Связь времен. Часть 2

Глава 1.
— 1 —
Николай сидел в окопе под блокадным Ленинградом. Эта ужасная, необычайно морозная зима, кажется, выморозила из него все, что было возможно. Но осознание того, что людям в городе еще хуже, придавало ему сил. Там, отказавшись от эвакуации, остались бабушка и Нюра. Сколько ни уговаривал он их отправиться подальше от Ленинграда, но они наотрез отказались. Бабушка сказала: «Умирать буду в своем городе. Если Господь смилуется, то и здесь сохранит. Ну а коль судьба умереть, то лежать хочу только в родной земле рядом со Степушкой». А Нюра и подавно от бабушки уехать куда-то не желала: «Бог с тобой, на кого ж я барышню-то оставлю».
Так, не поддавшись на уговоры, Клавдия Андреевна осталась в родительском доме, в который она перебралась в скором времени после революции. Родители ее умерли один за другим в 1919 году, и они с горничной Нюрой остались вдвоем. Нюра была настолько любима в семье, что стала совсем родной. Так она и прожила у Москвиных до самого конца своих дней и умерла вместе со своей «барышней» голодной и холодной смертью в блокадном Ленинграде. Позже, когда Николай пришел на трехсуточную побывку домой, то так и нашел их застывших на одной кровати в обнимку. Это будет в конце января 1942 года, а сейчас в декабре 1941 он сидел в окопе, вспоминая теплые светлые дни своего детства.
Николай находился в состоянии полудремы, или, точнее в состоянии оцепенения. Была передышка между боями, и каждый старался в такие передышки хоть как-то отдохнуть. Ему приходилось прятать озябшие ладони под телогрейку, но они уже не отогревались. Для музыканта это было подобно смерти. Он понимал, что обморожения и воспаление суставов губят его пальцы для игры на обожаемой виолончели, да и вообще на любом инструменте. Однако у него не было никакого сомнения в правильности своего решения — отказаться от брони и отправиться в окоп.

— 2 —
Родился Николай совсем не таким, какими были его дед и отец. Он часто болел, плохо рос и не походил на своих предков, былинных богатырей. Видимо сказалась военно-полевая жизнь на здоровье мамы, потому что беременность у нее проходила очень тяжело и были опасения, выносит ли она ребенка и сможет ли вообще родить его. Но характер Марии был несгибаем. Сколько раз ей приходилось вытаскивать с поля боя под пулеметным огнем и сквозь взрывы пушечных снарядов на себе раненых бойцов, сначала в Первую мировую, а потом и в Гражданскую войну. Одному Богу известно, где брала силы эта девчушка, когда, закусив до крови губу, она тащила очередного недвижимого и истекающего кровью солдата. Вот и во время беременности она находила силы, чтобы вынашивать ребенка от своего любимого Пети.
И она родила. Сама долго не могла встать с постели. Нюра не отходила от роженицы и младенца ни днем, ни ночью — выхаживала и Машу, и Коленьку. Эта сердобольная женщина выплеснула на них весь свой неизрасходованный материнский потенциал, мало по малу вынянчила их, и они начали крепчать.
Коля был похож на маму: такой же утонченный, невысокого роста, узкоплечий и с длинными тонкими пальцами. Отца немного огорчало, что сын не похож на него, но это не мешало ему любить своего ребенка. При любой возможности, которой у военного человека не так много, он играл с Колей, рассказывал множество солдатских и семейных историй. Так незатейливо, как бы между делом, прививались мальчику уважение к старшим, любовь к Родине, к своему народу… И не то, чтобы Петр делал это умышленно. Нет. Просто он передавал своему сыну все, что имел в своем сердце и происходило это само собой.

— 3 —
С самого раннего детства Коля очень любил музыку, причем любую, будь то классика, народная музыка или эстрадная. Он мог часами слушать граммофон или радио. Очень уж нравилось ему вникать в витиеватое переплетение звуков, аккордов, тональностей… Он еще не знал, как все это называется, но где-то в подсознании удивительным образом различал. В то время, когда друзья играли в футбол или волейбол, гоняли на единственном во всей округе велосипеде или выбивали «пекаря», Коля погружался в волшебный мир звуков.
Первой заговорила о том, что у внука есть способность к музыке, бабушка. Коле казалось, что в доме главная была именно она, потому что даже дед Степан прислушивался к ней, и часто делал так, как говорила бабуля. Домочадцы и в этот раз не стали спорить. Хоть Петр и мечтал, чтобы сын продолжил военную династию Москвиных, но понимал, что армейская стезя ему не годится, слишком уж слаб для этого здоровьем. Поэтому, недолго думая, дал согласие, и бабушка повела внука к своей давней, еще с института благородных девиц, подруге. Та преподавала в музыкальном училище и согласилась посмотреть юное дарование. Какое же было у неё удивление, когда выяснилось, что у мальчика идеальный музыкальный слух и огромное желание изучать музыкальную науку под названием сольфеджио. Так Коля стал учащимся музыкальной школы, а затем и училища.
Ему прочили большую карьеру музыканта. Что он унаследовал от своих предков, так это волевой характер. Не только военным, но и музыкантам нужно и упорство, и целеустремленность, чтобы добиться успехов в музицировании. И Николай шаг за шагом добивался этих успехов, постепенно становясь виртуозом. Виолончель в его руках то плакала слезами вдовы, потерявшей мужа, а то весело пела залихватские песни гусар, то стонала от боли, а то ликовала от счастья… Он и сам, словно становился одним целым со своим инструментом, и было непонятно — его это эмоции или виолончели. Случались моменты, когда наваливалась хандра и хотелось все бросить, однако он снова брал себя в руки и начинал играть, играть и играть гаммы и композиции, струнами до крови разбивая пальцы.

— 4 —
Но вот началась война. Гитлер поднимал голову, подминал под себя одну за другой страны Европы. Подписанный в 1939 году договор с Германией о ненападении вселял слабую надежду, что СССР в войну не вступит, но в воздухе витали иные настроения, которые никто не озвучивал открыто, а лишь тайно обсуждали на всех уровнях. И война пришла. Подло, ранним утром, без предупреждения и сантиментов. Фашисты шли и шли — Белоруссия, Украина… вот уже и Москва с Ленинградом! Казалось нет никакой возможности остановить эту черную орду, неумолимо ползущую, словно лавина, по земле русской, снося все на своем пути. Стонали города и села, стонала вся земля.
Отец Николая с первых дней был на защите Москвы. Мама же моталась вдоль линии фронта на санитарном поезде. Сквозь взрывы и обстрелы «мессеров», сквозь стоны и крики раненых, сквозь кровь, ампутированные руки и ноги, через саму смерть, она вместе с санитарным отрядом вывозила, вывозила и вывозила раненых бойцов с передовой в тыл, чтобы штопать их, латать… а кого-то и хоронить.
Николая же определили в группу артистов, в задачу которых входило поддерживать боевой дух солдат. Ансамбль жил, что называется, на колесах. Они выступали в госпиталях, часто отправлялись и непосредственно на линию фронта, которая, увы, стремительно двигалась на восток. Николай старался. Ему очень хотелось хоть как-то облегчить страдания, истерзанных жестокими боями, солдат. Его виолончель, сама несколько раз раненая и изрядно пошарпанная, с оборванной местами канителью на струнах, уже потеряла свое благородное звучание, и, казалось, не пела, а стонала вместе со всей страной. Бойцы с благодарностью принимали все, что представляли им артисты. В этом ужасе никто и не замечал, что инструмент звучит не своим естественным звуком. Да многие просто и не знали, каким он должен быть. Но Николай мог даже в таких условиях вытягивать всю душу и из себя, и из виолончели, и из слушателей… и тогда слушатели начинали плакать…
И все же Николаю не давало покоя то обстоятельство, что его не отпускают на фронт. С самого первого дня он подавал заявление в военкомат, а ему говорили коротко: «Броня, свободен». Но кровь предков звала и звала его в бой. Для него было делом чести заменить в строю своего деда, поручика царской армии и красноармейца Москвина Степана Федотовича. Внук был уверен, что если бы дед был жив, то не смог бы отсиживаться в тылу, несмотря на свой возраст.
Николай хорошо помнил деда. Умер он в 1933 году. Для десятилетнего подростка было странным видеть недвижимым своего деда-богатыря. Николаю тогда казалось, что никакая хворь не могла его одолеть. Однако война не миловала никого, даже таких, казалось, могучих исполинов, как дед Степан и отец Петр. Никогда в своей жизни Николай не видел людей более крепких, чем его предки. Но походная военная жизнь и ранения да тяжелые послевоенные невзгоды мало по малу подтачивали здоровье Степана Федотовича. Однажды утром он не проснулся. Николаю казалось, что дед спит, и даже немного улыбается во сне.
Дед Степан для Николая, как и для отца, всегда был непререкаемым авторитетом. О войне он не любил рассказывать, и на все расспросы внука отвечал очень скупо. Деда всегда терзало то, что ему пришлось воевать со своими по крови — с русскими. Но было событие в его военной биографии, о котором он не говорил вообще ничего. Это 1919 год, когда ему пришлось участвовать в боях с колчаковцами на Алтае. Единственной, кто знала всю эту историю, была баба Клава, она и рассказала её всем уже после смерти деда, когда Николаю было семнадцать лет.

