— И ему надо выбирать. Помоги сыну, чтобы не стать вам врагами. Страшное время наступило — темное и безжалостное… Ступай с Богом.
— А Вы как же, отец Михаил?
— А мне здесь век свой заканчивать… Ступай, ступай…
Отец Михаил, словно ждал чего-то, начал торопить Степана, ссылаясь на то, что надо молиться. Он так и не встал с колен и даже не повернулся к своему собеседнику. В полумраке не было видно, что лицо этого старого человека было избито. Ночью в церковь ворвались мародеры, избили священника, все собрали и ушли. Он долго лежал прямо на полу и не мог пошевелиться. Только лишь губами практически беззвучно бормотал молитву за молитвой. К утру боль немного утихла, и он начал вставать, еле-еле добрался до алтаря и достал из-за пазухи маленькую иконку Христа Спасителя, единственную оставшуюся после погрома. Священник много где побывал и многое повидал в своей жизни. Он знал, что большие перемены в стране всегда сопровождаются такой же большой смутой. Понимал, что новая власть разберется со смутьянами и разбойниками, но пока это случится, столько душ будет погублено!
Когда пришел Степан, отец Михаил еле заметно обернулся, чтобы понять, кто пришел, и, хотя был полумрак, все же узнал своего прихожанина Москвина Степана. Да и нетрудно было узнать этого сибирского медведя с военной выправкой. Во всей округе не было такого здоровяка. Но не повернулся священник к Степану: боль не давала. Так и поговорил с ним, не глядя в глаза, и отправил его, потому что ломота в теле начала усиливаться. Но главное сказать успел.
Степан с тяжелым сердцем покинул церковь и спешным шагом направился домой. Он получил свой ответ, но от этого не стало легче. А отца Михаила всего лишь через день после их разговора убили ради той самой последней иконы, которую сохранил старый священник от погрома и перед которой молился, пока хватало сил, не вставая с колен. Убили подло, сзади. Так он и остался лежать с ножом в спине посреди небольшой церквушки на окраине города, куда каждое воскресенье приходил на богослужение поручик Степан Москвин со своей женой Клавдией и сыном — капитаном Петром Москвиным.

— 4 —
Этот вечер для семьи Москвиных был очень тяжелым. До самой глубокой ночи они решали, как быть дальше. За себя Степан определился, но ему нужно было, чтобы сын тоже согласился с ним. Оба не представляли себя без армии, готовы были посвятить службе всю жизнь. Только вот Петр не хотел присягать большевикам. Отец уже не знал, какими доводами убедить сына. И снова на помощь мужу пришла жена:
— Степа, а ты расскажи Петруше о своем детстве, о крестьянстве, о рекрутах.
— Так рассказывал же я уже, — удивился Степан.
— Еще расскажи, подробнее, — она достала из шкафа графин с водкой и незамысловатую закуску.
— Не время сейчас пить водку, — возмутился было Степан.
— Поговорите. Да тут и водки-то совсем немного. А я пойду спать, не буду мешать вам.
Отец с сыном молча посидели, налили в стопки водки, выпили, потом еще по одной. И, то ли от внутреннего напряжения, то ли просто от усталости, но Степан, неожиданно для себя, захмелел… и начал рассказывать… все, что никогда не забывал, но никому не говорил, лишь иногда в минуты отчаянья немного делился с Клавой. Говорил он и о тяжком крестьянском труде, и о поборах, о том, как у отца отбирали урожай, как приходилось давать взятки чиновникам, которые хуже разбойников, и еще много всего, что было в армии, в штабе… О продажности генералов и жестокости офицеров. О тех, кто вместо того, чтобы защитить царя, переметнулись к революционерам…
Петр слушал, не перебивая, только время от времени кряхтя да хмурясь, потирал свой подбородок. Уже под утро отец пересказал свой разговор с отцом Михаилом и в заключение сказал:
— Сын, я не могу тебя заставить, ты уже не ребенок и решать сам должен. Но нам до;лжно быть с одной стороны. А если не так, то лучше сразу застрелиться. Царя у нас нет, революцию не остановить. Мы можем и обязаны служить Отечеству. Давай решать.
— Отец, я с тобой, — Петр встал перед ним по стойке смирно.
Степан крепко обнял сына. К ним вышла и Клавдия. Конечно, она не спала, а всю ночь прислушивалась к словам мужа. Тяжелейший вопрос был решен, и все трое плакали. Они надеялись, что сделали правильный выбор, и в то же время боялись этого шага. Впереди начиналась совершенно новая жизнь, и не было ведомо, какой она будет.
Москвины даже не представляли, какие трагичные события ждали их впереди… Да и никто в то время не представлял ни масштаба, ни ужаса грядущей братоубийственной Гражданской войны, голода, разрухи — той кровавой мясорубки, в которой перемалывались кости и души людские, и из которой в муках рождалась новая Россия.   
 
— 5 —
Утром, так и не отдохнув, они отправились в центр Петрограда, туда, где были организованы пункты записи добровольцев. Шли молча, каждый думал о своем. Степану почему-то вспомнился То;гул, утренняя зорька на реке с удочкой, лай собак да ранний крик петухов. Он любил «рыбалить» на восходе, когда солнышко еще за горизонтом и туман щекочет нос малюсенькими капельками росы. То тут, то там плескались рыбешки, подплывали и щипали насаженного на крючок червяка. Ему не столько важна была рыба, сколько хотел он полюбоваться в очередной раз на восход, на утреннюю реку, послушать её легкое звенящее журчание и встретить с природой новый день.
Он скучал по своей родной деревне, по отцу с матерью, по малой сестренке… «Какая она сейчас стала? Кто ж знает. Столько лет прошло! По годам уже замужем давно должна быть да детишек нарожать…», — каждый раз, когда он вспоминал о доме, сердце его начинало стонать, словно чувствовало что-то, словно плакало… Всякие мысли пролетали в голове этого могучего русского мужика, но он отмахивался от них, не соглашался, а те, словно назойливые мухи, роились, и все пели и пели: «Тебя забыли давно», «Ты им не нужен», «Их нет уже» … Степан никак не мог прогнать этих назойливых мух, и они время от времени налетали роем и терзали его душу.
Петр же, в отличие от отца, был спокоен и совершенно уверен, что отец знает, как и что делать. Так было всегда: отец для сына был и оставался всю жизнь главным и нерушимым авторитетом. Мысли Петра занимали не предстоящие события, а одна юная особа по имени Машенька, которая в прифронтовом госпитале выхаживала его, израненного взрывом гранаты. Сколько могла, она находилась рядом с ним и буквально возвращала с того света.
Так и шли они, отец с сыном, каждый размышляя о своем. Отец думал: «Если останусь жив после всей этой заварухи, надо съездить домой». Он столько лет прожил здесь, а домом всегда считал То;гул. Там он родился и вырос, и в заветном кисете у него лежала щепотка то;гульской земли.
Сын же тем временем решил: «Когда все закончится, надо найти Машеньку». Он писал ей, но на фронте письма часто терялись и не доходили до адресата. Всего лишь однажды от нее пришел ответ, в котором она дала надежду, влюбленному в своего ангела, Петру на взаимность. Но госпиталь перемещался вместе с линией фронта, и связь терялась.

— 6 —
Внушительная стать Москвиным досталось от Степанова отца Федота. Когда они шли по улицам и переулкам бушующего города, некоторые прохожие шарахались от них, пугаясь таких здоровяков. Даже вооруженные лихие люди не рисковали связываться с ними и, как говорится, от греха подальше обходили их стороной.
В добровольческом пункте, куда пришли Москвины, была неразбериха: все бегали, кричали, кто-то носился с бумагами, кто-то таскал стулья… Все это походило на разворошенный пчелиный улей, и только один человек во всей этой неразберихе сидел за столом и, как казалось, был спокоен. Он что-то писал и время от времени поглядывал по сторонам. К нему и решили направиться отец с сыном.
— Здравия желаю, — по-военному обратился к нему Степан.
— Кто таков? — отозвался тот, не отрываясь от своих бумаг.
— Капитан Москвин, — по старшинству чина, первым отрапортовал Петр.
— Поручик Москвин, — вслед за сыном вытянулся Степан.
— Ох, ты! Смотри-ка, поручик, капи…та-ан, — мужчина осекся, когда все-таки поднял голову и взглянул на них. Перед ним стояли навытяжку два былинных богатыря.
Это был немолодой уже мужчина, по всему похожий на военного: особый взгляд, выправка, четкость речи, только без знаков различия. Размеры стоящих перед ним Москвиных несколько обескуражили его. Зависла неловкая пауза, но те, привыкшие к такой реакции, спокойно ждали.
— Товарищ Клочков, — справившись, наконец, со своим конфузом, мужчина представился, — чего хотели?
— Хотим вступить в армию большевиков, – четко доложил Степан.
— Почему без формы?
Тут наступила очередь сконфузиться Степану. Все утро они решали, как идти — в форме или в гражданской одежде. Как обычно, в такие моменты, на помощь пришла Клавдия: «Не стоит по городу ходить в форме. Вы у меня хоть и медведи, но пуля не спросит. Есть же у вас костюмы, вот и идите в костюмах». Отец с сыном согласились с этим доводом.
— Так ведь власть другая, значит и армия другая. Стало быть, и форма тоже будет другая, — нашелся что ответить Степан.
— Ясно. Давайте ваши документы.
Они протянули документы. Товарищ Клочков все аккуратно записал, сделал какие-то пометки и велел им ждать, а сам ушел вместе с бланками и их документами.
Терпение — одно из важнейших качеств военного человека, но обстоятельства заставляли нервничать. Степан, несмотря на свою чрезвычайную уравновешенность, был как на иголках, постоянно оглядывался вокруг и, словно нашкодивший подросток, переминался с ноги на ногу. Петр же, напротив, не выказывал никакого волнения, с интересом наблюдал за происходящим вокруг и, кажется, чувствовал себя вполне уютно. Он настолько был уверен в правильности их ночного решения, что сомнения даже не возникало — надо вступать в ряды большевиков.
Клочкова не было буквально минут десять, но Степану они показались вечностью. Когда тот появился, у поручика от нервного напряжения спина была уже мокрая. Оно и немудрено. Еще на днях он служил царю и Отечеству, и это было одно государство, а сегодня он переходил на службу другой власти уже в другом государстве… Но у Степана было твердое основание его решения: слова отца Михаила о том, что Отечество — это наш народ, который остался все тот же.
— Идите за мной, — пригласил их Клочков.
Они отправились мимо, как казалось, беспорядочно снующих людей, и в конце коридора вошли в одну из комнат. Там сидели несколько человек, очевидно, наделенных властью. Один из них начал расспрашивать Москвиных об их службе, о происхождении, о наградах, об участии в войне.
— Почему хотите примкнуть к нам? — спросил наконец он.
— Мы присягали царю и Отечеству, — начал отвечать Степан. — Царя у нас больше нет, а Отечество есть. Наш народ — это и есть наше Отечество. Стало быть, и служить хотим продолжить нашему народу.
Этот ответ Степан готовил очень тщательно, поскольку знал, что о причине спросят обязательно. Он не был особо речистым, в отличие от сына, но понимал, что отвечать на этот, да и на остальные вопросы необходимо ему, отцу — это его ответственность, главы семьи. Спрашивающий высокий худощавый с бородкой товарищ тоже понимал, что разговор будет строиться в основном между ним и старшим Москвиным, и его это вполне устраивало.
— Ну что ж, — продолжил он, — ваше крестьянское происхождение, Степан, — он заглянул в документы, — Степан Федотович — это хорошо. А вот то, что за пять лет из рекрута в поручики дослужились… С чего бы это такая милость? За какие такие заслуги?

