Связь времен. Часть 3

Глава 1.
— 1 —
Шел 1946-ой. Город постепенно восстанавливался из руин, жизнь налаживалась. С фронта возвращались бойцы. Уже год, как Германия капитулировала, но многие солдаты и офицеры еще оставались на службе в освобожденных странах.  Нюрнбергский процесс, начавшийся 20 ноября 1945 года еще продолжался, и везде требовалось присутствие советских войск. В Германии скрывались остатки немецких отрядов, да и в СССР по лесам западной Украины, например, еще очень долгое время бродили отряды бандеровцев. Они не просто бродили, но совершали дерзкие нападения на мирных жителей, оказывали отчаянное сопротивление армии и сотрудникам НКВД. Одним словом, 9 мая 1945 года война закончилась на всех фронтах, но она еще долгое время продолжалась по лесам, горам и другим потаенным местам, где можно было скрываться от правосудия. 
Марию Егоровну Москвину комиссовали еще до окончания войны, в марте сорок пятого, — инфаркт подкосил. Ее спасли, но требовалось восстановление, а в условиях санитарного поезда это было бы невозможным. Мария просила, чтобы её оставили, но долго не сопротивлялась. Она устала, смертельно устала… Устала слышать стоны и крики раненых, видеть их слезы. Устала смотреть в глаза умирающим и потом во сне вскрикивать и просыпаться в холодном поту… Устала уносить в топку паровоза ампутированные руки и ноги… Боль души пронзила ее на всю оставшуюся жизнь, и единственное, чего она хотела — увидеть своих Петю и Коленьку.
С мужем она поддерживала связь. Хоть почта работала с перебоями, но все же редкие письма от него доходили. Петр служил под командованием Жукова и к концу войны уже был подполковником. А вот с Николаем связи не было вовсе. Мария места себе не находила от этой неизвестности. До самого возвращения она так и не знала, что было с сыном, Клавдией Андреевной и Нюрой.
Уже ближе к вечеру Мария шла по знакомой улице. Еще было светло, но солнце клонилось к закату и начинало смеркаться. Сердце замирало от переживаний: «Что там, в нашем доме?». С каждым шагом волнение нарастало, ноги стали ватными и отказывались идти. Она остановилась, достала папиросу и закурила. Немного успокоившись, отправилась дальше. Оставалось всего лишь через несколько шагов свернуть в проулок, уже и крыша дома видна. Ей хотелось бежать, но ноги не слушались. С противоположной стороны к проулку приближался какой-то мужчина на костылях и без одной ноги. Он сосредоточился на дороге, и поэтому не заметил Марию.
Шаг, другой, третий… Мария на мгновение остановилась, всматриваясь в мужчину, а потом с пронзительным криком: «Коленька!», — побежала навстречу своему сыну. Николай от неожиданности остановился, поднял лицо и увидел… Да, это была она! Так долго сын ждал этой встречи! Он бросил костыли и протянул руки к маме. Они буквально врезались друг в друга так, что Николай не удержал равновесия, и оба упали на грязную весеннюю дорогу.
— Сынок, Коленька, ты живой! Господи, как же я счастлива! — тараторила она и целовала его лицо, руки, шею…
— Мама, мамочка, а я-то как счастлив!
— Господи, седой-то какой, а возмужал-то как… Сынок мой, кровиночка моя… — её голос дрожал, из глаз текли слезы.
Когда первые эмоции схлынули, они начали вставать. Огромный опыт Марии пригодился и сейчас. Столько раз она помогала подняться на одну ногу раненым бойцам, и не счесть. Вот и теперь она подставила плечо подмышку Николаю, одной рукой обняла его за талию и с силой выпрямилась, поднимая его на себе.
— Мам, откуда в тебе столько сил? — удивился Николай.
— Ох, сынок, своя ноша не тянет. Я когда-то твоего отца ворочала, а ты пушинка рядом с ним. Они отправились к дому.
— Мам, ты только не удивляйся: у нас в подвале Филатовы живут, помнишь их? Это соседи наши. Их дом сгорел, и они перебрались к нам, пока наш пустовал.
— Как пустовал? А Клавдия Андреевна, а Нюра? — Мария машинально задала этот вопрос, но сразу поняла, какой будет ответ. Слезы снова полились из её глаз: — Когда?
— В январе сорок второго я их схоронил. А когда они умерли, я не знаю, в ополчении был. Записали двадцатым числом, днем похорон.
Встреча с соседями была бурной. Конечно Мария помнила и Лизу, и Пашу, и детей. Лиза с Мариной накрыли стол, и все дружно уселись за ужин. Потом долго разговаривали: вспоминали довоенные времена, поминали погибших, пели тягучие, как сердечная печаль, песни, плакали… Война, словно плугом, прошлась по душам людей, оставляя за собой неизгладимый кровоточащий след, и у каждого были свои воспоминания об этой ужасной беспощадной войне, и своя персональная боль.
Уже лежа на стареньком скрипучем диване, который Николай купил совсем недавно у знакомого парня, Мария тихо молилась: «Господи, спасибо Тебе! Петя жив, скоро вернется домой. Коленька тоже жив. Это ничего, что нет ноги, главное, что жив. Тогда и мне есть для чего жить. Клавдию Андреевну с Нюрой жалко… Упокой их души, Господи». Она всегда молилась за всех своих родных. Немного их было у Марии, только семья Москвиных. Гражданская война отняла у нее и отца, и братьев. Слезы бежали по щекам и вымывали из души черноту, которая за годы двух войн день за днем наполняла ее. 