— 5 —
Раз за разом Николай писал прошение на фронт. Ему не надо было даже проходить курс молодого бойца. Однажды отец сказал: «Сын, ты должен уметь защищать свой дом и свой народ». Тогда он рассказал ему о том наказе, который дал деду отец Михаил, а тот передал этот наказ Петру. С тех пор отец стал регулярно обучать сына военному ремеслу: как обращаться с винтовкой, с револьвером, с гранатой, объяснял ему тактику и стратегию… Конечно, не в том объеме, как если бы Николай учился в военном училище, но самые основы, все же, преподал. Однажды Николай спросил: «Пап, зачем мне это? Ведь войны уже больше не будет». Но Петр ответил: «Сегодня нет войны, завтра может начаться, и мы должны быть готовы к ней». И теперь Николай считал своим долгом встать в один строй со своим отцом на защиту родной земли. Для него это не было чем-то неестественным. Все воспитание в семье Москвиных было пропитано патриотизмом, кроме того, Николай был идейным комсомольцем и активистом. Одним словом, убеждать его не надо было. Единственное, что подводило Николая — не самое лучшее здоровье, но это обстоятельство не мешало его решимости.
В сентябре сорок первого, когда фашисты взяли Ленинград в кольцо, в военкомате, наконец-то, приняли его прошение и оправили в ополчение. Бабушка, несмотря на ком, подступивший к горлу, благословила внука, и они с Нюрой собрали ему вещмешок. Все молчали. Клавдия Андреевна понимала, что остановить Николеньку она не сможет. Внук только здоровьем пошел не в отца, но характер у него был такой же твердый, как у родителей, прошедших две войны. Она гордилась своим единственным внуком.

Глава 2.
— 1 —
С тяжелыми мыслями капитан Свиридов пробирался по окопам, осматривая свое подразделение, созданное из ополченцев. Еще пару дней назад люди строили противотанковые заграждения, копали рвы и окопы. Теперь они же обживали эти самые окопы, сменив лопаты и кирки на винтовки. Времени не было, фашисты шли лавиной, а за спиной, всего в шестнадцати километрах, стоял легендарный Путиловский, ныне Кировский завод. Как в гражданскую войну путиловцы создавали отряды красногвардейцев, так и сейчас, когда враг стоял практически на пороге города, часть рабочих пошли в ополчение, а оставшиеся встали на свои рабочие места и вели свое сражение у станков за себя и за ушедших товарищей.
Капитан понимал, что скорее всего из этих отважных людей, если кто и останется в живых, то единицы. С той стороны на них надвигалась хорошо подготовленная армия с танками, пушками, самолетами… И она, как взбесившаяся свора, лезла, лезла и лезла. Здесь же даже винтовок не хватает на всех, что там говорить обо всем остальном. Да и какие бойцы из ополченцев. Герои — да, патриоты — да. Но этого недостаточно, чтобы выжить на войне. Конечно, были среди рабочих те, кто прошел Гражданскую, но их было недостаточно. Да и война теперь другая.
«А вон тот, мне кажется, даже и не из заводских. Слишком хлипкий для рабочего», — Свиридов бросил взгляд на худощавого паренька, который, к удивлению капитана, сосредоточенно со знанием дела чистил ствол винтовки.
— Как зовут, — обратился Свиридов к нему.
— Москвин Николай Петрович, товарищ капитан, — еще больше удивил капитана молодой ополченец, вытянувшийся перед ним по стойке смирно.
— Ох ты, какой вояка, — не удержал улыбки капитан. Фамилия Москвин ему была знакома. В их полку служил майор Москвин. С начала войны его откомандировали в Москву. Теперь он там под командованием Жукова служил.
— А майор Москвин тебе не родственник случайно? — поинтересовался Свиридов.
— Так точно, товарищ капитан. Это мой отец.
— Вон оно что. Тогда понятно, откуда ты такой шустрый, Николай Петрович, — он протянул Николаю руку. «А хватка у него крепкая, хоть с виду и хиленький», — снова удивился капитан.
— Чем занимался в мирное время?
— Музыкант, виолончелист, — вздохнул Николай.
— Да уж, не та тебе теперь виолончель досталась, парень…
Свиридову вдруг стало нестерпимо жалко, такого далекого от войны, парнишку. Голос его неожиданно дрогнул, и он нервно закурил.
— Да ты садись, не стой. Вижу, хорошо управляешься с винтовкой. Отец научил?
— Да. И с наганом управлюсь, и с гранатой тоже.
— Это хорошо. Значит так, виолончелист Николай Петрович, поручаю тебе обучить всех, кто рядом с тобой пользоваться винтовкой и гранатой. Многие не умеют. Давай, действуй, сынок, — Свиридов похлопал Николая по плечу.
— Хорошо, — уже не по-военному отозвался Николай.

— 2 —
Капитан пошел дальше осматривать ополченцев. «Совсем еще мальчишка, играть бы ему и играть на своей виолончели… Что ж это за несправедливость-то такая! Господи, коль Ты есть, где Ты? За что ж нам это все?», — негодовал Иван Семенович Свиридов.
Еще в двадцатом году, пока он мотался по дорогам войны, его семью расстреляли белогвардейцы: жену, дочь, сынишку-грудничка, да старушку мать. Жили они в пригороде Ставрополя. Беляки отступали и уходя, зверствовали от бессилия. Расправлялись с каждым, кто вызывал хоть малейшее подозрение. Никого не жалели. На сынишку и пули не стали тратить — просто об камень головой… Так он и остался одиноким. Вроде бы и встречались Ивану хорошие женщины, которые ему симпатизировали, но не мог он забыть свою Олену, никого не мог представить на ее месте. Вот и воевал Свиридов всю жизнь за себя, за Олену, за детей, за матушку, хотя с детства мечтал землю пахать да хлеб ро;стить.
Он знал, точнее, чувствовал, что эту войну не переживет. Да и не стремился. Тогда, в двадцатом, потерял Иван вкус к жизни, словно душу из него вынули и оставили только лютую ненависть. К врагу не имел он ни капли жалости, особенно к предателям, коих вокруг было множество. Именно предатели выдали его семью белякам, поэтому ничего другого в отношении них капитан не мог чувствовать. Порой даже доходило и до самосуда, но не приносило это ему никакого облегчения, разве что на короткий миг, а потом ненависть как-будто еще сильнее начинала его терзать, словно питалась она ивановскими расправами.
В 1939 году перевели Свиридова на службу в Ленинград. Там, уже перед самой войной, встретил он однажды странного старика. Искал этот старик адрес, да и обратился к проходящему мимо капитану. Иван объяснил тому, как добраться до нужного места и собирался было идти дальше, но старик остановил его и, посмотрев прямо в глаза, словно в самую глубину души, так, что у Ивана мурашки по спине побежали, сказал: «Вижу, сынок, мучаешься ты, страдаешь. А ты прости. Господь по сей день прощает и нам велит. На-ка вот, возьми», — и он снял с себя и вложил оторопевшему Ивану в руку крестик, перекрестил его и ушел. Свиридов так и стоял, глядя уходящему старику вслед, словно завороженный, пока пробегающая мимо ребятня не толкнула его.
Много раз от старых людей слышал Иван, что, дескать, так ангелы ходят по земле и помогают страждущим. Сам он не верил в Бога, особенно после того, как потерял семью, и любой разговор о вере пресекал сразу же. Его аргумент всегда был один и тот же: «Если Бог есть, то как Он мог такое допустить? Так что, не надо мне этих поповских баек». Однако, после встречи со стариком, что-то изменилось в его отношении к вере. Нет, он не простил убийц его семьи, не надел на шею крестик… Но, тем не менее, всегда носил его с собой в кармане гимнастерки. «Может я чего-то и не понимаю», — рассуждал он, когда вспоминал встречу со стариком.
Смерти он не боялся, но и не искал ее. Служил честно, уважал товарищей, берег подчиненных и никогда не прятался в бою за их спинами. За то и его, в свою очередь, тоже уважали. Но чувствовал капитан, что скоро простится он с этой жизнью. И, встретившись с этим мальчишкой музыкантом, вдруг, впервые за долгие, годы захотел жить. Что-то надломилось в нем, и он понял, что ненависть, преследующая его вот уже двадцать с лишним лет, и есть его смерть. И тогда в голове прозвучал вопрос: «А как мне простить-то?». Он остановился, достал из кармана крестик, всмотрелся в него. И вдруг в памяти всплыло лицо старика, будто в явь. Иван от неожиданности тряхнул головой: «Ладно, потом разберемся. Сейчас бы с фрицем разобраться…», — подумал он и отправился дальше.