Степан не любил рассказывать эту историю, но, деваться некуда, начал объяснять причину такого роста по службе. Присутствующие с интересом выслушали его, и все тот же худощавый сказал: «Знаю Брылевича, знакомы». Однако было не понятно — плохо это или хорошо. Затем он обратился к Петру:
— А вы, молодой человек, судя по карточке, участвовали в Брусиловском прорыве?
— Так точно! — отчеканил Петр и чуть было не добавил «ваше благородие», но вовремя спохватился.
— Поручик, а вы что ж сразу не явились со своим полком? Семеновский полк уже вошел в ряды Красной гвардии.
— Так сомнение было, — без лукавства честно сказал Степан. — Подумать надо было, чай, не тельник поменять.
— А теперь нет сомнений?
— Никак нет.
— Ну что ж, я поясню вам кое-что. Отныне все чины и ранги отменены, все награды, регалии, льготы упразднены. Армия советской власти не потребуется, а будет достаточно добровольной Красной гвардии. То, что вы хотите служить трудовому народу, — это похвально, и я склонен вам верить. А вы готовы забыть про свои чины и награды и стать рядовыми? Это не при Брылевиче в штабе отсиживаться.
Степана последняя фраза резанула по живому. Мало кто понимал, что при генералах в штабе служить вовсе не означает отсиживаться. Брылевич по службе никаких скидок не делал — сам был честен, трудолюбив и требовал того же от своих подчиненных, невзирая на свои симпатии.
— Готов быть рядовым, боевых навыков не утратил, тренировки в стрельбе и фехтовании саблей не оставлял, спортивным занятиям внимание уделял, тактику и стратегию изучал должным образом… Боевого опыта не имею, но врага не испугаюсь, — Степан еще не вполне осознавал, что врагом его будут русские люди — немалая часть того самого Отечества, которая не согласилась с революцией. И то, что ему в дальнейшем пришлось стрелять в русских, стало его болью на всю жизнь.
Худощавый улыбнулся и ничего не ответил, а подал знак Клочкову. Тот, в свою очередь, обратился к Москвиным:
— Пойдемте в коридор, — и когда они втроем вышли, сказал: — Ждите, — а сам вернулся в комнату.
Долго ждать не пришлось. За дверью бурно обсудили дальнейшую судьбу Степана и Петра. Из-за общего гвалта в здании трудно было разобрать то, что говорили в комнате, однако Степан, стоявший ближе к двери, все же расслышал: «Ты уверен, Феликс?». Тот ответил: «Да. Я знаю таких простых мужиков. Они будут хорошими солдатами. Пусть заходят». После этих слов снова выглянул Клочков и позвал их.
— Ну что ж, — опять заговорил худощавый. Это его кто-то из присутствующих назвал Феликсом: — Сегодня идите домой, а завтра в шесть ноль-ноль вам нужно быть на месте. Степан Федотович в расположение своего Семеновского полка, теперь это 3-й Петроградский полк городской охраны. А Петр Степанович — к путиловцам. Предвидя ваш вопрос, отвечу сразу: вместе нельзя. Товарищ Клочков сейчас вам выдаст удостоверения, направления и ленты. Остальное на местах. С этого дня вы не господа офицеры, а товарищи гвардейцы. Привыкайте. Вопросы есть?
— Никак нет, — враз ответили Москвины. Им очень хотелось быть вместе, но военная дисциплина не позволила возразить, и они подчинились приказу.
Позже Степан узнал, что Феликс занимался только офицерами и брал их на заметку. За «бывшими» велось наблюдение, многих из них расстреливали, кого-то по наговору, по ошибке, из-за личной неприязни, ну а кого-то за контрреволюцию. Время было смутное, и долго не разбирались, кто прав, кто виноват — чуть что, ставили к стенке без суда и следствия. Те же, кто заслуживал доверия, в дальнейшем имели шанс стать офицерами Красной Армии.

— 7 —
Не все, возглавлявшие власть Советов, верили в то, что молодая республика обойдется без армии, и их правота очень скоро подтвердилась. Уже в 1918 году советская власть столкнулась с тем, что гвардейцы начали заниматься мародерством, пьянствовали, многие бунтовали и создавали свои контрреволюционные отряды. Тогда было принято решение о создании Красной Армии, и тогда же начали привлекать имеющих боевой опыт офицеров из «бывших». Офицеры занимались военными дисциплинами, а политическое воспитание бойцов проводили политруки. Это было удачное решение, и постепенно, не без труда, в войсках удалось навести действительно военную дисциплину.
Но это было позже, а пока, уже измученная разными мыслями, Клавдия ждала Степана и Петра. Весь день молилась. Ничем другим она заниматься просто не могла. Ближе к вечеру все же начала готовить нехитрый ужин. Особой снеди у них не было. С такой разрухой вокруг чего-то приобрести стало сложно: лавки громили мародеры, на рынок торговцы выходить перестали, и, хотя небольшой запас денег в семье имелся, но купить на них что-то было затруднительно. И все же у Клавдии были припасены и овощи, и крупы, пусть немного, но на какое-то время хватит. Недавно прикупила у соседей мяса. «Как раз для сегодняшнего дня будет к месту», — подумала она…   
Когда муж с сыном наконец-то вернулись, она бросилась к ним в объятья и разрыдалась. Напряжение прошедшего дня вырвалось из неё слезами. Это были слезы страха, отчаянья и бессилия. Она очень боялась за своих любимых мужчин, за стареньких родителей, да и за себя. Дворянский титул хоть и обедневшего рода, но в наступившие времена стал клеймом для всех них. Никто не станет разбираться. В любой момент в дом могли ворваться люди и расстрелять на месте просто за этот факт. Но все-таки, несмотря на все свои переживания, в глубине души у нее была вера, что Господь сохранит их и все будет хорошо.
Степан с Петром, как могли, успокаивали Клавдию. Когда она наконец успокоилась от своих слез, виновато посмотрела на них, таких больших, любимых и совершенно беспомощных перед её слезами, начала извиняться:
— Что же это я! Простите меня! Вы же совсем голодные, а я тут со своими дамскими слезами, — захлопотала она, подавая на стол давно уже готовый ужин.
Жизнь научила её всему. В отчем доме хоть и у небогатых, но все же имеющих пансион, родителей была в прислуге всегда улыбающаяся девушка Нюра. Она занималась домашними делами: ходила за покупками, готовила, наводила уборку. Клава училась в Смольном институте благородных девиц и дома почти не бывала. Конечно, это уже был институт не Екатерининских времен, откуда девушек практически не выпускали, но все же и Клаве пришлось жить в Смольном и только изредка навещать родителей.
Со Степаном она познакомилась почти сразу после окончания института. Папенька с матушкой были против, но она настояла на своем и вышла замуж за скромного, не очень разговорчивого поручика. От него веяло надежностью и спокойствием. Вовсе не потому, что Степан был огромный, особенно на фоне питерских студентов очкариков — худых и тщедушных. Она увидела его душу, ранимую и нежную. Он тщательно старался скрыть от Клавы свои переживания, но та всегда видела, когда в душе сдержанного мужа бушевали страсти.
Вместе с замужеством, ей пришлось учиться и всем домашним премудростям: Степан был честен и сразу говорил о том, что прислуги у них не будет. Много раз Клавдия бегала к Нюре, чтобы узнать про ту или иную хитрость, научиться что-то готовить, растопить печь, заштопать кофточку… Они подружились и уже не относились друг к другу как барышня и прислуга. Клавдии нравилось хлопотать по дому: «Лишь бы Степушке было уютно дома и со мной», — думала она. И у неё это получалось. Степушка отвечал ей добрым отношением, и все у них было дружно да ладно. Он и сам многое умел и, когда мог, помогал своей Клавочке.
Наконец, семейство уселось за стол. Это был последний вечер, когда Москвины сидели все вместе за столом перед го;дами разлук, и… трудно назвать это радостью, но пришла некая определенность. Поэтому они сидели, успокоившись от переживаний последних недель, когда в одночасье их мир перевернулся и надо было принимать очень важные, жизненно важные решения. Они даже шутили и смеялись, вспоминая забавные семейные истории. В этот вечер им не хотелось думать о завтрашнем дне. «Пусть завтрашний день будет идти своим чередом, а сегодня мы обо всем забудем», — решили они и постарались так и сделать.



Глава 2.
— 1 —
Петр Москвин был приписан к красногвардейцам от Путиловского завода. В Петрограде это был, пожалуй, самый передовой отряд. Среди рабочих были те, кто еще с 1905 года участвовал в подпольной работе, они же и наставляли молодежь. Товарищ Феликс умышленно отправил Петра именно туда. Молодой и имеющий боевой опыт капитан мог быть очень полезным товарищам в отряде. Они хоть и отважные, но, все же, невоенные люди. Да и Петру полезно было сразу окунуться в среду уже проверенных годами революционеров.
Расчет оказался верным. Петр сразу погрузился в атмосферу революционной борьбы. Его простое происхождение сыграло свою роль. Путиловцы приняли Петра с некоторой настороженностью, но все же вполне дружелюбно, и придирок не чинили. Да и сам Петр быстро влился в среду рабочих.
Там, на войне, в окопах, ему приходилось делить с солдатами тяжелую окопную жизнь: с кем-то одной шинелькой укрывался, кого-то раненого помогал переносить в госпиталь, порой не хватало провизии, и он делил свой офицерский паек с рядовыми. Простой люд был Петру ближе, чем зачастую чопорные офицеры. Он знал о своих подчиненных, если и не все, то очень много, да и они о нем знали практически все. Это была единая семья, где одному письму из дома радовались все и каждый плакал о погибшем сослуживце, где любой не задумываясь мог закрыть собой своего товарища…
Там, на войне, он встретился со смертью лицом к лицу. Вспоминая тот взрыв, то мгновение, когда нестерпимая жгучая боль пронзила все тело, Петр много раз думал о страхе. Именно страха у него не было в тот момент, а только мучительная мысль: «Жаль, что все так быстро закончилось…». Но он ошибся — это тот случай, когда люди радуются своей ошибке, — ничего не закончилось.
Когда Петр очнулся в госпитале, то не сразу понял, что жив: он не чувствовал своего тела… несколько секунд. Но затем наступила, словно обрушилась всей своей мощью, такая боль, что сомнений не осталось. «Я жив! Я жив! Я жив!..» — словно фанфара, гремела единственная мысль в голове молодого капитана. Петр очень любил жизнь, любил родителей, Петроград, Россию... и ради этого был готов терпеть хоть какую боль. Он никогда не забывал слов отца: «Сын, пока ты дышишь, можно справиться с любой бедой. Выход всегда есть, потому как Господь никогда тебя не оставит, Он даст и сил, и разумения».
Грудь словно разрывалась на мелкие кусочки, в глазах мутнело, бросало то в жар, то в холод… и только тихий голос откуда-то издалека немного успокаивал: «Потерпи, миленький, потерпи, хороший мой…». Потом ему ставили укол, и боль утихала на некоторое время, пока он находился в забытьи.
Так или иначе, но волею Божьей, старанием врачей и невероятной тяге к жизни, молодой организм начал справляться и дело пошло на поправку. Осколки от гранаты пробили одно легкое и зацепили руку, благо, что она разорвалась достаточно далеко. Но когда приходил на осмотр врач, то всегда повторял: «В рубашке родился, батенька. Совсем чуть-чуть до сердца не дотянул осколок. В рубашке родился…». Затем осматривал Петра и снова повторял: «В рубашке родился — все, как на собаке, заживает… Скоро бегать будешь, батенька».
День за днем Петр восстанавливался. Он, наконец-то, увидел ту, которая неустанно дежурила возле него все эти дни — медсестричку Машеньку, такую хрупкую и нежную. Весь её вид противоречил госпиталю, бинтам, крови, да и всей войне. Она была создана для мира, для любви, для жизни… Из-под косынки торчала короткая косичка со смешным бантиком, а из-под челки смотрели веселые, озорные глазки. Тонкие длинные пальцы выдавали в ней светскую, часто музицирующую, девушку. Но война распорядилась по-своему, и она пошла сначала на курсы медсестер, а затем уже и на фронт. 
Глядя на Машеньку, Петр забывал, что совсем рядом идут бои. Они сдружились и, казалось, что уже и не могли друг без друга. Капитану предстояло отправиться в Петроград в отпуск на дальнейшее лечение, и судьба разлучила их. Расставание было тяжелое, но неизбежное. И вот теперь, он находился в отряде Путиловских гвардейцев, а Машенька где-то далеко… Да и жива ли она? Эти мысли терзали Петра сильнее любой раны.
Петр скучал о своих боевых друзьях, и здесь, среди рабочих он вдруг пережил то же самое ощущение единства, сплоченности, как и в своем подразделении на фронте. Его это и удивило, и обрадовало. Находясь на фронте, он мало знал о происходящих в стране событиях. Нет, конечно, он слышал и о революционерах, и о террористах-бомбистах, и о волнениях в народе. Но это представлялось старшими офицерами в искаженном виде, через призму их виденья. Потом, уже в госпитале, он начал понимать, что все не совсем так, как ему преподносили, однако устоявшееся отношение мешало разобраться в происходящих событиях. Поэтому, когда отец сказал, что надо переходить к большевикам, Петр однозначно отрезал: «Нет. Я не буду с бунтарями». И только непререкаемый авторитет отца смог переломить его упорство и помог сыну изменить свое решение.
Теперь же Петр увидел в рабочих таких же простых солдат из его подразделения, желающих счастливой жизни себе и своим потомкам. С первых же дней своего пребывания в гвардии Петр решил разобраться во всем досконально, чтобы, коль уж он решил перейти к большевикам, не быть просто исполнителем, а понимать всю суть революции.