— 3 —
Немцы стягивали кольцо вокруг северной столицы. Но, где бы они не пытались прорвать оборону, ничего не выходило. Ленинградцы стояли стеной за свой город. Цена была велика, ох как велика! Но сдавать Ленинград никто не собирался.
В городе появились странные НКВДешники. Они не участвовали в боях и не принимали участия в поимке мародеров и бандитов, коих развелось как мух. Это были диверсионные группы, которые готовили город на самый крайний случай — если придется все-таки его оставлять. Их задачей было заминировать все важные объекты и взорвать их в нужный момент, чтобы врагу не досталось ничего, кроме руин. Каждый из них понимал, что, с большей вероятностью, он останется здесь и погибнет. Но никто не струсил и не отказался.
Однако настрой людей был совсем другим. Никто даже в мыслях не допускал, что в Ленинград войдут фашисты. Так же считал и капитан Свиридов. Он видел нестройные ряды ополченцев, понимал, что это не военные люди… Но было нечто большее, чем военные знания и выправка — это несокрушимый дух людей. Даже этот мальчишка музыкант, Коля Москвин… Было в его глазах что-то такое, что вселяло уверенность — враг не сможет победить ни в этом городе, ни в этой войне.
Мысль о Николае никак не оставляла капитана. Что же он в нем увидел, в этом худощавом пареньке? Наивность? Нет. Самоуверенность? Тоже нет. Не было в нем ни страха, ни паники. Он, словно бывалый солдат, надраивал ствол винтовки… и веяло от него таким покоем, миром, какого Иван не переживал уже давным-давно, с тех пор, как был он с Оленой, с детьми… Свиридов вдруг вспомнил: да, таким покоем веяло от Олены. В любой ситуации она была способна успокоить его.
В юности Свиридов славился во всей округе заядлым драчуном. Загорался, как порох и всегда дрался до конца, никогда не сдавался, даже если приходилось противостоять одному против гурьбы. Мало кто рисковал выходить с ним один на один, очень уж резкий он был, словно до звона сжатая пружина. Его удар сбивал с ног даже самых здоровых парней. Если уж заводился Иван, значит драки не миновать. И только красавица Олена могла усмирить его буйный, как у молодого жеребца, нрав. Она подходила к нему, гладила по щеке, приговаривая: «Ванечка, пойдем погуляем, ну их всех», — и тот смиренно шел за своей Оленой, словно и не было только что никакой стычки. И так ему было спокойно всегда с любимой девушкой…
Вот этот самый покой, забытый уже за долгие годы, наполненные ненавистью, и почувствовал капитан в Николае. Ему опять вспомнился старик, и что-то снова ёкнуло в груди: «А ведь нет у него ненависти и у старика не было её…  А как прощать врагов? Вон они как прут, скольких наших людей уже погубили. Нет, нельзя их прощать», — словно поставил точку своим размышлениям Свиридов. Да и не было времени размышлять: уже летели первые снаряды.

— 4 —
А потом был первый бой. Точнее, первый бой для ополченцев. Немцы обрушивали на город сотни, тысячи, сотни тысяч снарядов. Земля содрогалась, все вокруг превращалось в адское месиво из земли, железа, кирпича… мяса, костей и крови. Кажется, весь ад восстал на битву с людьми, отважно защищавшими свой город… Сколько длился артобстрел, трудно сказать. Но когда он прекратился, на какое-то мгновение наступила гробовая тишина, а потом… потом крики раненых, которые были еще страшней, чем рев от взрывов.
Хоть и обустраивали окопы по всем правилам, с нишами, блиндажами, навесами, но не все успели вовремя укрыться. Медсестры сновали по окопам, перевязывая раненых. Свиридов бегал и тормошил уцелевших: кого тряс, кого поднимал. Он знал, сейчас пойдут танки, а за ними поползет саранча. И надо быть готовыми. Люди начали вставать.
— Приготовиться к бою, — что есть мочи орал капитан. Свиридов понимал, что все оглушены шквалом артиллерии, и слышали его, словно через воду. Поэтому приходилось орать, надрывая связки.
Николай переждал обстрел в своей нише, не очень удобной, но спасшей ему и сейчас, и в дальнейшем жизнь еще не раз. Он вспомнил слова отца: «Запомни, сын, чем глубже солдат копает, тем дольше живет». Тогда ему было непонятно, зачем отец заставляет его копать окоп, делать подкоп, обустраивать ниши… Но спорить с отцом не стал, да и бесполезно это было, и потому копал старательно.
Сказать, что он был напуган — это ничего не сказать. Такого ужаса он не испытывал в своей жизни ни разу. И самое страшное было даже не приближение смерти, а то, что ни сделать, ни отменить, ни сбежать от этого невозможно. Оставалось только зажмуриться, заткнуть уши, открыть пошире рот, чтобы не оглушило, и ждать. Снаряды летели и летели, земля со стоном содрогалась от каждого взрыва. Казалось, что этому не будет конца, но внезапно наступила тишина, такая же ужасающая, как и только что смолкнувший рев обстрела.
По окопу сновал капитан, помогая людям вставать. У Николая тряслись руки, губы, сердце… все тело, но надо было готовиться к бою. Рядом отряхивался дядя Ваня, пожилой рабочий с Кировского завода. Было такое ощущение, что его этот артобстрел совершенно не беспокоил. Спокойствие старого рабочего стало передаваться и Николаю, и он начал понемногу приходить в себя. Дядя Ваня завернул самокрутку. Закурил. Сделав две глубоких затяжки, протянул цигарку молодому парню со словами: «Дерни разок, сразу весь страх выбьет». Николай неуверенно взял самокрутку и трясущейся рукой поднес к губам. В нос ударил терпкий горький дым от самосада, отчего он начал кашлять, но все же один раз затянулся и закашлялся еще больше. В школе с мальчишками он научился курить, но в эту историю широким кожаным ремнем вмешался отец, после чего Коля решительно завязал с дурной привычкой. Но сейчас он был готов хоть на что, лишь бы унять эту противную дрожь. И действительно, пока он откашливался, прошел страх, а вместе с ним и трясучка…
Надо было готовиться к бою. Много раз Николай представлял, как это будет. Отец брал его на стрельбище, и по мишеням он стрелял вполне сносно, но ведь тут не мишень, а, какие бы они ни были, но все же живые люди. И тут снова ему помог дядя Ваня:
— Ты, Колька, не боись стрелять в фрицев. Это — не люди. Они даже не звери. Зверь-то, он ведь просто так не будет убивать, зверь еду себе добывает. А эти… Они не;люди, оборотни какие-то. Да и не мы к ним пришли, а они к нам с войной… Так что не дрейфь, нет нам за то никакого греха. Он там на небе все видит.

— 5 —
И вот теперь в морозную декабрьскую ночь Николай сидел в окопе и, в ожидании очередного боя, пытался отдохнуть. В своем оцепенении он улетал в их небольшой, но уютный дом, где Нюра хлопотала на кухне. Ему даже показалось, что запах из кухни начал щекотать нос: «О-о-о… Это же блины! Как же я люблю блины…». По телу разлилось тепло и захотелось, наконец, стянуть с себя ненавистную фуфайку, которая уже была насквозь пропитана окопной грязью. Продрогшими пальцами он начал расстегиваться, но пуговицы застряли в петлях, скорее всего, уже попросту вмерзли…
Вдруг Николай почувствовал резкий толчок и откуда-то издалека в его сознание пробился незнакомый мужской голос: «Москвин, не спать, Москвин, открывай глаза, говори со мной, не спи!». Сладкая истома сменилась отвратительным шумом в голове, в глазах поплыло, словно рукой провели по водной глади и отражение расплылось. Николай с огромным трудом начал выходить из состояния оцепенения. Кто-то непрестанно тряс его и кричал прямо в ухо: «Проснись, замерзнешь!».
Позже, когда он вспоминал этот случай, то всегда думал: «Если умирать, то лучше вот так — уснул и замерз», — а сейчас Николай пытался понять, что происходит. Этот кто-то, постоянно кричащий, вдруг исчез в темноте, но вскоре опять появился с кружкой в руках. В ней плескался кипяток: «Пей, не держи, а то остынет», — хриплым голосом проговорил неизвестный мужчина.
Потихоньку, обжигаясь, он начал тянуть кипяток. В животе затеплило, и Николай теперь уже полностью очнулся от своего оцепенения. Незнакомец забрал кружку и что-то сунул ему в руки, а сам опять исчез и больше уже не появлялся.
До самых последних своих дней Николай Москвин с благодарностью вспоминал этого человека, который спас его тогда в холодном окопе. Он пытался узнать, кто же это был, но никто из сослуживцев не смог сказать ему ничего вразумительного: «Какой-то мужик шел по окопу, увидел тебя и начал трясти. Потом ушел. Темно было, не разглядеть…».
Когда незнакомец исчез, Николай начал ощупывать то, что тот ему сунул в руки. Это оказались меховушки — огромная редкость, даже офицеры не все носили такие. У большинства на руках были простые верхонки или, в лучшем случае, варежки. Но они были в таком состоянии, что согреться в них уже не представлялось возможным. А тут настоящие меховушки! Дрожащими пальцами он стал натягивать их на ладони. Слезы покатились из его глаз, и он вдруг подумал: «Это дед Степан, это только он, — и, немного погодя, прошептал, — Спасибо, Господи Иисусе», — и неуклюже перекрестился.
Его нисколько не смутило, что он, комсомолец, активист, вдруг начал креститься. Все произошло настолько естественно, словно это было обычным делом. Дед однажды сказал: «На войне все веруют. Это в мирное время забывают про Бога, а там все знают, что только Он и спасает». Тогда десятилетний Коля не понимал слов деда, который так смешно крестился своей огроменной ладонью, но теперь Николай вдруг осознал, что сила его и заключалась в его вере. В вере в Бога, в свой народ, в свою семью… Отец тоже верил. Все в семье это знали, но сам он никогда о своей вере не говорил. Что-то с Николаем произошло в тот момент — он словно принял веру своих предков, а вместе с ней и силу, которая была в них.

Глава 3.
— 1 —
Николай лежал на кровати в полузабытье. Он еще не осознавал, что произошло. Последнее, что врезалось в его память, это взрыв и пронзительная боль в ноге… а потом ничего… И вот сейчас он лежал и мучительно пытался понять, где находится.
Десять месяцев в окопе — целая жизнь! Он научился останавливать фашистские танки, стрелять из пулемета, делать перевязку раненым товарищам… Одним словом, он научился выживать в этих жесточайших условиях. И, казалось, сами Небеса помогали ему. За все время его ни разу не ранило. После того случая, когда он чуть не замерз в морозную ночь, Николай больше никогда не спал в окопе, а только в землянке, где было достаточно тепло, чтобы не замерзнуть. Он решил выжить во что бы то ни стало. Выжить и дойти до Берлина, чтобы раз и навсегда раздавить всю фашистскую нечисть. И день за днем он учился выживать, и не просто выживать, а еще и уничтожать ненавистного врага, который своими грязными сапогами топтал его родную землю. Николай Москвин постепенно из юного мечтательного виолончелиста превращался в стойкого, безжалостного к врагу, солдата.
Каждый день Николай терял своих товарищей, но самым ярким и жутким зрелищем для него стала смерть капитана Свиридова. Иван Семенович с самых первых дней проявлял особую заботу о Москвине. Часто приходил к нему, иногда приносил кусочек сахара или немного хлеба, а однажды даже целую шоколадку. Она была совсем маленькая, но Николай поделился со всеми, кто находился рядом в окопе.
Как-то ночью они отогревались в землянке. На дощатом столе тускло горела керосинка, а на полатях спали бойцы. Николай швыркал кипятком, обжигая губы. Свиридов тихо проговорил: «У меня есть сын постарше тебя… был… погиб… Если бы он был жив, то сейчас тоже воевал бы». Даже в полумраке Николай увидел блеснувшие слезы в глазах капитана. Иван Семенович вдруг начал рассказывать Николаю о своей любви, о детях, о том, как его семью убили, о своей ненависти, которая вот уже более двадцати лет терзает его… Он не стеснялся своих слез, а все шептал и шептал горячо, словно на исповеди.
Николай слушал его, не смея перебить. Конечно, он знал много трагических историй из Гражданской войны, но, чтобы кто-то вот так рассказывал свою жизнь, такое было с ним впервые. Он понимал, что Иван Семенович изливает душу, но не понимал, почему именно ему. Кто-то из отдыхающих бойцов уже проснулся и ушел, кто-то, наоборот, пришел и лег отдыхать на освободившееся место, а капитан все говорил и говорил. Так они и просидели до самого утра, не сомкнув глаз. Уже под утро Свиридов сказал: «Мишке моему сегодня исполнилось бы двадцать два. Ты прости меня», — и резко встав вышел из землянки. Это было 15 марта 1942 года.
Озадаченный Николай отправился в свой окоп. Спать не хотелось, история капитана прогнала прочь сон. А потом начался артобстрел. В какой-то момент из своего укрытия он увидел, как очередным взрывом ранило бегущего в его сторону Свиридова. Москвин пополз к нему. Он не мог оставить капитана одного.
Раненый Свиридов сидел на дне окопа и в его голове звучала только одна мысль: «Если и впрямь есть ангелы, то это Колька». Ему располосовало живот и разорвало на куски ногу, одна рука болталась, как плеть. Николай пытался помочь, но оба понимали, что тут уже сделать ничего невозможно и счет шел если не на секунды, то на минуты. Обстрел прекратился, но что говорил Иван Семенович было слышно плохо. Он наклонился к Свиридову, а тот, собрав все оставшиеся силы, схватил своего ангела уцелевшей рукой и выдохнул:
— Помоги мне… крестик в кармане…
Николай судорожно начал шарить в карманах его гимнастерки. Липкие от крови пальцы не слушались.
— Успокойся, сынок, — прошептал, совсем ослабевший, капитан.
Наконец справившись с дрожью в руках, Николай достал крестик.
— На шею мне, — еще тише прошептал Свиридов.
Он, как смог, аккуратно надел крестик на шею умирающему капитану, а тот уже почти бессознательно прошептал:
— Прости, сынок…
У Николая в голове пронеслось: «Бредит», – но Свиридов смотрел на него в упор, хоть и затуманенными глазами, но было понятно, что находился в сознании.
— Прости меня, — повторил он.
— Прощаю, прощаю! За что простить-то? Прощаю! — закричал ошеломленный происходящим Николай.
— И я прощаю… всех прощаю, – еле слышно, даже не проговорил, а уже прошипел обессиленный Иван. Потом вдруг глаза его прояснились, и он улыбнулся и ясно произнес: — Господи, хорошо-то как, — затем глубоко вздохнул и замер. В его глазах отразилось небо, а губы застыли в улыбке.

— 2 —
Месяц назад по всем окопам пронеслось объявление, что для филармонии срочно требуются музыканты. Играть симфонию Шостаковича, да еще и с дирижером Элиасбергом — это было огромным счастьем для любого музыканта, но Николай был абсолютно уверен, что уже никогда не сможет взять в руки смычок, поэтому сразу отказался от такой возможности.
Услышав объявление, дядя Ваня заговорил с ним:
— Колька, дуй давай в свою филармонь. Ты ж филанчист.
— Дядь Вань, я в Берлин пойду. А в филармонию мне путь заказан, — отозвался Николай.
— Ну и дурак. Здесь сгинешь, а там, глядишь, и выжил бы.
— И здесь выживу, дядь Вань. Мы с тобой вместе до Берлина дойдем, — улыбнулся он в ответ.
— А я бы пошел сейчас на завод. Больно уж руки по станку заскучали. Знаешь, как оно, возьмешь болванку, а из её выточишь деталь каку, любо-дорого, — он мечтательно смотрел куда-то вдаль, словно разглядывая только что выточенную деталь.
— А я бы сейчас на таксомоторе прокатился бы по городу с ветерком. Мне особенно нравится в ночную ездить, пассажиры ночью любят по душам побалакать, — отозвался с другой стороны водитель Михаил. — А воевать — это не мое.
— И ты дурак. Чье ж оно, воевать-то. Ну-ка найди такого, — пробурчал сердито дядя Ваня.
— Так вон фрицы же воюют. Им, похоже, нравится, — парировал Михаил.
— Так то нелюди. Чего от них ждать еще. Им, погоди, скоро будет нравиться по морде сапогом получать, когда погоним их, — отозвался старый путиловец. — А ты, Колька, подумай. Тебе надобно музыку пиликать.
— Дядь Вань, да руки у меня уже не смогут играть, так что в Берлин пойду.
— Тьфу ты… Я думал ты просто по молодости дурак, а ты совсем дурак продурак, — в сердцах выпалил дядя Ваня. — Как так руки не смогут?! Меня ночью разбуди, я тебе любую деталь выточу. Или вон Мишку посади сейчас за руль, он что, не вспомнит? Руки все помнят, что хоть раз делали.
— Нет. Я за деда своего буду до конца воевать, — твердо проговорил Николай. — Он у меня военным был, и сейчас воевал бы, да умер уже. Так что, в Берлин, дядь Вань, пойдем с тобой.
— Ну коль за деда, тогда ладно… тогда можно, — уже одобрительно проговорил дядя Ваня, — а потом уж и пиликать будешь.
— А ты с чего решил, что я сгину? Между прочим, даже ни разу не ранило. Я живучий, — улыбнулся Николай.
— Плюнь три раза;, не ранило его. Это дело быстрое, и глазом не успеешь моргнуть.

— 3 —
Месяц прошел после того разговора, и вот Николай лежал в госпитале, весь перебинтованный и еще что-то непонятное с ногой, не чувствовал её совсем. Он начал тянуться рукой, но, словно, никак не мог дотянуться. «Да что ж такое, где она есть», — начал раздражаться Николай. То, что он в госпитале, ему уже стало понятно. Теперь бы понять, насколько все серьезно. Он пошевелил пальцами рук: «Работают, это хорошо». Теперь ноги. Левая шевелится, а правая… И тут до него дошло: «Да её просто нет…».
В его памяти сразу восстановился последний бой. Артиллерия, танки, за танками пехота, гибель товарищей... Все как обычно. Но одно было необычно — какое-то нехорошее предчувствие не покидало его с самого утра. Когда погиб дядя Ваня, мелькнула мысль: «Теперь и за тебя, дядь Вань, в Берлин идти». Это все вранье, что к смерти можно привыкнуть. Можно научиться справляться с эмоциями, но привыкнуть невозможно. Вот и сейчас, когда пожилой рабочий с пробитой головой упал, нелепо подвернув ноги, у Николая замерло от невыносимой боли сердце. Но приходилось думать о другом: впереди медленно полз танк, который надо остановить, так что тут уже не до слез.
 Николай взял связку гранат и пополз навстречу железному монстру, который без разбора давил все на своем пути. Чтобы остановить танк, надо было из положения лежа попасть на броню сверху, но столько сил у Николая не было. Поэтому ему приходилось уползать немного в сторону и бросать гранаты в гусеницу. Усложнялось все тем, что следом за танком шла вражеская пехота, и тут вся надежда была на пулеметчика, который буквально укладывал пехоту наземь. Кроме всего прочего, можно было самому стать жертвой своей же гранаты, так что необходимо выбирать место, куда мгновенно надо было скатиться — в воронку или канаву, коих вокруг было предостаточно. Всему этому Николай учился, глядя на своих боевых товарищей, которые, увы, часто погибали в поединке с танком.
В этот раз все пошло не так: и пулеметчики не справлялись, и из танка его быстро заметили и начали строчить по нему. «Будь, что будет, но я его все-равно достану», — решил для себя Николай. Он уже не полз, а короткими бросками перебегал от воронки к воронке. Так было значительно быстрее, но и гораздо опаснее. Из окопов усилили огонь, и это было очень кстати. Николай уже достаточно приблизился к танку, бросил связку в гусеницу, но свалиться куда-то уже не смог. Следом раздался взрыв. Танк остановился, а Николая подбросило взрывной волной и откинуло в сторону. Что было потом, он уже не помнил.