— 2 —
Путиловские отряды в основном патрулировали город и лишь по необходимости отдельные группы отправлялись на помощь куда-то в другие места. В Петрограде работы хватало: бесчинствовали мародеры, до сих пор оставались небольшие отряды царской армии, которые еще сопротивлялись, криминальные банды подняли голову и устраивали погромы и дерзкие грабежи по всему городу… Одним словом, сидеть не приходилось: патрулирование не прекращалось ни днем, ни ночью.
Для Петра такая служба была в новинку. На фронте все понятно: тут свои, там враги — не ошибешься. Здесь же, все свои — горожане, однако любой мог достать из-за пазухи обрез или наган, и начать палить. Как с этим разобраться? Но с более опытными товарищами Петр начал понимать специфику их службы. Улица за улицей они проходили по городу. Проверяли у граждан документы, подозрительных обыскивали, при необходимости и арестовывали. Нередко случались и перестрелки…
Кроме того, у Петра была неразбериха в голове относительно политических движений: большевики, меньшевики, эсеры, новые имена, о которых он никогда не слышал раньше… Да, на фронт доносились новости страны, но кто такие Фрунзе, Дзержинский, Плеханов, Сталин, Зиновьев — никто и знать не знал. О Ленине еще говорили, да и то совсем немного. Поэтому Москвин решил поменьше говорить, побольше слушать и уточнять при необходимости то, что неясно.
Когда в первый день он пришел в отряд и нашел товарища Самсонова, к которому его направил Клочков, то сразу же объявил:
— Товарищ Самсонов, я человек новый, и поэтому очень мало знаю о революции, о руководителях и о целях. Прошу Вас дать мне все знания, чтобы я служил осознанно.
— Похвально, — внимательно взглянув на вновь прибывшего богатыря, ответил Самсонов, а затем спросил: — А в царской армии сознательно служил?
— Так точно, ваше высокоблагородие, — автоматически отчеканил, теперь уже бывший, капитан.
Мужики, находившиеся рядом, рассмеялись, но Самсонов осек их:
— Нечего ржать, идите лучше делом займитесь, — а Петру сказал: — Не серчай на них, они не со зла. Пойдем.
Штаб отряда находился прямо на заводе. Завод не останавливался ни на день. Даже во время стачек, большинство рабочих оставалось у своих станков. Вот и сейчас все вокруг крутилось, гремело, стучало… работа кипела. Они шли по какому-то цеху между станков, металлических листов, штабелей арматуры и еще много чего. Петр ни разу не был на заводе, поэтому с интересом озирался вокруг, разглядывая диковинные для него «штуковины», которыми был наполнен цех.
В самом конце цеха они вошли в небольшую комнату. Там стоял большой стол и несколько табуретов, в углу находился шкаф, а на стенах висели революционные плакаты.
— Располагайся, — показал Петру на табурет Самсонов: — Скоро подойдет Андрей Калинин. Он и будет тебя всему учить.
Петр устроился на табурете рядом со столом. Самсонов разжег керосинку и поставил на нее чайник.
— У нас все по-простому. Постепенно привыкнешь. Меня тоже зовут Петром, так что тезки мы с тобой. Мужики Михалычем кличут, ну и ты можешь так же. Благородием-то насмешил ты. Нас хозяин, кроме как баранами да уродами, никак не называл. А тут аж высокоблагородие, — не удержался от смеха Самсонов: — Ладно, хоть, до превосходительства меня не повысил. Да ты не смущайся, парень, — проговорил он, заметив, что Москвин сконфузился: — Я ж понимаю, что ты всю жизнь, почитай, в погонах.
— Так точно. Как с кадетского училища начал, так и до вчерашнего дня, — справился со смущением Петр.
— Тяжело на войне было?
— Нелегко, но ничего, справлялись. Я в Брусиловском прорыве участвовал — ад кромешный.
— У меня сын там полег. Совсем зеленый был… Рыжий, как огонь, кучерявый… весь в мать, — тяжело вздохнул Самсонов.
— Погодите, Петр Михайлович, Сережка, невысокий такой, крепкий, частушки все пел еще?
— Да, точно, он… Ты знал его?! — у сурового рабочего в глазах блеснули слезы.
— Конечно, знал. Заводила был, всегда шутками-прибаутками да частушками веселил нас.
Два Петра сидели друг против друга и не верили, что бывают такие совпадения. Чайник давно уже закипел, но они даже не заметили этого. Петр Самсонов сидел, опустив голову, и вытирал слезы мозолистой узловатой ладонью. Он вспоминал своего сына, который таким молодым погиб на этой бессмысленной войне чуть больше года назад. А Петр Москвин рассказывал несчастному отцу, каким героем был его сын — рядовой Сергей Самсонов, как выручал товарищей, как бил отважно врага и как геройски погиб в жестокой рукопашной схватке.

— 3 —
Дверь неожиданно хлопнула, и в нее вошел высокий крепкого телосложения матрос. Михалыч соскочил с табурета и, спохватившись, занялся чайником, который уже наполовину выкипел.
— Вы чего? — недоуменно смотрел то на Самсонова, то на Москвина матрос: — Что, случи;лось чего?
— Да ничего не случилось, — пробурчал, не поворачиваясь, Михалыч. — Чай завариваю, не видишь, что ли. Знакомься вот — пополнение тебе.
— Да уже понял, что пополнение. Калинин Андрей, — матрос протянул руку вставшему Петру.
— Москвин Петр.
Они обменялись рукопожатием. «Крепко жмет», — отметил про себя Петр. Редко кто мог сжать ему руку — просто было трудно обхватить такую широкую ладонь, но Андрей тоже был не из слабаков. Москвин с Калининым подружились, можно сказать, прямо с этого рукопожатия. Проскочила какая-то искра между ними, почувствовали они родственные души друг в друге.
Самсонов уже справился со своим недавним волнением и повернулся к товарищам:
— Садитесь, чаю попьем да поговорим.
На столе стояли три кружки и тарелка с сухарями. Они уселись за стол:
— Михалыч, а сахар-то зажал?
— Отстань, нету сахара. Так попьешь.
— Эх, придется свой доставать, — Андрей достал из кармана небольшой сверток, развернул его и выдал каждому по маленькому кусочку сахара, приговаривая: — Так-то оно повкусней будет.
Они с нескрываемым удовольствием зашвыркали горячим чаем, обсасывая смоченный в нем сахар и хрустя сухарями. Порой такие простые, казалось бы, угощения приносят радость больше, чем стол, уставленный яствами. Петр вспомнил, как в окопе зачастую обходились еще меньшим: кипятком и сухарями. Да и Михалыч с Андреем тоже нечасто баловались сахаром.
— Ну что, Андрей, бери на обучение Петра. Боевой опыт у него есть, как-никак войну прошел. Ну а по политической части ты его уму-разуму научишь.
— Добро, научу как надо.
— И еще вот что, ребятки. Вы свои военные навыки не теряйте. Армия нам нужна будет. Мы в правлении с товарищами частенько этот вопрос обсуждаем. Многие пока против. А я считаю, что любому государству нужна армия. Вон врагов сколько вокруг. Так что держитесь друг друга да помаленьку обучайте способных к военному делу — все пригодится, — потом, немного помолчав, добавил: — И не болтайте языками своими. Поня;ли?
— Да ясно, Михалыч, — отозвался Калинин.
— Так точно, — поддержал Андрея Петр.
— Ну вот и хорошо. Идите.
Они уже направились к выходу, как Самсонов вдогонку сказал:
— Спасибо тебе, капитан, за Сережку моего, за то, что так хорошо про него сказал… Все, идите.
Петр молча кивнул и вышел из комнаты. Следом за ним вышел и Андрей.
— Так ты капитан! А я с тобой, как с простым.
— Что, не по нутру? — Москвин резко остановился и посмотрел ему в упор прямо в глаза.
— Да ты не волнуйся, капитан, — растерялся от неожиданности матрос.
— Бывший капитан.
— Ты слышал, что Михалыч сказал? Так что давай, готовься. Но не трекай…
— Не переживай, не трепло.
— Значит, подружимся, — Андрей протянул Петру руку.
— Подружимся. Ты, я вижу, тоже ничего, нормальный, — он тоже протянул руку.
Острый момент был сглажен, и они отправились знакомить Петра с отрядом.