— 4 —
— Как себя чувствуешь, — услышал он голос медсестры, которая заметила, что Николай очнулся.
— Как я теперь без ноги-то буду? Как до Берлина пойду, — все, что смог выдавить из себя Николай.
— Берлин для тебя отменяется, солдатик. Да ты не расстраивайся. И без обеих ног люди живут, а ты все ж на одной остался. Тебе вообще повезло, осколками-то сильно посекло, да все царапины. Могло быть хуже.
У него не было истерики, но в голове пронеслась мысль: «Играть не могу, нормально ходить тоже не смогу… Как жить-то теперь? Лучше бы уже сразу насмерть убило…». Из его глаз потекли слезы.
— Ну, ну, ну, родненький, успокойся, — запричитала медсестра и поставила ему укол, приговаривая, — ты отдохни, поспи. Так оно будет полегче.
Николай провалился в сон. Так давно он не спал вдоволь. Ему снился дед Степан и баба Клава, родители, Нюра… Ему снилось мирное время, когда они все вместе гуляли по парку, смеялись, ели мороженое и катались на каруселях. В его сне не было войны, голода, холода, этих ужасных смертей… Играл духовой оркестр, а на небе сияло солнце.
В палате было тепло и вполне уютно. Ленинградская слякоть еще не настала. Хотя часто шли ливни, летнее солнце быстро сушило воздух и землю. За окном шелестели листвой чудом сохранившиеся от постоянных бомбежек клены, уже помаленьку начавшие наряжаться в красочные осенние наряды. Они, вопреки всему, словно смеялись смерти в лицо и украшали собой разрушенный и изувеченный город, провозглашая жизнь.
Когда Николай очнулся от сна, первая мысль его была: «Надо продолжать жить». Он еще не знал, как, но точно знал, что не позволит себе раскисать. Постепенно в его голове начал складываться план. «Я могу преподавать в училище. Это мне точно под силу. Война закончится, фриц побежит. В этом нет никакого сомнения. Значит и училище начнет работать. После госпиталя схожу туда, вдруг там есть кто-нибудь».
Теперь ему предстояло жить здесь, в блокадном Ленинграде, но уже совсем другой жизнью. Он очень надеялся, что их дом уцелел. В окопе было все ясно, здесь же, напротив, перспектива была очень туманной. Скоро осень, за ней зима, и как-то надо её пережить.



— 5 —
Николай даже не представлял, в каком состоянии находился город. Последний раз он был здесь в январе, когда приходил попроведовать бабушку и Нюру. Но всю свою увольнительную ему пришлось заниматься их похоронами. О том, чтобы схоронить бабушку рядом с дедом, речи, конечно же, не шло. Надо было найти похоронную команду. Помогли ему сотрудники НКВД. Приехал грузовик, на который сгрузили, словно бревешки, окостеневших бабу Клаву и Нюру, фамилии которой он даже не знал. На кладбище Николай поехать не смог, потому что надо было возвращаться в свое подразделение. Ему выдали справку, что Москвину Клавдию Андреевну и Лепишевскую Анну Андреевну, так решили записать Нюру, увезли на Пискаревское кладбище для захоронения в общей могиле.
В семье Москвиных никто не задавался вопросом: откуда появилась Нюра, кто её родители. Конечно, Клавдия Андреевна знала, что Нюра родом из дедовской деревни, ну и это все. Однако её происхождение было довольно прозаичным. Отец Нюры, дворянин Лепишевский Андрей Павлович особо был охоч до дворовых девок своего батеньки. Так и случилось однажды, что одна из них родила ему дочку, дело в те времена обычное. Сам Андрей Павлович жил в Петербурге и занимал среднего уровня пост при администрации города. Потом он засобирался жениться, а коль скоро женился, то и в молодой семье родилась дочка Клавочка. Нюре к тому времени было семь лет. Андрей Павлович открыто внебрачную дочь не признавал, к его счастью похожую как две капли воды на свою мать, но матери все же пообещал позаботиться о ней. Так Нюра и оказалась в их семье нянькой для Клавочки.
Всю жизнь Нюра прожила в доме Лепишевских прислугой. Барин относился к ней со вниманием, даже немного грамоте научил, лишний раз не наказывал, однако был строг. Нюра была по-своему счастлива и другой жизни себе не желала. Никто в семье, как и сама Нюра, никогда не узнал, кем она было на самом деле. Но так вот сложилась судьба, что записали её в последней посмертной записи настоящей фамилией и отчеством сестрой Москвиной Клавдии Андреевной.

— 6 —
Раны на теле зажили быстро, поскольку были неглубокими, а вот культя все никак не затягивалась, поэтому пребывание Николая в госпитале затянулось. Ему не терпелось скорее выйти из своей палаты, но врач запретил строго настрого. Приходилось учиться ходить на костылях прямо здесь, маневрируя вокруг кроватей. В палате лежали с разными ранениями: кто без руки, кому пол лица снесло, у кого обеих ног не осталось. Реагировали тоже все по-разному: и плакали, и кричали, и замыкались в себе. Медсестры терпеливо нянчились с каждым, сносили все капризы.  Однако большинство стойко переносили свои страдания и, как могли, подбадривали друг друга.
Мужики вязали рукавицы и носки для бойцов. Такую терапию для раненых придумали медсестры. Однажды они принесли в госпиталь спицы и нитки, и предложили всем желающим научиться вязать. Сначала мало кто согласился — не мужицкое дело, но постепенно многие взялись за спицы. Каждый понимал, что в окопе бойцам очень нужны теплые вещи. Так и пошло: медсестры приносили пряжу или распускали свои кофты да шали, а все, способные вязать, вязали. Николай тоже взялся за это дело. «И польза фронту, и для пальцев разминка», — решил он и подключился к общему процессу.
С огромной благодарностью он вспоминал меховушки, которые принес ему незнакомец холодной декабрьской ночью. Эти меховушки тогда спасли руки всех, кто был рядом с Николаем, грелись по очереди. Даже дядя Ваня, хоть и отказывался поначалу, но в конце концов сдался. Вся причина в том, что меховушки были не очень большого размера, и его ладонь еле помещалась в них. Он попросту боялся их порвать, однако холод победил.
В окопе все делили поровну, так было у них заведено. Умирал каждый сам за себя, но жили для всех: мерзли, голодали, делили хлеб и махорку… удерживали фашистов… Иначе не смогли бы они стоять в этих жесточайших условиях, под натиском врага, теряя друзей … Даже погибая, каждый продолжал жить в памяти товарищей и держал вместе с ними оборону. Сколько их погибло за те десять месяцев, которые провел в окопе Николай! Он даже не мог сосчитать. Со многими он даже не успевал толком познакомиться, когда взрыв или пуля ставили свою безжалостную жирную точку в жизни человека.
Размышляя об этом, Николай быстро справился со спицами и уже через пару дней начал вязать почти как Нюра, которая всегда навязывала всем в семье варежки и носки. Расчет медсестер сработал — мужики на самом деле стали выходить из своих тяжелых дум и помаленьку оттаивать. Так полезное для фронта дело, стало для многих психологической поддержкой.