— 4 —
Маша шла темными дворами домой. Она жила со старым уже отцом во флигеле, некогда принадлежащего им, дома. Егор Иванович Палютин был человеком наисквернейшего характера: умудрился перессориться со всеми своими многочисленными родственниками и друзьями. Кроме того, он был азартным игроком и, как это чаще всего бывает, постоянно проигрывался подчистую. Потом стоял на коленях перед своей женой Екатериной Лукьяновной, строгой, но при этом любящей своего мужа, женщиной, благодаря наследству которой, собственно говоря, в семье Палютиных и были деньги. Егор Иванович умолял простить его, и жена всегда прощала и через некоторое время снова давала мужу денег, и все повторялось вновь.
К счастью для детей, а их было у Палютиных трое: старший Иван, потом Василий и младшая Машенька, Екатерина Лукьяновна заблаговременно разделила все свое наследство на четыре части и отписала по части детям, а на четвертую часть они жили. Конечно, отставной штабс-капитан тоже имел пенсию, но всю ее спускал на карты. Так они и жили: Екатерина Лукьяновна приумножала финансы, вкладывая их в доходные предприятия, а Егор Иванович разбазаривал, проигрываясь в карты. Опять же, к счастью для всей семьи, он никогда не интересовался происхождением состояния, наивно полагая, что наследство жены настолько большое, и не имел ни малейшего представления о его размерах.
Екатерина Лукьяновна дала всем детям хорошее образование и удачно женила сыновей. Маша же пока была дома с родителями и жила в свое удовольствие: читала романы, посещала литературные кружки, музицировала, вышивала крестиком... Одним словом, наслаждалась своей юностью. Она мечтала выйти замуж за прекрасного принца, поселиться в Париже, нарожать детей и быть счастливой до конца своих дней.
Беда пришла совсем неожиданно, откуда ее не ждали. Однажды Екатерину Лукьяновну сбила пролетка. Конь, непонятно отчего, закусил удила и помчал по улице, снося все на своем пути. Как ни старался возница остановить его, но ничего не получалось. С переломанными ребрами и разбитым черепом Екатерина Лукьяновна скончалась на месте, не приходя в сознание. Так для Маши закончилась юность: пришлось брать управление домом в свои руки.
Но вот пришел 1914 год — началась война с Германией. И хотя в городе все оставалось по-прежнему, тем не менее в свете активно обсуждалось происходящее на фронте. Маша редко выходила в общество, однако время от времени ей надо было уйти от вечно брюзжащего папеньки. Он постоянно просил денег, но Маша, в отличие от маменьки, решила, что не будет давать на картежные игры ни копейки. Дела, отлаженные Екатериной Лукьяновной, шли, но ей приходилось вникать во все тонкости, и не всегда получалось разобраться. Поэтому приходилось умерять свои расходы. С потерей маменьки в ней что-то изменилось — она стала собранной, расчетливой и строгой, как и покойная родительница.
С началом войны в свете все больше говорили о долге перед Отечеством. Поэты писали торжественно-возвышенные оды, отставные офицеры рассуждали о тактике и стратегии, безусые юноши возвещали о желании отправиться на передовую, однако дальше разговоров дело не двигалось. Война шла тяжело, как, впрочем, и любая другая война. Промышленники поднимали цены на вооружение в два, а то и в три раза. Англия, как и полагается светской даме, вела себя сдержанно, позволяя России истощаться… Маша Палютина пошла учиться на курсы медицинских сестер. Они с подругами воодушевленно посещали занятия, рассуждали о том, как это романтично — служить сестрами милосердия среди жестокости войны… но не имели ни малейшего представления, с чем им придется столкнуться на фронте.
Когда курсы через десять месяцев были закончены, Маша сразу же подала прошение на фронт. Армия нуждалась и в солдатах, и в медиках, поэтому ее прошение было удовлетворено без проволочек. Настал момент, когда надо было объявить папеньке о своем решении. К отъезду она готовилась тщательно: наняла управляющего, поскольку понимала, что родитель очень быстро все проиграет, дала распоряжения немногочисленной прислуге, собрала все необходимые вещи и за ужином накануне отъезда объявила:
— Папа;, я завтра отправляюсь на фронт медсестрой.
— Машенька, это несмешная шутка, — Егор Иванович даже не допустил мысли, что заявление дочери может быть серьезным.
— Отнюдь. Я вовсе не шучу. Завтра в десять утра я отправляюсь поездом на фронт.
— Ты с ума сошла, деточка?! Какой фронт?! Ты хоть немного представляешь, что такое армия? Это не прогулка по летнему саду. Даже не хочу слышать о такой глупости.
— Егор Иванович, я ответственно заявляю, что у меня на руках имеется предписание и завтра я обязана прибыть на вокзал с вещами для отправки на фронт, — она протянула отцу предписание. — Надеюсь, Вы помните, папа;, что такое воинская дисциплина.
Отец нервно смотрел то на Машу, то на предписание. Он отказывался верить в происходящее:
— Доченька, я все понимаю: ты юная и мечтательная девушка, у тебя патриотические порывы. Но поверь мне: война не для нежных барышень, — его голос стал плаксивым, как у капризного ребенка. — А как же я? Ты обо мне подумала? Моей пенсии не хватит мне на жизнь…
— Что?! — дочь недоуменно смотрела на своего папеньку. — На войне погибают наши солдаты, а Вы думаете о том, как прожить на пенсию? — она впервые осознала, что Палютин Егор Иванович, ее отец — это пиявка, присосавшаяся к телу, которой безразлично все, кроме своего благополучия. — Как это низко, — проговорила она с презрением, соскочила на ноги и выбежала из гостиной.
  Маша заперлась в своей комнате, упала на кровать и зарыдала. Ей хотелось в этот вечер пообщаться с самым близким человеком, получить отеческое благословение, чтобы он заключил ее в объятья… Вместо этого она вдруг увидела мелочного эгоиста, который думает только о себе. «За что его так любила маменька? Да он не стоит даже волоска с ее головы! Как можно быть таким низким?», — ее возмущению не было предела.
За дверью послышались шаги и раздался все тот же плаксивый голос:
— Машенька, прости меня. Я что-то не так сказал, я волнуюсь за тебя… Вдруг с тобой что-то случится, как я буду без тебя жить, на что? — даже в такой момент он не смог подобрать других слов.
Маша встала с кровати, открыла дверь и вышла из комнаты. Ей показалось, что отец стал низким и мерзким, как слизняк. В ее голосе появились нотки стали, за эти несколько минут в ее сознании произошла разительная перемена. Она больше не сомневалась в правильности своего решения, и еще она поняла, что никогда не сможет больше назвать этого человека папенькой или хотя бы отцом. У нее не было ни злости, ни тем более ненависти… лишь брезгливость. Она спокойно проговорила:
— Вам не о чем беспокоиться. Завтра к обеду придет управляющий и передаст все, что я ему велела передать. Он будет заботиться о вас, Егор Иванович, в мое отсутствие. Не смею вас задерживать, Егор Иванович. Прощайте, Егор Иванович, — она снова зашла в комнату и заперла за собой дверь.
Утром Палютин не вышел к завтраку, провожать дочь он тоже не стал. Машу провожала только прислуга. Старая уже нянька обняла ее, благословила и расцеловала на прощание. Шел август 1915 года.
Два года Мария Палютина провела в прифронтовых госпиталях. С первого же дня ей стало ясно, что все ее представления о войне — это лишь плод девичьих фантазий. Тем не менее она быстро адаптировалась и уже через неделю втянулась в обычный фронтовой режим. Было очень трудно, но ей помогали более опытные медсестры, врачи, да и сами раненые солдаты старались как-то ободрить худенькую, но такую стойкую девушку. Она отважно ползла по полю боя за раненым, непонятно какими силами вытаскивала его оттуда и снова отправлялась под пули к очередному бойцу, а потом ночами ухаживала за ними в госпитале.
Вернувшись домой уже в июле 1917 года, она обнаружила, что отец все проиграл, разогнал прислугу, оставив при себе только одного человека, уволил управляющего и жил во флигеле, который стоял в глубине двора. Машу это не удивило, даже не смутило. К счастью, ее часть наследства осталась нетронутой, так что жить было на что. Она так и не смогла простить отцу обиду и заботилась о нем только лишь в память о маменьке.

— 5 —
Петр и Андрей направлялись в дом Москвиных после дневного дежурства. Они, с тех пор как познакомились, уже не разлучались практически никогда. Судьба удивительным образом соединила матроса и солдата, которые прошли через бои, ранения, душевные терзания, и в итоге, каждый в свое время, решил посвятить свою жизнь делу революции. Москвин и Калинин стали не просто соратниками, но и лучшими друзьями на всю жизнь, готовыми отдать эту самую жизнь друг за друга. Бывали между ними и споры до хрипоты, и даже хватали друг друга за грудки… Однако все эти стычки всегда заканчивались рукопожатиями и смехом. Они мечтали, строили планы, учились и служили своей стране, своей Отчизне честно и не жалея сил. А сил требовалось много. Но молодость брала верх и над проблемами, и над усталостью.
Андрей жил прямо на заводе. Его это вполне устраивало, поскольку к спартанским условиям был приспособлен с самого раннего детства. Отца и матери он не знал и, сколько себя помнил, рос в сиротском приюте. Потом, уже подростком, его пристроили на корабль юнгой. Так Калинин и остался на корабле, дослужившись до матроса первой статьи… Кроме корабельного гамака он не знал ничего лучшего, поэтому скрипучие нары в маленькой каморке с таким же маленьким окошечком под потолком для него были просто подарком судьбы.
Петр же, напротив, при каждой возможности бывал дома. Он очень беспокоился о маме: полк отца отправили в поход, и она осталась совсем одна. Сын уговаривал ее перебраться к деду с бабушкой, но Клавдия Андреевна отказывалась, надеясь, что в скором времени вернется муж. После долгих споров и уговоров они решили, что пока Петр в городе, она будет жить в их доме, но, если ему придется отправиться куда-то, тогда мама уйдет к родителям.
Однажды Петр пришел домой с другом. Андрей очень понравился Клавдии Андреевне: такой веселый, умный и красивый молодой человек. Они быстро подружились, и Калинин стал частым гостем в доме Москвиных, а потом и вовсе переселился к ним из своей коморки, согласившись на предложение Клавдии Андреевны:
— Андрей, а вы живите у нас. Места хватит всем. Мне так будет спокойней. Да и кто вас там в вашей гвардии нормально покормит.
— Я не против, — не стал заставлять уговаривать себя Калинин, — а ты что скажешь, — он посмотрел на Петра.
— Я тоже не против, — отозвался Петр. Он давно уже думал об этом, но не знал, как начать разговор.
С тех пор при всякой возможности гвардейцы приходили домой, чтобы отдохнуть, переодеться в чистую одежду и относительно вкусно поесть. Вот и этим декабрьским вечером они шли домой после дежурства. На город опустился туман, а под ногами поскрипывал свежевыпавший снег. Настроение у парней было хорошее. Они рассуждали о семье.
— Я никогда не женюсь. Зачем мне эта обуза? Смотрю на женатых мужиков, и жалко их.
— Нет, Андрюха, я обязательно женюсь. Вот только найду свою Машеньку и женюсь на ней.
— Ох, ты! У него и Машенька есть! Ну-ка рассказывай.
— А что рассказывать. Она меня с поля вытащила волоком. Не одна, правда…
— Конечно, попробуй такого бугая вытащить волоком, — хохотнул Андрей.
— Конечно…  А потом она меня выхаживала…
— А потом ты втюрился по уши в медсестричку, — пошутил Калинин, но потом добавил уже серьезно, — повезло тебе, Петро;.
— Повезло… Только вот где она сейчас? Я адреса даже не спросил. На фронт писал ей, да там, сам знаешь, как: одно письмо дойдет, десять потеряется.
Друзья замолчали. Каждый задумался о своем: Андрей радовался за Петра и в то же время сочувствовал ему, а Петр вновь и вновь задавал неизвестно кому свой вопрос: «Где она?».  Проходя дворами, они услышали шорох и сдавленные вскрики. Опыт подсказывал, что это местная шпана кого-то грабила. Они замерли на несколько секунд, чтобы получше вглядеться в глубину двора, а потом внезапно для грабителей сделали молниеносный рывок.
Обычно Москвин не доставал оружия в подобных ситуациях, достаточно было кулаков. Редко кто сразу вставал после сокрушительного удара Петра: нужно было время, чтобы прийти в себя. Так произошло и в этот раз: двое упали от его увесистых ударов, а третий встретился с Андреем и тоже был повержен наземь. Привычными уже движениями парни вытаскивали из брюк грабителей ремни и ими же связывали их руки за спиной. Когда все было готово, они, наконец, взглянули на стоящую девушку. Она вся дрожала, но со страхом уже справилась. Это была Маша.
Девушка сразу узнала Петра. Столько раз ей пришлось менять бинты на его могучем теле, каждый день она думала о нем с тех пор, как им пришлось расстаться, постоянно молилась о том, чтобы никакая шальная пуля его не настигла… Она не могла не узнать своего Петю даже в туманных сумерках. Но обратился к ней не он, а Андрей:
— Барышня, вы в порядке? Не дело по ночам прогуливаться в одиночестве. А если бы мы не услышали и мимо прошли?
— Петя, ты меня не узнал? — не обращая внимания на матроса, проговорила Маша.
— Не может быть! Маша? — девушка утвердительно кивнула. — Мы только что про вас говорили! Петро;, ты чего стоишь как вкопанный? — удивлению Андрея не было предела. Он тряхнул друга за плечо.
Петр же действительно стоял ошеломленный такой неожиданной встречей. Много раз он представлял, как это произойдет, но никак не мог предположить, что именно так:
— Маша, ты? Ты как здесь?.. Маша… Да что я такое говорю? — он никак не мог совладать со своими эмоциями.
Маша сделала шаг к нему, и только тогда Петр просто сгреб ее своими огромными ручищами в охапку и прижал к себе.
— Ладно, я повел этих жуликов, а ты проводи барышню домой, — вернул друга на землю Андрей.
— Нельзя одному, ты же знаешь, — справился наконец с эмоциями Петр. — Вместе пойдем.
— Не, не, не… Друг наконец-то девушку встретил, а мы тут со шпаной мешать будем. Я справлюсь.
— Андрей, нет. Нельзя. Идем вместе.
— А может вы их отпустите? — вмешалась в разговор Маша.
— А что, давайте отпустим. У этих двоих от Петровых кулаков в головах шуметь еще долго будет. Правда они все равно пойдут сейчас в другую подворотню и кого-нибудь грабанут.
— Тогда пойдемте все вместе.
— А вы не забыли, что здесь я еще есть? Может меня спросите? — возмутился Москвин.
— Да пойдемте уже хоть со двора выйдем. Там может патруль поблизости есть.
Они помогли встать на ноги уже оклемавшимся грабителям и направились вон со двора. Там в скором времени они встретили патруль и передали им задержанных.
— Пойду я на завод ночевать.
— Зачем? Мама нас ждет. Иди домой.
— Согласен, Клавдия Андреевна волнуется. Ладно, пошел. До свидания, барышня, —матрос быстрой походкой направился в сторону дома, а Петр с Машей, наконец, остались вдвоем.

— 6 —
Андрей ликовал и искренне радовался за друга. Ему не знакомо было чувство семейного родства, но, находясь в доме Москвиных, он начал понимать, что такое настоящая семья, где есть забота, уважение, любовь. И как бы он ни хорохорился перед другом, однако в глубине души хотел и жениться, и детишек воспитывать… Еще в сиротском приюте старая ночная сиделка читала им перед сном Библию. Андрей почти ничего не помнил, да и не верил в Бога, но некоторые фразы остались в его памяти навсегда. Одна из таких фраз гласила: «Нехорошо быть человеку одному». Он часто думал: «Почему я с самого детства один? Кто мои родители? Кому я нужен?», — и не находил ответов, но все же надеялся, что эти слова относятся и к нему.
Петр же с Машей гуляли всю ночь по туманному городу. Казалось, что все замерло для них на эту ночь: остановились заводы, стихли бои, даже часы прекратили свой ход… Они говорили, говорили и говорили… Их не смущало то, что Петр стал большевиком, а Маша не принимала революцию. Они просто не касались этой темы. Да и разве влюбленным до политических баталий?!
Клавдия Андреевна не спала. Андрей пришел домой один, сказал, что Петр отправился по делам и скоро вернется, сам же уснул богатырским сном. А у беспокойной матери сон пропал вовсе: «Что за дела по ночам? Что-то скрывают они от меня». Всю ночь Клавдия Андреевна просидела на кухне, то и дело выглядывая в окно, всматриваясь в темноту. «От Степушки нет никаких вестей, теперь Петруша куда-то пропал. Господи, спаси и сохрани… Ну где вот он бродит? Господи, помоги…», — из глаз взволнованной матери текли слезы. «Когда же это все закончится, кода мир настанет и все будут дома? Господи, помилуй», — бормотала она.
Уже под утро Петр привел продрогшую Машу к себе домой. Когда дверь открылась, и они ввалились в дом, очумелые, продрогшие и счастливые, Клавдия Андреевна только охнула. Потом она вдруг схватила полотенце и побежала в комнату, где спал Андрей. Она начала будить его и охаживать этим полотенцем. Тот спросонья ничего не мог понять и только растерянно спрашивал:
— Да что случилось? Вы что?..
— «По делам»! Ты не мог сказать, что он с барышней? Я всю ночь покоя не могу себе найти, — измученная ночными переживаниями мать, обмякла, села на край кровати и расплакалась.
— Клавдия Андреевна, простите меня, дурака. Я подумал, что Петро; сам должен сказать.
— Ладно уж. Ты меня прости. Переволновалась я сильно.
— Мам, мы замерзли. Можно кипяточку, — раздался голос из гостиной.
— Ох, что ж я сижу! — спохватилась Клавдия Андреевна и выбежала к сыну и его гостье.
Маша стояла в растерянности, не зная, как ей поступить: то ли остаться, то ли сбежать. В доме было тепло, и ей совсем не хотелось на улицу. Она уже поняла, что Андрей просто не сказал ничего, и мама Пети волновалась всю ночь. Тем более ей было неловко из-за этого.
— Чего же ты барышню держишь в дверях. Раздевайтесь, подходите поближе к печке, грейтесь. Я сейчас кипяточку налью с травками.
Клавдия Андреевна помогла Маше снять шубку и сапожки, принесла ей теплые вязаные носки.
— Меня зовут Мария, — поклонилась в реверансе девушка.
— Меня Клавдия Андреевна, да вы присаживайтесь поближе к печке. Теперь наши реверансы не в моде… но, признаюсь, приятно видеть воспитанную барышню.
Когда первые волнения улеглись, и они, наконец, устроились за столом, Петр сказал:
— Мама, это она меня вытаскивала с поля и выхаживала.
Сердце матери замерло, она подошла к этой маленькой хрупкой девушке, встала перед ней на колени и начала целовать ей руки. Маша тоже спустилась на колени, обняла ее и смущенно бормотала:
— Клавдия Андреевна, ну зачем вы, не надо.
— Ой, девочка, ты еще не понимаешь, что для матери это значит. Всю жизнь буду тебе благодарна. Храни тебя Господь, милая.

— 7 —
У парней было еще время отдохнуть, и Клавдия Андреевна отправила сына спать:
— Иди спать, а о Маше я позабочусь.
— Иди, иди, никуда я не денусь, — добавила Маша.
После такой насыщенной ночи всем надо было успокоиться, и Петр не стал сопротивляться. В комнате его ждал Андрей, который после такого конфуза, даже не высунул носа из спальни. Да и понимал, что тут он совсем лишний был бы.
— Ну что там, Петро;, Клавдия Андреевна успокоилась?
— Успокоилась. Ну ты гусь — мог бы чего-нибудь придумать…
— Я все слышу. Спите давайте, — прервала их шепот Клавдия Андреевна. — Вроде взрослые мужики уже, а как мальчишки… Ничего не надо было придумывать, тогда всем было бы спокойней, — уже потихоньку проговорила она, все еще сидящей за столом, Маше: — Пойдем, я тебя тоже уложу спать.
— Я не хочу, можно я с вами побуду.
— Ну хорошо. Я пойду к Нюре, мы с ней сегодня собирались за продуктами сходить, а ты тогда похозяйничай здесь. Справишься?
— Да, справлюсь.
— А тебе домой не надо?
— Нет, — неожиданно резко ответила Маша, — никто меня там не ждет.
— Хорошо, хорошо, потом об этом поговорим. А родители твои кто? Я многих дворян в городе знаю.
— Моя маменька Екатерина Лукьяновна Палютина.
— Ох… Конечно, знаю. Так жалко ее. А папенька, стало быть, Егор Иванович.
Девушка насупилась и ничего не ответила. Клавдия Андреевна не стала настаивать, а лишь проговорила:
— Ну всему свое время. Я пошла, скоро вернусь, — и, быстро собравшись, вышла из дома.
 Маша до сих пор находилась в состоянии восторженного недоумения. Ей все еще не верилось, что так могло случиться: поздним вечером, при неприятных обстоятельствах, в каком-то грязном дворе… И вдруг перед ней стоит человек, о котором долгое время думала, которого жаждала увидеть… И вот эта встреча свершилась. Все закружилось так быстро — без долгих ухаживаний, посещений балов и театра, букетов роз и прочих светских условностей. Петр просто под утро сказал: «Пойдем ко мне, я тебя познакомлю с мамой». Маша даже не задумывалась и сразу же ответила: «Пойдем». И вот они здесь, в его доме, он в нескольких шагах в соседней комнате спит, а она моет посуду, протирает стол, подкладывает в печку дрова… Как-будто так было всегда…
Клавдия Андреевна действительно вернулась быстро. В руках у нее была большая сумка с продуктами.
— Мои родители живут здесь неподалеку, а Нюра — это горничная. У нее дар какой-то! Она всегда находит, где можно купить недорого продукты, еще поторгуется и цену собьет, — рассказывала женщина, выкладывая разную снедь, — по нынешним временам, большой дефицит: — Ребята приносят свои пайки;, но двух таких богатырей разве уговоришь этими пайка;ми. Вот и приходится искать что-то посытнее.
Она выкладывала на стол хлеб, яйца, сало, половину курицы, солонину… Маша такого обилия давно уже не видела. У нее все еще оставались запасы от наследства, но где купить такие продукты она не знала, поэтому смотрела на все это великолепие даже с какой-то завистью.
— Сейчас приготовим завтрак, да ребят надо будить, им скоро на службу. 