— 7 —
Наконец настал день выписки. Это было первое августа. В госпитале Николай более-менее окреп. Тепло, питание и лечение помогли. Он уже уверенно передвигался на костылях и был готов жить дальше. Ему оставалось пройти комиссию, чтобы получить на руки все документы и отправиться, наконец-то домой.
В кабинете главного врача сидел и военный комиссар. Николаю по случаю выписки выдали свежую форму, и он стоял перед комиссией уже не в пижаме, а при полном параде, готовый отправиться в путь.
— Так… В ополчении с сентября сорок первого… показал себя… ранение… — читал документы комиссар. — Сколько танков остановил, Николай Петрович? – обратился он к Москвину.
— Четыре, товарищ комиссар, — отрапортовал Николай.
— Ну что ж, товарищ Москвин, — седовласый пожилой комиссар встал и вышел из-за стола, — за боевые заслуги и героизм, проявленный в боях при обороне города Ленинграда, вы награждаетесь Орденом Отечественной войны первой степени, — он подошел к опешившему Николаю и вручил ему коробку с орденом и удостоверение. Потом крепко обнял его и проговорил сдавленным голосом: – Спасибо тебе, сынок.
— Служу трудовому народу, — растерянно ответил Николай. Он даже не думал, что его наградят.
Уже позже он начал осознавать, что эта награда, была и наградой отца, Москвина Петра Степановича, который учил его премудростям военного дела, и дяди Вани, который прикрывал его огнем из пулемета, и Свиридова, который показал, как делать связки из гранат и объяснял, каким образом можно остановить танк, и таксиста Миши, и всех, кто даже ценою своей жизни помогал восемнадцатилетнему пареньку не просто выживать, но еще и противостоять врагу вместе с товарищами по оружию.
— Чем собираешься заниматься? — спросил комиссар.
— Для начала пойду домой, тут недалеко. Наш район меньше всего бомбили, может дом сохранился. А потом в музыкальное училище. Вдруг там кто-то есть. Тогда уже понятно будет, что дальше.
— Там Дубровская директор, кажется?
— Да, Надежда Петровна. Она нас еще собирала в концертную группу. Может ей пригожусь. Ну а нет, тогда на завод пойду. Ноги нет, но руки-то есть.
— Ну хорошо. Дубровская работает, знаю точно. Нам не только бойцы нужны, но и музыканты тоже. Слышал, что скоро будет в концерт филармонии? Сходи, симфонию Шостаковича будут исполнять.
— Так точно, товарищ комиссар, знаю про симфонию. Обязательно пойду, если билет добуду.
— Добудешь, — улыбнулся комиссар. — Ну а нет, все-равно услышишь. Трансляция будет по всему городу, так что не волнуйся за это. Ну все, пора прощаться. Расписывайся в документах, и счастливого тебе пути.
Николай зашел в палату, сияя, как начищенный самовар. Он пролежал здесь почти месяц и не мог не попрощаться с её обитателями, ну и конечно же со врачами и медсестрами. Все они стали для него еще одной дружной семьей за этот месяц. Новоиспеченный орденоносец со словами: «Меня наградили», — поднял над головой руку с орденом. Все, кто мог, сразу окружили его. Кто-то жал руку, кто-то трепал за плечо, кто-то обнимал… Каждый был рад за этого худенького, но такого стойкого парня. «Колька, давай прикручивай орден, не прячь. Заслужил», — помог ему водрузить на место орден сосед по кровати, Сергей: «Ох ты, даже первой степени! Молодчага!», — и еще раз пожал ему руку.

Глава 4.
— 1 —
Дом Москвиных был вдалеке от центра и совсем недалеко от госпиталя. Здесь преимущественно стояли старые деревянные постройки не выше двух этажей. Эти кварталы бомбили меньше всего, потому в этом месте и устроили госпиталь. И тем не менее, повсюду царила разруха. В домах выбиты стекла окон и выломаны двери, провалившиеся крыши и покосившиеся заборы… Редкие прохожие передвигались как в замедленном кино, еле переставляя ноги. Николай оглядывался и с трудом узнавал некогда оживленные чистенькие улочки своего района.
Радости его не было предела, когда он увидел, что дом их цел. Правда ему все же досталось: веранда была разрушена и в крыше зияла большая дыра. Забор разобрали еще бабушка с Нюрой, входная дверь выломана. Понятно было, что мародеры здесь побывали. Из мебели мало что осталось, но Николаю было и того достаточно. Он поднялся на второй этаж. В его комнате стояла кровать и стул со сломанной ножкой, а в зале большой стол, на стенах сохранились семейные фотографии, начиная от прадеда Лепишевского с супругой и заканчивая совсем еще маленьким Николенькой, как его звала баба Клава. Везде разбросаны вещи, какие-то бумаги, битая посуда… Одним словом, здесь все было так же, как и по всему городу — разруха.
Николай хотел сразу отправиться в училище, поскольку туда идти было довольно далеко, а учитывая, что передвигался он на костылях, то путь ему предстоял нелегкий, но сначала решил собрать со стен фотографии и убрать в подвал. Ему казалось, что там они сохранятся лучше. «Как хорошо, что их не тронули», — думал Николай, снимая и разглядывая фотографии. Вот прадед с лихо закрученными усами. Бабушка говорила, что он был весельчак и заядлый картежник. А прабабушка очень серьезная, даже строгая, стоит рядом с мужем. А вот дед еще в форме поручика. Он любил эту форму и с гордостью рассказывал, каким трудом добился этого ранга. Еще дед рассказывал о своем благодетеле, генерале Брылевиче…
Так, размышляя о старых фотографиях, Николай начал искать, во что их сложить. «Может в подвале что-нибудь есть», — подумал он и отправился на задний двор, где находился вход туда. Это был даже не подвал, а цокольный полуподвал. В цоколе были маленькие окошечки, через которые свет проникал в помещение. До войны там хранились старые вещи еще от Лепишевских, но теперь уже почти ничего не осталось. Что горело, бабушка с Нюрой ломали и жгли. После их смерти помаленьку соседи начали растаскивать все, чем возможно согреться. Так полуподвал мало по малу опустошался. Но все же что-то еще оставалось.
Николай подошел к двери и дернул за ручку. Дверь не то заклинило, не то была закрыта изнутри. Он дернул за ручку сильнее, внутри что-то упало и дверь открылась. Какое же было у него удивление, когда обнаружил внутри людей. Они забились в дальний угол и не подавали ни звука. Света хватало, чтобы видеть силуэты, но было непонятно, живы ли они. «Запаха нет, значит живы», — подумал Николай и обратился к ним:
— Вы кто?
— У нас дом сгорел, мы жили неподалеку отсюда. Мы Филатовы, — отозвалась перепуганная женщина. Её голос дрожал, а за ней, как выяснилось, прятались дети.
— Тетя Лиза, это вы? Я Коля Москвин.
— Ой, Коленька! Ты жив! Слава Богу! — радостно вскрикнула женщина, выбираясь из своего укрытия. — А мы так испугались. Я уж думала, что опять эти бандиты пришли, — у нее вздрагивали плечи, она плакала.
— Выходите на улицу. Здесь тепло и светло.
— Я с ночной смены пришла, спала. А тут шаги. Постоянно ходят разные. Все уже повытащили из дома, — тетя Лиза помаленьку успокоилась и вышла с детьми во двор. 
Они обнялись. Конечно же Николай помнил и тетю Лизу, и её мужа дядю Пашу, и их детей: Маринку с Сережкой. Они жили через несколько домов от Москвиных. Каждый день по пути в школу Николай проходил мимо. Тетя Лиза работала в гастрономе и была румяной пышной веселушкой. Сейчас же на него смотрела изможденная голодом и тяжелой работой на заводе женщина.

— 2 —
Да, война изменила всех. Во взгляде десятилетнего Сережки не просматривалось даже намека на детский блеск глаз. У него теперь была серьезная взрослая работа: он собирал дрова, чтобы подготовиться к предстоящей зиме. Тринадцатилетняя Марина ходила отоваривать карточки. Однажды у нее их отобрали… все… на целый месяц... Это означало только одно — голодная смерть всем троим. Но на заводе решили, что будут делиться с Елизаветой, и каждый день люди отламывали для её семьи по крошечке хлеба от своих пайков. Так они пережили этот месяц, но с тех пор карточки прятали в потаенное место и доставали только на текущий день.
— Серега, давай костерок сделаем. У меня есть кое-что, — Николай достал из вещмешка банку тушенки и четверть булки хлеба. Это была премия в придачу к ордену. Он хотел оставить все в палате, но его отговорили. Как ни крути, но в госпитале раненых кормили немного лучше.
Сергей не заставил себя долго ждать. Уже через пять минут небольшой костер был готов. Тушенку решили поделить на несколько раз, хлеб тоже. Тетя Лиза принесла кастрюлю, достала из своего тайника немного крупы, нарвала каких-то трав и начала варить суп. По двору потянулся аромат. Все смотрели на кастрюлю, как завороженные. Кто не переживал голода… не того, когда ты день пробегаешь с друзьями где-нибудь на рыбалке или еще где-то и прибежишь домой очень голодный, отрежешь себе кусок хлеба, сверху присыпишь сахаром или положишь кусок сала и с наслаждением съешь все это… Речь не об этом. Кто не переживал изнуряющего беспощадного голода, тот никогда по-настоящему не поймет голодного.
Настоящий голод — спутник любой войны, он совсем другой. Человек сначала очень устает, потом начинается головокружение, тошнота, дрожь в теле…  А потом приходит страх, который съедает человека изнутри, потеря контроля, агрессия и частенько сумасшествие. Организм начинает поглощать сам себя и тогда развивается дистрофия, ну а затем… смерть.