— 8 —
15 января 1918 года Совет народных комиссаров РСФСР во главе с Лениным издал декрет о создании Рабоче-крестьянской Красной армии. Это решение руководства республики стало важным шагом к установлению порядка в войсках, да и в стране в целом. Врагов у России было много, и обойтись плохо организованными и необученными добровольцами не представлялось возможным. Требовалась действующая армия с обучением, командованием, обмундированием и прочими армейскими атрибутами.
Для Москвина и Калинина этот декрет стал новой ступенью в их жизни, поскольку оба хотели служить в армии. Андрей сразу записался, Петр же не торопился. Ему надо было разобраться в отношениях с Машей. Он подал заявление на вступление в коммунистическую партию, она, напротив, была противницей революции и всего, что с ней связано. Эта дилемма терзала душу влюбленного парня. Раз за разом ему на память приходили слова старого священника, которые тот сказал отцу: «Отечество священно, ибо Сам Господь даровал его нам, и наш долг беречь его». Еще он сказал, что придется выбирать, а именно этого Петру и не хотелось делать.
Он так нуждался в совете отца, но его рядом не было, тогда Петр решил посоветоваться с мамой. Улучив момент, сын подсел к ней и заговорил:
— Мам, скажи, если бы отцу пришлось выбирать между тобой и служением Отечеству, он что выбрал бы?
— Он не выбирал бы. Отечество для него важней, — не задумываясь, ответила мать.
— Ты так уверенно говоришь…
— Сынок, я знаю твоего отца. Никогда в жизни решения по службе он не принимал с оглядкой на меня. Надеюсь, так всегда и будет. Я знаю, что Маша против революции. Не сердись на нее, но решить ты должен сам, не оглядываясь ни на кого. Тебе с этим жить.
— Я люблю ее.
— Когда мы дружили с твоим отцом, он мне сказал сразу, что жить мы будем отдельно от родителей, что у нас не будет прислуги и что служба у него на первом месте. Мне надо было решить — согласна я или нет. Уверяю тебя, я ни разу не пожалела о своем выборе. 
— Спасибо, мам, мне понятно.
— Давай я с ней поговорю. Она умная девушка, все поймет. Мне есть что сказать ей.
— Хорошо, спасибо тебе, — Петр обнял мать.
Через пару дней разговор состоялся. Маша стала частой гостьей в доме Москвиных. Ей нравилось общаться с Клавдией Андреевной, помогать по дому. Иногда они устраивали литературные чтения, рассуждали о творчестве классиков или просто наслаждались стихами Пушкина, Брюсова, или Чеховской «Чайкой» … Маша почувствовала давно забытое материнское тепло, исходящее от Клавдии Андреевной. С ней было светло и уютно.
Вот и в этот раз они беседовали о том о сем, пока дожидались со службы Петра и Андрея. В печке потрескивали дрова, а за окном, как это часто бывает в зимнем Петрограде, стелился туман.
— Машенька, давно хотела спросить у тебя: а почему ты не хочешь познакомить Петю со своим папа;, — совсем неожиданно спросила Клавдия Андреевна.
От этого вопроса Маша сразу нахмурилась и внутренне напряглась, как натянутая струна. Ей не хотелось говорить про своего отца, этого брюзжащего пьяницу и картежника, который думает только лишь о себе.
— Он мне не отец. Никогда не прощу его, — она буквально выдавила из себя ответ.
— Деточка! Разве так можно! — воскликнула Клавдия Андреевна.
— Вы просто ничего не знаете…
— Милая, послушай меня, пожалуйста. Я не хочу выспрашивать, что между вами произошло. Но скажу тебе такую очень важную вещь: ты должна почитать своих родителей, какими бы они ни были, хотя бы за то, что они тебя растили и лелеяли. Андрей, например, вообще не знал своих родителей. Его никогда не обнимала мама;, он не сидел на коленях у папа;, но до сих пор хочет узнать, каково это. Ты меня, конечно, не помнишь из детства, но я несколько раз видела, как нежно целовал тебя Егор Иванович, как носил на руках, как ты заливисто смеялась и тоже целовала его. Ведь это было.
Маша заплакала. Она вспомнила эти детские переживания, как ей было хорошо с «папусечкой», как она смеялась над его шутками, как они играли в догонялки, и он всегда поддавался ей… Все это и правда было… как в старом, уже забытом, сне.
— Деточка, еще тебе скажу. Любовь — это такое удивительное чувство. В городе все знали, что Егор Иванович постоянно проигрывался и что у него скверный характер. Но Екатерина Лукьяновна любила его до безумия и прощала ему все. И он ее любил не меньше. Поэты, писатели, философы много говорят о любви, но никто не может объяснить такие парадоксы. А ведь все просто — Бог есть любовь, и Он эту искру помещает в наши сердца. Быть может, Он специально и соединяет таких разных людей, чтобы было ясно, что любовь способна справиться со всем.
— А вы с вашим мужем тоже разные?
— Конечно, разные, — улыбнулась Клавдия Андреевна, — он сибирский медведь из крестьян, я дворянка, выпускница института благородных девиц. Он и не слышал ни о Чехове, ни о Достоевском, ни о Шуберте, да и теперь не особо ими интересуется, я жила всеми этими именами. Мы до сих пор разные. Но я полюбила его с первой же нашей встречи и готова за ним пойти хоть куда.
— Значит, вы за революцию? — этот вопрос терзал Машу. Ей непонятно было, как офицеры так легко перешли на сторону бунтарей.
— Да что ты! Нет, конечно. Все эти митинги, стрельба, война… Степа где-то шашкой машет, и я места себе не нахожу, ведь даже не знаю — жив он или нет… — голос Клавдии Андреевной дрогнул, но она справилась с подступившим волнением, — но он остался на Родине, чтобы служить Отечеству, а я за ним хоть куда. Поверь, для них это было очень непростое решение. У нас была возможность уехать во Францию, но я даже не представляю, как у моих медведей отобрать их тайгу. Для них это смерти подобно. А революция сама по себе. Я замуж выходила не за империю и не за революцию, а за Степана Федотовича. Он иголка, я нитка.
Клавдия Андреевна смолкла, она сказала все, что хотела. Маша смотрела куда-то в пол и тоже молчала. Ее лицо раскраснелось, из глаз все еще текли слезы. Разумом она все понимала, а как быть с душой, которая наотрез не соглашалась почитать отца, не соглашалась с хаосом, который разгорелся в городе, в стране, в жизни…
— Можно я напишу записку? — прервала наконец тягостное молчание Маша.
— Конечно, — Клавдия Андреевна достала из буфета чернила и бумагу.
Маша старательно вывела каждую букву в своей записке, высушила чернила, аккуратно свернула и подала Клавдии Андреевной:
— Передайте Пете, пожалуйста. Пойду я, не буду его ждать.
— Хорошо, милая. Жизнь очень непроста, но ты разберешься во всем, — она обняла девушку и крепко прижала к себе.

— 9 —
— Мама, что это? — Петр недоуменно подал записку Клавдии Андреевне.
Записка была короткой: «Мне надо побыть одной. Как смогу, приду сама. Маша».
— Оставь ее в покое. Маше надо разобраться самой с собой. Наберись терпения. Если любит, значит придет.
— Да что у вас случилось? Мы договорились, что встретимся здесь, а вместо этого какая-то странная записка.
— Так, присядь-ка, пожалуйста, и угомонись, — уже строго сказала мать. — Девушке надо собраться с мыслями. Если не хочешь ее потерять, то не мешай.
— Что делать-то?
— Служи свою службу, готовься к вступлению в партию… а сейчас займись дровами.
— Андрей уже занимается.
— Вот и ты иди.
Следующая неделя для Петра и Маши протянулась, как бесконечная вереница лет. Петр порывался сходить к своей возлюбленной, но все же решил послушаться совета мамы. К счастью, он действительно был загружен на службе. Андрей теперь перешел в РККА, и ему пришлось взять на обучение нового напарника. Кроме того, скоро должно было состояться собрание по приему в партию нескольких товарищей, в том числе и его самого. Одним словом, переживания от разлуки с Машей размывались в водовороте повседневных забот.
У Маши, напротив, не клеилось ничего. Она пыталась читать, ходила к подруге, прогуливалась по городу… По вечерам всматривалась в уже обрюзгшего отца и пыталась понять, за что его так сильно любила маменька. Потом она вытягивала из своей памяти детские воспоминания о том, как ей хорошо было с ним, и какие-то теплые чувства начинали отогревать ее душу. Но стоило ему что-то произнести, как эти воспоминания тут же улетучивались, словно пар от кипящей воды.
Каждый раз, проходя во флигель мимо своего дома, она встречала вечно пьяного революционера, который теперь жил в их доме. Он постоянно приставал к ней со словами: «Пойдем со мной, дворяночка, я из тебя буду делать рабочую бабу». Слава Богу, все обходилось только словами, но это вызывало в ней тошнотворное отвращение. Поэтому Маше трудно было соединить вместе этого пьяного и оборванного революционера с Петей или Андреем…
Так ползли, терзающие ее, дни и ночи, пока не наступил момент, когда она, уже совсем измученная мыслями и бессонницей, провалилась в чудный сон. Ей снился большой светлый луг, усыпанный разными цветами и травами. На небе светило яркое солнце, жужжали пчелы, летали бабочки…  А в конце луга стояла мама, совсем молодая и такая красивая. Маша хотела побежать к ней, обнять и все-все рассказать, но та вдруг сказала: «Нет, тебе ко мне еще рано. Иди к нему. Благословляю вас», — и показала рукой куда-то в сторону. Она повернула голову и увидела на другом конце луга Петра. Он стоял в военной форме с шашкой в руке и как будто собирался уходить.
Проснувшись рано утром, Маша знала, что ей надо сделать, поэтому быстро собралась и отправилась к Москвиным. «Ты иголка, я нитка, ты иголка, я нитка, ты иголка, я нитка…», — не переставала она повторять раз за разом. Ей очень хотелось успеть встретить своего возлюбленного до того, как он уйдет на службу. Под ногами хрустел снег, из подворотен выскакивали то кошки, то собаки, редкие прохожие спешили по своим делам… Девушка не замечала ничего вокруг себя, ей надо было успеть, и она успела. Петр уже вышел из ограды, когда Маша подбежала к их дому.
— Ты иголка, я нитка, — еле отдышавшись проговорила она, — куда ты, туда и я.
— Я в армию через неделю вступаю, и в скором времени отправляюсь в поход.
— Ну и что. Я тоже с тобой. Это мое единственное условие — всегда вместе.
— Что ты там будешь делать? Воевать?
— Я медсестра. Ты забыл?
— Давай вечером об этом поговорим.
— Нет. Решай здесь и сейчас, — твердо потребовала Маша.
— Я люблю тебя, и коль уж мы живем в такое время… — ему трудно было согласиться с таким условием, тем более так скоропалительно.
—  Ну, говори…
— Хорошо. Я согласен.
— Тогда вечером жду. Будешь знакомиться с моим отцом, — она хотела было повернуться и уйти, но уже не смогла, потому что в мгновение оказалась на руках у Петра.
— Отпусти, — прошептала она, прижимаясь как можно сильнее к своему любимому.
— Домой зайдешь? Мама волнуется.
— Нет. Приведешь меня сам уже в качестве невесты. Хоть время теперь такое, но должны же мы как-то соблюдать правила хорошего тона. Все отпускай меня.
Петр поставил Машу на землю, и она пошла, потом повернулась и сказала:
— Кстати, белое платье у меня приготовлено.
Время действительно было такое — стремительное и ошеломляющее, ломающее все старое и воздвигающее новые цели, традиции, законы… рождающее совершенно новых людей. Уже через три дня Петр и Мария стали мужем и женой. Свадьба проходила в тесном кругу — Егор Иванович и Клавдия Андреевна, Калинин Андрей и Самсонов Петр Михайлович с супругой. Перед тем как отправиться в ЗАГС, родители благословили молодых, а после регистрации все отправились в дом Москвиных. Уже через неделю Мария Егоровна Москвина была приписана к полковому госпиталю медсестрой, и в скором времени полк отправился в поход выбивать врагов революции из городов и деревень. По стране черным вороном летела Гражданская война.

Глава 3.
— 1 —
Гражданская война, пожалуй, самая ужасная своей силой на разрушение духовности и нравственности. Как и на любой войне, там свистят пули, рвутся снаряды, льется кровь, гибнут люди … кругом смерть и разруха. Но особая мерзость гражданской войны заключается в том, что это противоборство одного народа, когда все божеские и человеческие законы перестают действовать. Еще вчера человек встречался с соседями, здоровался, ходил по тем же улицам, что и они, покупал хлеб в одной с ними лавке… Но что-то произошло, и вчерашний приветливый сосед вдруг стал ненавистным врагом. И ладно бы сосед, но целые семьи разделяются и становятся непримиримыми противниками: сын против отца, брат против брата.
Сколько горя принесла России Гражданская война, ставшая результатом Октябрьской революции. Не было ни одного человека от мала до велика, кого бы она ни коснулась. Молодая власть Советов с огромной болью, кровью и великими жертвами отстаивала свое право на саму жизнь, жизнь в свободе от власти буржуазии, возведя на пьедестал власть трудового народа — рабочих и крестьян.
Российскую империю раздирали на части различного рода военные формирования — белое движение, эсеры, зеленые… кроме того, и на западе, и на востоке страны активно вторгались войска стран Антанты и блока «Центральные державы». Всему этому множеству противостояла молодая Красная Армия (РККА). Полуголодные, измотанные, но горящие своей целью, большевики шаг за шагом вытесняли и внутренних врагов, и интервентов. Время было одинаково жестоко ко всем — любое инакомыслие становилось приговором, и люди гибли сотнями, тысячами и сотнями тысяч повсеместно. Как говорится, лес рубят — щепки летят, и жизнь человеческая стоила дешевле даже этих щепок…
Спустя десятилетия, историки будут спорить о том, нужна ли была революция в России или нет. Одни будут прославлять Ленина и Красный Октябрь, другие проклинать. У каждого своя правда, но истина заключается в том, что в истории нет случайностей. Все в ней закономерно и последовательно. Дерево революции не выросло бы, если не были бы посеяны семена смуты, противления, жестокости власть имущих, нищеты простых людей и блеска светской публики. Одним словом, что посеет человек, то и пожнет.

— 2 —
Целый год Степана мотало по военным дорогам России, пока в ноябре 1919 года не оказался он в родных краях — на Алтае. Там буйствовали колчаковцы, и его в составе боевого отряда отправили на подмогу товарищам. Обстановка была сложная. Партизанские отряды, которые состояли в основном из крестьянства, успешно воевали против белых, но и с красными налаживали связь неохотно. Крестьяне считали, что большевики ущемляли их свободу и потому хотели автономию от Советской власти. Но так или иначе, группы товарищей постоянно направлялись в отряды партизан, чтобы проводить разъяснительную работу. Кто-то мог войти в доверие и оставался в отрядах, кого-то отправляли, как говорится, с миром подобру-поздорову, а кого и убивали. Ошибки в то время не прощались никому, а ошибки большевиков чаще всего оборачивались трагедией.
Красные готовились брать Барнаул, который были вынуждены оставить еще летом 1918 года. К партизанскому объединению во главе с Ефимом Мамонтовым подтягивались отряды красноармейцев и в самом городе работало большевистское подполье. Параллельно с тем группа красноармейцев направлялась в отряд Григория Рогова, который также готовился войти в Тогул. Там был узел трех направлений — на Барнаул, на Бийск и на Кузнецк и колчаковцы устроили в селе хорошо укрепленный гарнизон.
— Федотыч, ты же у нас из этих мест? — обратился к рядовому Москвину командир отряда. Он знал, про Степана если не все, то почти все и хотел, чтобы этот могучий и отзывчивый мужик побывал в родном селе. С того момента, как Москвин оказался в отряде после расформирования Семеновского полка, командир проникся уважением к нему. Бывший прапорщик ни разу не подвел, служил честно и с товарищами был в хороших отношениях. Себя в обиду не давал, но и сам ни с кем не конфликтовал. Попервости не мог Степан стрелять в противника — как-никак русские. Но однажды зашли они с боем в деревушку, а там на заборах бабы с детишками за крючья подвешены…  Снимал он их с крючьев, уливаясь слезами. С тех пор пропала у него жалость: «Нечто русские могут так? Нет. Изверги они», — говорил он всякий раз, утирая слезы, вспоминая это жуткое зрелище. Впрочем, еще не раз пришлось им снимать с крестов, заборов, деревьев истерзанных мужиков, баб и детишек…
— Так точно, товарищ командир.
— Я в Тогул собираю группу. Пойдешь?
— Пал Игнатич! Да как же не пойду, непременно пойду! — Степан от такой радости забыл и про устав, и про субординацию…
— Давно не был на родине?
— Да уж боле тридцати годов. И не знаю, как благодарить-то вас, Пал Игнатич…
Как только их отряд направился на Алтай, Степана не оставляла мысль, что надо выпроситься хоть на денек в Тогул, а тут такая удача — командир сам отправляет.
— Ну ты сильно-то не радуйся. Там еще белые, и выдавить их оттуда будет непросто. Говорят, что церковь в Тогуле большая.
— Так точно, товарищ командир, — справился с эмоциями Степан и заговорил по уставу, — Церковь большая, кирпичная.
— Вот и дело-то. Там они крепость устроили. Так что, непросто будет.
— Справимся.
— Ну коль ты местный, Федотыч, то и пойдешь старшим. Сам выбери еще четверых, и в ночь с проводником оправитесь. Народ там недоверчивый, поэтому в споры не вступать, воевать на совесть, не агитировать. Ваша задача — наблюдать и запоминать. Чем дышат люди, о чем говорят, какой настрой. Долго не задерживайтесь. В Тогул зайдете, три дня побудешь там и обратно. Если мы будем уже в Барнауле, то там найдешь нас. Если нет, то сюда и вернешься. Все понятно?
— Так точно, товарищ командир. Спасибо, Пал Игнатич…
— Бог вам в помощь, берегите себя. Все, иди собирай людей. Вечером отправляетесь.

— 3 —
Лунной ночью отряд на двух санных упряжках выдвинулся по зимнему тракту. Снег скрипел под полозьями, лошади фырчали и нехотя тянули свою ношу. Мороз пробирался до самой души. Степан ушел в свои мысли. У него было двойственное чувство: с одной стороны, сердце трепетало от предвкушения встречи со своими родными, с Тогулом; с другой стороны, было некое предчувствие чего-то нехорошего, даже ужасного. Понимал Степан, что отец с матушкой могли уже умереть. Не было среди крестьянства долгожителей. Изнуряющий труд в тайге, на поле, на крестьянском подворье не прибавлял здоровья. Но сестру надеялся он встретить, однако в душу закралась дурная мысль, что не доведется ему свидится со своими сородичами. И чем ближе они приближались к Тогулу, тем более тревожно было на сердце у Степана.
Дорога заняла трое суток. По большей части приходилось передвигаться ночью и ранним утром, чтобы не нарваться на белогвардейские караулы. Четкой границы, отделяющей белых от красных или партизан, не было. Они могли пройти через деревню, где располагались свои, а уже в соседней можно было нарваться на врагов. Проводник Петруха, молодой совсем парень, вел безошибочно — нигде не приходилось скрываться или отбиваться. Да и где зимой скроешься среди сугробов и тайги… Если уж довелось бы столкнуться с белыми, то боя не миновать, а там и к праотцам отправиться недолго… Но все обошлось благополучно, и на третьи сутки они прибыли в партизанский отряд.

— 4—
Отряд под командованием Григория Рогова был большой, около четырех тысяч штыков, но Григорий объединяться с Красной армией не собирался. Его устраивала анархия, поскольку власти над собой не признавал, однако сам искусно пользовался своим авторитетом в отряде, манипулируя людьми.
— Агитаторы прибыли, — Рогов недружелюбно всматривался в прибывших красноармейцев.
— Нет, Григорий Федорович, не агитаторы. В Тогул больно хочу попасть, — спокойно ответил Степан.
— Что так?
— Родом я оттуда.
— Да? И чьих будешь?
— Москвин я, Федотов сын.
— Москвин, Москвин, Москвин… Что-то не припомню я таких. А где жил?
— На буграх родительский дом стоит, почти с краю был тридцать годов назад.
— Хохлы что ль? С Малороссии?
— Да. Отец с матушкой сюда перебрались, а потом уж я народился да сестренка.
— Ну ладно. Располагайтесь. Скоро увидишься со своими родичами, коли жив останешься. Ранним утречком и пойдем, благословясь, — Рогов пошел в ближайшую избу, а Степан посмотрел на своих товарищей и тихо проговорил:
— Помните, ребятки, здесь не высовывайтесь с агитацией да спорами. Наша задача — наблюдать и запоминать.
— Дядька Степан, ты поосторожней с Роговым. Он крут бывает. Если что не по его, так и посечь может, — зашептал Петруха.
— Вот и держи язык за зубами. Лучше давай, веди нас, где отогреться можно.
Отряд стоял на окраине какой-то деревни то ли появившейся не так давно, то ли забытой Степаном за много лет. Повсюду сновали мужики. Одни грелись у костров, другие кормили лошадей, третьи чистили оружие. Кто сильно замерзал, поочередно отогревались в крайних избах. Туда и повел Петруха своих товарищей.