— 3 —
Николай смотрел на своих соседей и думал: «Сколько по городу таких бездомных и голодных людей! А сколько еще придется голодать? Господи, дай нам сил», — он давно не стеснялся молиться. Столько раз его жизнь была на волоске от смерти, поэтому у него уже не возникало сомнений в том, что Бог его бережет. Снова и снова ему вспоминались слова деда Степана: «На войне все веруют». Постоянно ему встречались верующие люди. В окопе почти все крестились перед боем, хоть и ругал их за это политрук, а все же и сам нет-нет, да пробормочет тихо: «Господи, помоги». Дядя Ваня учил так:
— Ты, Колька, молись. Просто, от души. Не ищи красивых слов-то. Вот лежит что на сердце, то и говори, а Он разберется. Неважно, есть у тебя крестик, али нет, главное, чтобы вера была.
— Дядь Вань, так я же комсомолец, — парировал Николай.
— А чего ж, комсомольцы-то жить не хотят? Нет, Колька, все жить хотят, — отвечал тот. Так комсомолец Николай Москвин помаленьку приобщался к вере.
Когда суп наконец-то был готов, они расположились на траве и начали молча и сосредоточенно прихлебывать, смакуя каждую каплю и каждую крошку. Хлеб крошили в суп, так было сытнее. Пока наслаждались супом, закипела вода в чайнике. Тетя Лиза посыпала туда каких-то листочков и получился вполне душистый травяной чай, а Николай достал со дна вещмешка завернутый в газету сахар. Он ножом поделил его, и каждому досталось по малюсенькому кусочку. Кажется, вкуснее этого супа и слаще этого сахара не было ничего на свете. Впервые за очень долгое время они почувствовали себя чуть-чуть сытыми. Елизавета хотела отказаться от такой щедрости Николая, но сопротивляться не было сил, и она просто с благодарностью ела суп и пила чай.
— Дядь Коль, а страшно на фронте? — спросил Сережа. 
— Страшно, — откликнулся Николай.
— А что страшней — умирать или воевать?
— Да все страшно…
— Я бы за Родину не боялся умереть.
— У меня командир был Свиридов Иван Семенович. Я ему так же однажды сказал. Знаешь, что он мне ответил?
— Что?
— Он мне сказал: «А кто воевать будет, если мы все умрем? Надо не умирать, а выживать и побеждать. Умереть за Родину легко, ты попробуй жить за неё». Так-то, Серега.
— Что ты пристал к дяде Коле, как репей, — вмешалась в разговор Марина.
— Да я так, просто спросил.
Они даже не заметили, как Елизавета уснула прямо на траве. Марина сходила в подвал и принесла покрывало, чтобы накрыть маму. Время уже близилось к вечеру, и Николай тоже захотел спать. «Завтра пойду в училище», — решил он, и собрался идти в свою комнату, чтобы там обустроить себе ночлег.
— Дядя Коля, не надо там ночевать, — беспокойно проговорила Марина.
— Почему? — не понял её беспокойства Николай.
— Сюда тоже иногда прилетают снаряды.
— Да ладно, Марин, не волнуйся, — улыбнулся он в ответ, — я везучий.
— Нет, пожалуйста, — буквально вцепилась в его руку Марина, — не надо. В подвале много места, нам всем хватит, — она заплакала.
— Что за шум, — раздался голос проснувшейся Елизаветы.
— Ну вот, разбудили… Простите нас, — смутился Николай.
— Нет, ничего. Мне все-равно пора собираться на смену.
— Мама, дядя Коля хочет наверху ночевать. Скажи ему…
— Действительно, Коля, не стоит искушать судьбу. Не выдумывай. Как говорится, береженого Бог бережет. Место есть. В подвале безопасней.
— Ну ладно, — сдался Николай. — Марин, помоги мне тогда. Я же в подвал пошел, чтобы найти какую-нибудь коробку, сложить фотографии.
— Я быстро, сейчас все сделаю, — радостно засуетилась девочка и убежала в дом.
— Ой, Коля, ты стал её кумиром, — улыбнулась Елизавета
— Что Вы такое говорите, тетя Лиза, — смутился парень.
— Она хоть и маленькая, а уже совсем взрослая… Отобрали у наших ребятишек детство… Да и у тебя юность отобрали. Вон голова уже седая, а лет-то тебе сколько… Восемнадцать?
— Девятнадцать в мае исполнилось.
— Ну вот… Ты построже с Маришкой. А то и впрямь влюбится, будешь потом бегать от неё. Да и ей ни к чему это… Ладно, пора мне. А ты располагайся. Хочешь, кровать поставь, хочешь, как мы — на полу. Там есть еще что постелить. Мариша сделает.
— Теть Лиз, а что с дядей Пашей?
Елизавета ничего не ответила, а лишь прикрыла рот ладонью и из глаз её потекли слезы.
— Теть Лиз, простите меня, я ж не знал, не плачьте, теть Лиза, — он не знал, как успокоить несчастную женщину.
— Да ничего, Коленька, ничего, — всхлипывая проговорила Елизавета, — вы вон живые, и это главное. А мы для вас и живем, и умираем… Ой, поскорее бы эта проклятая война закончилась… Паша два месяца назад погиб. Он же в милиции служил, у него броня была. Так здесь же бандитов развелось! Ходят по домам, все подряд воруют, на людей нападают, что осталось ценного, отбирают. А Паша никого не боялся, всегда лез на рожон. Вот и убили его в перестрелке, — она немного успокоилась. – Ты вот что, дом ваш, не вздумай никуда уходить. Да и легче вместе будет нам.
– Я завтра в училище схожу, может там пригожусь. А нет, так на завод тоже пойду.
– Ну вот и ладно.
Марина тем временем перенесла все фотографии в подвал и аккуратно сложила их в старый чемодан. Потом добыла из каких-то узлов тряпья и соорудила для Николая лежанку. Он смотрел на неё и думал: «Как с ней строже-то быть? Она вон как старается». Когда все было готово, стали укладываться спать.
В центре города и в стороне заводов громыхали взрывы. День за днем фашисты бомбили Ленинград, но город стоял вопреки всему. За почти год люди уже привыкли к постоянным обстрелам. Они не мешали спать, работать, общаться… жить. Они стали частью их жизни. Несмотря ни на что город дышал… Тяжело, с одышкой, еле передвигаясь от голода, но все же дышал и продолжал трудиться, надеяться, мечтать, любить…
Такая история и случилась в тот вечер во дворе дома Москвиных: юная Марина влюбилась в Николая Москвина, парня, пришедшего с фронта без ноги. И можно было бы сказать: угостил тушенкой, вот и влюбилась. Но не тушенка привлекла так рано повзрослевшую Марину к дяде Коле. Было что-то в нем особенное — добрый взгляд, уверенность и жизнелюбие. А еще Марина знала, что Николай музыкант. Она и сама училась в музыкальной школе… до войны. Одним словом, мама оказалась права: её дочь была влюблена. В ту ночь она не сомкнула глаз — все прислушивалась к дыханию и похрапыванию своего возлюбленного, а тот безмятежно спал, пресыщенный событиями дня и даже не предполагал, что самое главное событие в этом дне была встреча со своей будущей женой Мариной.

Глава 5.
— 1 —
Николай зашел в свое, чудом уцелевшее, училище. В коридоре царила тишина. Видно было, что здесь пытались поддерживать порядок, но все же тут и там валялись сломанные стулья, остатки от парт, вдоль стен лежали папки с нотами, некоторые кабинеты остались без дверей. Из актового зала доносились голоса, и он направился туда.
В зале сидело несколько человек. Это были музыканты, два преподавателя и директор училища Надежда Петровна Дубровская, строгая и требовательная женщина. Она никогда не делала поблажек Николаю. Когда узнала, что тот уходит в ополчение, сказала: «Ты должен играть, а не стрелять. Но время теперь такое. Я бы на твоем месте так же поступила. Береги себя».
И вот теперь он зашел в свой родной актовый зал, где отыграл сотни партий на виолончели, без которой жизни не представлял. Он стоял в дверях, опираясь на костыли, без ноги… но живой. Все присутствующие от неожиданности, словно оцепенели. Голод до того изводил людей, что они двигались и реагировали на все, словно в замедленном кино. Первой прервала молчание Надежда Петровна:
— Коля! Живой! Господи, как я рада! — из её глаз потекли слезы.
— Надежда Петровна, ну зачем… не плачьте. Живой, почти целый, — растерялся Николай.
Они обнялись. Николай почувствовал, как дрожала эта, некогда статная, высокая женщина с волевым характером. Голод настолько ослабил ее, что у нее не хватало сил даже на эмоции. Тем не менее, Надежда Петровна продолжала трудиться, не оставляя училище ни на день. Она тут и жила в подвале, так безопаснее.
— Как Вы? Что делаете, — начал расспрашивать Николай.
— Да все то же: собираю по городу музыкантов для выступлений. От той группы, в которой ты играл, практически никого не осталось. Кто попал под бомбежку, кто замерз, кто от голода умер. Вот новую группу набираю, так что ты вовремя.
— А я, представляете, домой пришел, а там у меня в подвале соседи живут. Их дом сгорел, так они к нам перебрались, — его голос предательски дрогнул, он поспешно отвел взгляд в сторону и попытался перевести разговор на другую тему.
— Ты чего мне зубы-то заговариваешь, — уловила его попытку Надежда Петровна.
Это был её любимый ученик. С самого первого курса она увидела в нем одаренного музыканта. Казалось, для него не существовало сложных партий, так легко Николаю все давалось. Однако знала Надежда Петровна, что за этой кажущейся легкостью стояла огромная работа. Вечерами, а зачастую и ночами он играл, играл и играл, разучивая каждую ноту, добиваясь точности исполнения и пропуская через душу каждое произведение. Музыка жила в нем и лилась из него. И вот сейчас сидит этот самый любимый ученик, и что-то нехорошее с ним происходит… Она почувствовала это сразу.
Николай отвернулся. Он не знал, как начать этот разговор.
— Что ты молчишь? Что случилось?
— Надежда Петровна, у меня руки обморожены. Я уже не смогу играть, — выдавил он из себя. — Я думал, что смогу учить кого-нибудь, тут уж не до…
— Ну-ка прекрати, — не дала ему договорить Надежда Петровна, — руки он обморозил, — в ее голосе появился прежний оттенок стали.
— Вы не понимаете… — попытался оправдаться Николай.
— Слушать ничего не хочу. Ты, когда на фронт шел, умел воевать?
— Нет. Но надо было, и я научился.
— Вот именно — на-у-чил-ся. По ордену вижу, что научился. А теперь что мне голову морочишь! Ты музыкант. Бери инструмент и учись заново играть. Через боль учись. И больше не смей нюни распускать. Ты обязан играть. А если нет, то уходи, и больше не возвращайся сюда, — она словно вбивала в него каждое слово.
Такого разговора Николай никак не ожидал. Все присутствующие замерли в ожидании его ответа. Пауза затянулась.
— Вы же знаете, как я люблю играть. А после таких обморожений, я даже не мечтаю взять в руки смычок, — из его глаз текли слезы.
«Господи, совсем еще ребенок, хоть и седой весь. Может не надо было так…», — подумала Надежда Петровна. Она подошла к Николаю и прижала его голову к себе:
— Ну успокойся, сынок. Все у тебя получится, а я помогу. Ты же внук поручика, сын майора, ты солдат. А солдаты не сдаются. Теперь это твой фронт, и ты обязан стать победителем. Я в тебя верю. Успокойся, слышишь? – у нее самой текли слезы из глаз. Сердце сжималось от боли за таких вот мальчишек, которым пришлось постареть раньше времени:
— Давай кипяточку попьем, спокойно поговорим и все решим, хорошо?
Николай закивал головой. Ему было так уютно в объятьях этой женщины, которую он и любил, и побаивался одновременно. Надежда Петровна отпустила его голову и со словами: «Вот и славно», — вышла из актового зала. Обстановка в зале разрядилась. Николай вытирал рукавом слезы. Ему вспомнилось, как он никак не мог совладать со своими слезами, когда погиб Свиридов — так сильно потрясла его смерть капитана. Дядя Ваня тогда сказал: «Ты, сынок, поплачь, поплачь. Это не стыдно. Стыдно не плакать за своих товарищей. Я тоже плачу, только без слез… Вытекли уже они из меня все».
Вскоре вернулась Надежда Петровна с чайником в руках. Все сразу оживились, забрякали кружками. Николай достал припасенную для этой встречи маленькую шоколадку, которую ему отдал в госпитале сосед по кровати Борька. Где уж он ее добыл, история умалчивает, но сейчас она была очень даже кстати.