— 5 —
28 ноября 1919 года отряд Рогова Григория Федоровича, разделившись на несколько групп, начал наступление на Тогул. Белогвардейцы готовились к этому бою. Сопротивление было буквально на каждом шагу. Особенно ожесточенный бой шел на кладбище. Было ощущение, что стреляли из-под каждого могильного креста, то тут, то там взрывались гранаты, строчил пулемет. Имея количественный перевес, Рогов рассчитывал захватить село быстрой атакой, но маневр не удался. Колчаковцы отчаянно отбивались, и к концу дня часть белогвардейцев заперлась в церкви, остальные выжившие сдались в плен.
Время шло, выбить белогвардейцев из церкви винтовками и пулеметами было невозможно. Предстояла длительная осада. Тогда Рогов со своим ближайшим соратником Иваном Новоселовым отрядом в две тысячи человек направился в Кузнецк, а в Тогуле оставил батальон Максима Белокобыльцева для осады. Из Кузнецка же, для ускорения дела, решили доставить пушку. Село погрузилось в томительное ожидание. Из окрестных деревень в Тогул стали собираться крестьяне, чтобы вершить свой суд над пленными, но все ждали гонцов из Кузнецка.
Пока суд да дело, Степан отправился на свою улицу, о которой не переставал вспоминать все эти годы. Многое здесь изменилось, выросли новые дома, появились разные заведения… но было видно и то, что колчаковцы покуражились на этой земле вволю. Люди напуганы, многие подворья разрушены. Знал уже Степан, что не щадили белогвардейцы никого, и чем больше им приходилось отступать, тем ужаснее они зверствовали.
Вот и родная улица, а там, в самом конце, и отцовский дом … Сердце его готово было выскочить наружу, воздуха не хватало. «Здравствуй, батюшка. Здравствуй, матушка. Здравствуй, Марусенька», — повторял и повторял он: «Вы простите, что без подарков. Так уж судьба сложилась, что я с винтовкой пришел в родную землю». Его мысли перескакивали с одного на другое. Чем ближе подходил он к своей цели, тем становилось труднее сосредоточиться. В голове, словно птицы, пролетали воспоминания далекого детства.
Сибирская зима — совсем не такая, как Питерская. И мороз трескучий, и снег лежит выше городьбы, и дома под сугробами, словно стога сена. Красиво, как в сказке.
— Кудой идешь, мил человек, — услышал вдруг Степан откуда-то из-под забора.
— Да жил я тут… давно уже. Отец с матушкой да сестрой здесь оставались.
— Ох, ты! Не ошибся, стало быть, я. Степка! — от забора оторвался невысокого роста мужичонка.
— Да. Москвин я, Федотов сын. Ты-то кто? Дай разгляжу, — он всмотрелся в подошедшего к нему мужика. Из-под шапки виднелись рыжие кучерявые волосы, конопатый нос и хитрые глаза:
— Михей! Неужто ты? Совсем не изменился, только морда вон морщинистая, — Степан сгреб своего давнего дружка в охапку.
— Да раздавишь же, медведь.
— Слушай, давай я к своим дойду, а потом и до тебя приду.
— Ты енто… — замялся Михей, — Айда сначала ко мне, погутарим. С жинкой тя познакомлю да детишков покажу…
— Михей, не юли, говори, как есть, — Степан сразу вспомнил, как беспокойство, словно зубная боль, не оставляло его всю дорогу. Потом в бою уже не до того было. И вот сейчас опять оно навалилось, и уже понятно стало, что не впустую.
— Так енто… Тя как угнали в рекруты, а потома годов через три али четыре убили их всех и хату сожгли. Так что енто… нема у тя ни тятьки с мамкой, ни Маруси, ни хаты… Степ, айда в хату…
Степан стоял, как-будто превратился в соляной столб, только слезы текли по щекам этого могучего сибирского мужика. Он не мог даже пошевелиться. Михей с возгласом: «Ох, Ты, Господи!», — побежал в дом и тут же вернулся уже с женой. Они взяли его под руки и повели. Тот не сопротивлялся, а лишь всхлипывал и подвывал от горя.
В просторной горнице было тепло. Ребятня сидела на печи. Хозяева помогли гостю снять телогрейку и усадили к столу.
— Щас, Степа, отогреешься, поешь, енто Марина моя, там детишки три головы, да еще три уже сами живут, внуков нарожали, все наши… — Михей не знал, что и говорить, потому нес всякую околесицу.
— А душа-то отогреется ли, Михей?
— А ты поплачь, поплачь, полегчает… Глядишь, и душа потеплеет.
— А я чувствовал ведь, что беда здесь. Хоть бы кто письмо мне написал.
— Так енто… кудой писать-то? Дом сгорел. Ни адресу, ничово не осталося. Эх, судьбинушка…
Марина тем временем собрала на стол нехитрую еду — круглую картошку да солонину, урезок хлеба и бутыль самогона.
— Давай, Степа, за упомин твоих родителев с сестренкой.
Степан даже не сразу понял, посмотрел недоуменно на стол, немного подумал и только потом тихо сказал:
— Давай по одной. Больше не буду.
— Да я тожа не пивоха. Так тока, по случаю.
Налили, выпили, закусили. Помолчали.
— Спасибо вам за все. Пойду я.
— Кудой же ты пойдешь? Останься, переночуешь.
— А могилки-то хоть есть у них?
— Так енто… Я ж и хоронил. Тока одна у них на всех. Косточки собрали, а где чья, кто ж разберет. Вот все в одну могилку и сложили. Ты уж не обессудь.
— Да что ты, Михей, спасибо, хоть позаботился.
— Так енто… Не один я. Все мы тута и схоронили, и поплакали, и помянули…
— Пойду на могилку.
— Вот дурья башка! Кудой пойдешь? Ты ж даже не знашь где искать. Небось вчерась там прыгал по сугробам-то за иродами. Видал сколь там могилок-то под снегом попрятано. Да и темняется ужо. Переночуешь, а утречком я тя свожу.
— Твоя правда. Хлопцы мои устроенные. За ночь ничего не случится. Давай тогда еще по одной…

— 6 —
Просидели они почти всю ночь. Степан рассказывал свою жизнь, а Михей с Мариной — свою. Нелегкая она была у всех, но и хорошего было что вспомнить. Михей не соврал — пивохой не был, трудился, хозяйство держал, детишек растил, жену любил. Все у них в семье ладилось. А вот революция сбила с толку людей.
— Ты вот скажи, за каку власть нам идтить? Ну с белыми понятно. Они ироды. Рогов гутарит, что красным верить тожа нельзя. А ему можна?
— Я тебе так скажу, Михей. Ты, конечно, можешь хоть кому верить — тебе решать. А большевики победят. Меня священник благословил, чтобы я к ним перешел. Сказал: «Царь нас бросил, а Отечество — это народ наш». Я так думаю своим умом, дров они много, конечно, наломают, но правда за ними. И нам надо за этой правдой идти.
Уже под утро Марина уложила мужиков спать, да и сама прикорнула. А утром подались Степан с Михеем на кладбище. Шли молча. У каждого была своя тяжесть на сердце. Михей схоронил родителей, брата, двоих детей своих.
— Ты лопатку-то зачем взял? — прервал тягостное молчание Степан.
— Так енто… Сугробы-то лапами своими будешь разгребать?
— Да там так утоптали, что и разгребать нечего.
Могилу нашли быстро. Михей немного расчистил холмик. Постояли тихо, помолились. Потом Степан встал на колени, дрожащей рукой перекрестился и снял с шеи мешочек с землей:
— Неласкова ты ко мне, земля тогульская. Нет у меня здесь больше корней. Я сам стал корнем в другом месте, — он хотел высыпать землю из мешочка, но Михей его остановил.
— Погодь, вот твои корни. Ты без них никак. А у сына твово корни тама. Не делай ентого, Степан. Пожалеешь потома, да поздно будет.
— Твоя правда, — немного подумав, ответил Степан. — Совсем я одурел чего-то…
— Не одурел. Горе затуманило. Мы часто тя вспоминаем. Так что есть твой корень здеся. Вот тута, под холмиком да в нас. Ты, как по улице шел, я тя сразу признал, уж больно ты на тятьку свово похож. Вот и думай — есть тута твои корни али нет.
Они еще немного походили по кладбищу, навестили родителей Михея и пошли на выход.
— Ладно, Михей. Пора, наверное, прощаться. Мне надо к своим солдатикам идти. Спасибо тебе за все. Уже вряд ли увидимся.
— Так ты пушку ждать не будешь? По моим подсчетам через день привезут ее.
— Как же не буду? Буду. Выбьем белых, тогда уж отправимся в Барнаул. Там наш отряд.
— Ну тогда свидимся еще, — Михей махнул рукой и отправился домой, а Степан пошел к церкви.

— 7 —
Михей не ошибся — пушку привезли через день. Однако стрелять из нее не пришлось. Колчаковцы, понимая, что сопротивляться бессмысленно, начали сдаваться. Насильно мобилизованных крестьян отпускали, а офицеров, добровольцев и священство было решено судить прямо тут же.
Тогул к этому времени уже походил на кипящее море. Крестьяне жаждали расправы. Собрали митинг. И партизаны, и простой люд согласились, что никакого другого решения не может быть, как только сжечь извергов заживо. Стали подвозить солому.
Этот день Степан запомнил на всю жизнь. Искаженные ненавистью лица, крики: «Жги их», испуганные и истерзанные белогвардейцы… кто просил пощады, кто молился, кто просто орал, а кто стойко принимал свою кончину. Но больше всего навели на Степана ужаса ребятишки. Они деловито, даже с азартом подтаскивали солому к адскому костру, где извивались от невыносимых мук человеческие тела. Крестьяне, изнуренные страхом войны, мстили за своих мужей, жен, детей, и месть их была очень жестокой. В воздухе стояла вонь паленой шерсти, сгоревшего мяса и кипящей крови, толпа улюлюкала в эйфории, словно какой-то демон ослепил умы людей жаждой расправы.
Когда все закончилось, многие стали приходить в себя и, словно спохватившись, начали расходиться. Они, опьянев от вина мести, выплеснули всю боль души и ненависть, но теперь к ним начало приходить тяжелое похмелье осознания этого безумства. Нет, колчаковских псов никто не пожалел, однако кто-то про себя подумал: «Лучше бы просто повесили или расстреляли».
Степан в оцепенении смотрел на замершие обгоревшие тела. Тихо подошел Михей и вздохнул:
— Э-эх…
— Что, доволен? Нравится?
— Не томи, Степа. И без того тошно.
— Нельзя ж так. Они ведь тоже русские, хоть и поганцы.
— А мы для них русские, Степа? — тут же взвился Михей. — Ты здеся не был и не видел, чого они вытворяли.
— По всей Руси нынче так, Михей. А все одно — нельзя нам зверями быть. Иначе чем же мы от них отличаемся?
— Так енто. Чого ж прикажешь? Пожалеть их чоли?
— Нет. Но не живьем же в костер.
— У меня племяш в Уксунае был. Жинка на сносях, детишков двое… енти изверги пожалели их? В сарай загнали, ворота подперли и красного петуха пустили. Я теперича всю жизню буду помнить, как они истошно орали…  А ты говоришь: «Нельзя» …
— Прости, Михей. Может, ты и прав. Прощай, — Степан повернулся спиной к своему старинному другу и пошел прочь. Михей тихо пробормотал: «Да все я понимаю, Степа. Все мы озверели от ентой войны. И ты прощай», — и тоже отправился вон от этой смердящей кучи трупов, у которой уже закружилась стая собак.
Уезжал Степан с тяжелыми думами: «Никого у меня здесь не осталось. Даже память добрую сожгли на этом костре». Ошибался бывший поручик — постепенно вернулась к нему добрая память о своей земле, о реке, о тайге, о Михее и его жене Марине. Когда война закончилась, он побывал еще раз в Тогуле, уже с Клавой. «С родителями я тебя не смог познакомить, тогда с другом своим познакомлю. Собирайся. Поедем в Сибирь. Попрощаться надо со своей землицей», — сказал он однажды жене, и она начала готовиться к поездке. Но это уже было потом, а сейчас Степан отправлялся со своими товарищами обратно в отряд, чтобы и дальше гнать врагов из страны.

— 8 —
Калинин Андрей скакал верхом по степям Украины. Так сложилось, что потребовался он в кавалерии, а не на флоте. Впрочем, Андрей не огорчался по этому поводу. «Хоть где, лишь бы польза революции была», — решил он для себя и стал учиться сидеть в седле.
Петр и Мария Москвины тем временем мотались между Москвой и Петроградом. Петр командовал отрядом и преуспевал в ратном деле. Маша сопровождала его повсюду. Медсестры, как известно, на войне нужны всегда, поэтому без дела ей не приходилось оставаться.
Они обретали новых друзей и тут же теряли их в ожесточенных боях. На смену погибшим товарищам приходили другие. Не сразу и с осторожностью крестьянство вливалось в революционное движение. Но все больше и больше повсеместно народ вставал под знамена Советов. Люди поверили большевикам и увидели для себя новое будущее — без рабства, бедности и унижения.
Да, эта история писалась кровавыми чернилами и в адском горниле войны, но твердая уверенность в своей правоте придавала сил изнуренным боями, голодом, болезнями людям каждый раз вставать в строй, чтобы снова и снова бить врага и освобождать свою землю от всей этой нечисти.
Степан Федотович Москвин вернулся домой после тяжелого ранения в 1921 году и больше не воевал. Однако оставлять службу он не захотел, и его оставили курьером при штабе. Петр с Машей и Андрей вернулись в Питер уже после войны в 1923 году. Маша родила сына Николая, а Петр поступил в высшее военное училище. Семья была в сборе, и Клавдия Андреевна, наконец-то облегченно вздохнула.
Андрею очень уж поглянулась Украина, и он подал рапорт, чтобы его оставили в расположении Донецкой воинской части. Так что, после отпуска Калинин отправился на постоянное место службы. Там он женился на чудесной девушке Серафиме, и тогда получил ответ на свой вопрос: «Кому я нужен на этом свете?». Постепенно эта земля стала для него такой же родной, как и Северная столица.
Мало-помалу страна начала восстанавливаться после тяжелых потрясений. Молодая Советская власть доказала всему миру способность отстаивать свои идеи, и миру пришлось с этим считаться.