— 2 —
С этого времени для Николая Москвина началось перерождение. В подвале училища, из совсем старых инструментов, он нашел для себя более-менее подходящую виолончель с пробитой декой, потрескавшимся лаком и надломленным шпилем. Но для начала этого было достаточно. Ноты ему не требовались, поскольку большую часть партий он помнил наизусть. Да и начинать надо было не с произведений, а с повторений гамм. Это была его реальность, из которой Николая так жестоко вырвала война.
Характер у Москвина действительно был стойкий. Он никогда не прятался ни за чью, спину, не боялся говорить то, что думает, старался всеми силами достигать своих целей. Теперь линия фронта в его жизни переместилась к пюпитру, нотам, скрипичным ключам… Николай мог быстро принять решение и уже не отступать от него. После короткого, но очень напряженного разговора с Надеждой Петровной, он решил, как это было с последним его танком: «Я должен восстановиться во что бы то ни стало». И теперь уже не было ни жалости к себе, ни желания спрятаться от всех… Есть только он и инструмент.   
Первое свидание с виолончелью он хотел провести наедине, поэтому ушел в свободную комнату, устроился на стуле и взял в руку смычок. Было непривычно обходиться без ноги — приходилось искать опору, балансировать, а это мешало игре. «Ничего, привыкну», — подумал он и осторожно попробовал извлечь первые звуки. Виолончель скрипуче заплакала, потом еще и еще. Пальцы с трудом подчинялись, но все же помнили и движения, и расположение на грифе.
Николай вслушивался в корявые стоны, выходящие из-под смычка, но даже от этого ему стало тепло в груди и радостно на душе. Казалось, безвозвратно забытое ощущение отстраненности от всего происходящего вокруг, постепенно стало возвращаться к нему, и он погрузился в свой привычный и прекрасный мир звуков. Они словно встречали его после долгой разлуки, приветственно восклицая хриплыми голосами.
Надежда Петровна тихо вошла в комнату и наблюдала за своим учеником. Она ни на минуту не сомневалась, что руки Николая до сих пор способны виртуозно играть. Да, нужно время для восстановления, нужно много работать, и все вернется. «Дар невозможно утратить, его можно только закопать», — часто говорила она. Ей всегда удавалось увидеть в учениках тех, кого «Бог поцеловал в темечко», и тогда начиналась каждодневная кропотливая работа.
Москвин выделялся даже среди одаренных ребят — он настолько глубоко погружался в музыку, что становился одним целым с ней и с инструментом. Николай чувствовал каждый звук, каждую вибрацию. Для слушающих музыка, которую он исполнял, становилась свежим воздухом, наполняющим собой все вокруг. Так было до войны… И теперь Надежде Петровной предстояло вытащить из загрубевшей от боли, смертей, страданий души Николая то, что теперь сидит очень глубоко. Она как никто знала — пальцы вспомнят все, но музыку играют сердцем.
Эта задача стала и для нее самой спасательным кругом. В ослабевшем и угасающем организме словно открылось второе дыхание, которое вынуло из глубин ее естества скрытые до этого времени силы.

— 3 —
9 августа 1942 года. Осажденный город готовился к концерту Большого симфонического оркестра Ленинградского радиокомитета в Большом зале филармонии. Это казалось каким-то безумием. Музыкантов собирали везде, где только могли. Кто-то был на фронте, кто-то встал к станку, а многие либо погибли в боях, либо умерли голодной и холодной смертью.
Даже те, кого сумели собрать, не были в состоянии держать в руках инструменты. Первая репетиция длилась всего пятнадцать минут. Музыкантов поставили на довольствие и начали понемногу кормить, пусть скудным, но, все же, обедом. Так из изможденных людей собирали оркестр. Мало кто верил, что это возможно воплотить в жизнь, но, в то же время, все знали — надо сделать. И они делали… сквозь свое неверие и бессилие, совершая невозможное.
И вот этот день настал. За полчаса до начала премьеры артиллеристы начали исполнять свою симфонию — все время концерта они так «утюжили» фашистов, что у тех на ответный удар уже не оставалось сил. За два часа пушкари выпустили на врага месячный боекомплект, но не позволили немцам сорвать премьеру.
В филармонии впервые, после введения в городе режима светомаскировки, зажгли большие хрустальные люстры. Музыканты были одеты кто во что, но дирижер Карл Ильич Элиасберг вышел к стойке во фраке, белоснежной манишке и бабочке. Зал замер в ожидании. Короткая подстройка инструментов, взмах дирижерской палочки и… первые же звуки буквально пронзили слушателей до самой глубины их естества. Над городом во все репродукторы лилась величественная музыка непокоренного Ленинграда.
Люди в зале кто плакал, кто просто закрыл глаза, кто жестикулировал пальцами, словно проигрывал свою партитуру вместе с оркестром. Николай сидел на галерке. В потоке нот, переходов, модуляций он узнавал мерные перекаты Невы и стук колес бегущей пролетки, ощущал прохладу туманного утра и прелесть белых ночей, слышал марш зародившейся революции и в нарастающей экспрессии музыки видел отвагу защитников города уже сейчас… Так, звук за звуком Николай словно проживал историю своего любимого города и еще больше убеждался в том, что никакой враг не сможет их сломить.
Можно с уверенностью сказать, что такой величественной победы мир никогда не видел. Да, впереди еще были ожесточенные битвы за Ржев, Сталинград, Кавказ, Курск, Дебальцево… И на всех фронтах враг ожесточенно пытался прорвать советскую оборону. Но именно там, в осажденном Ленинграде, голодные и больные музыканты сломали им хребет, сокрушили их самоуверенность… Когда немцы услышали величественную музыку из мертвого, как они считали, города, то дух их ослаб, и они поняли, что эту страну победить невозможно. Нет, враг не бежал и не начал сдаваться. Но каждый, кому из них довелось услышать седьмую симфонию Шостаковича в тот день, понимал, что их поражение — всего лишь дело времени.
Люди в городе слабели — голод и холод делали свое дело. Но, вопреки всему, их решимость во что бы то ни стало выжить и победить, становилась тверже. Симфония придала сил, и они, с еще большей решимостью, выживали и побеждали — красноармейцы, заводчане, водители, музыканты… Когда-то историки начнут оглашать ужасающие факты того, как люди не выдерживали этого колоссального давления и ломались. Но никакими фактами невозможно затмить того величайшего подвига, который совершил советский народ на полях сражений под Москвой, Ленинградом, в Сталинграде, Бресте, Одессе… везде, куда посмела ступить грязная нога фашистского оккупанта.