— 2 —
Филатовы остались жить в доме Москвиных, точнее в полуподвале. Как ни уговаривал их Николай перейти в дом, но тетя Лиза не соглашалась. А когда вернулась домой мама Николая, то решили пока так все и оставить до возвращения Москвина старшего: «Оставайтесь. В конце концов, места всем хватит. Ну не на улицу же вам идти». Николай с помощью Сережи и Марины навел порядок на первом этаже, там, где стояла печь. Они что-то отгородили, утеплили, и комната стала пригодной для жилья. Самым сложным оказался ремонт крыши. Николаю пришлось позвать на помощь коллег по оркестру. Так, мало по малу, дом начал преображаться вместе со всем городом. И хотя вокруг все еще были завалы от разрушенных домов, но жизнь торжествовала свою победу.
Мария Москвина пошла работать в ближайший госпиталь. Как ни крути, а другого дела она не знала. Ее огромный опыт был востребован, так что снова у нее начались перевязки, уколы, стоны больных… Но все же работа в мирном городе отличалась от той, что была на войне. Не рвались снаряды и не свистели пули, не приходилось судорожно собирать попадавшие медикаменты и инструменты… И самое главное — уже не было страха ни за свою жизнь, ни за жизни раненых и больных.
Марина с Сережей пошли во вновь открывшуюся школу. Не хватало учителей, учебников, тетрадей… да и сама полуразрушенная школа не позволяла проводить уроки в обычном порядке. В одном классе собирали и первоклашек, и старшеклассников. Стране нужны были грамотные люди, и школы возобновляли свою работу повсеместно. Все понимали, что сегодняшние школьники — это завтрашние специалисты, и власти делали все возможное, а порой невозможное для восстановления школ, училищ, институтов.
Елизавета так и осталась работать на заводе. За годы войны и блокады она настолько сроднилась с коллективом, что уже не хотела его покидать. Всегда, оставшаяся без мужа, женщина с благодарностью вспоминала, как целый месяц изможденные голодом товарищи по крошке отламывали хлеб от своих пайков для нее самой и для ее детей. Цена этим крошкам — жизнь.
Николай перешел из училища в филармонию. Его строгая директриса Дубровская Надежда Петровна посодействовала. Она безмерно радовалась, что ее любимый ученик смог перешагнуть через свои страхи и взялся за смычок. Приходилось делать ему массаж и втирания, поскольку пальцы были, словно деревянные, но результат стоил этих усилий. Николай заиграл, поверил в себя и уже, как и в прежние времена, работал, работал и работал, шаг за шагом приобретая и оттачивая свое мастерство.

— 3 —
Четыре года прошло с их первой встречи. Она помнила все, что было связано с ним — единственным и неповторимым. Каждый его взгляд, каждое его слово… Марина всем своим видом показывала ему свое отношение, свою любовь к нему, а он словно не замечал ничего. «Ну не может же он быть таким слепым», — думала она в отчаянье. Николай, действительно, будто бы не видел всех стараний Марины понравиться ему, её преследований и умоляющих взглядов…
Несмотря на голод и холод блокадных лет, молодой организм справился со всеми тяготами и быстро восстановился. Марине уже исполнилось семнадцать лет, и она расцвела, словно весенний цветок. Парни не давали ей прохода — каждый норовил проводить домой, пригласить на танцы или в кино, но девушка, словно снежная королева, не подпускала к себе никого. Она давно и безответно любила Николая Москвина, даже несмотря на то, что он был к ней равнодушен, встречался с женщиной и старался обойти её стороной.
Конечно, Лиза видела, что происходит с дочерью. Сначала она решила, что Марина постепенно успокоится, познакомится с каким-нибудь парнем и детская любовь пройдет. Однако со временем чувства дочери становились только сильней. Причем, Николай не подавал ей никакого повода и был очень сдержан, порой даже чересчур. Кажется, это еще больше возбуждало в Марине чувства. Она стала при любой возможности следить за ним, писать записки, ходила на все его концерты…  Мама понимала, что надо как-то выводить Марину из этого состояния. «Будем уходить от Москвиных, иначе быть беде», — подумала Лиза, но решила сначала серьезно поговорить с дочерью.
Марина прибежала со школы в приподнятом настроении, как-будто произошло что-то хорошее. Лиза обратилась к сыну:
— Сереж, пойди погуляй. Нам надо поговорить с Мариной.
Сергей обрадовался этому обстоятельству: друзья позвали играть в футбол, но надо было учить уроки. А тут такая удача: мама сама отправляет на улицу. Поэтому он не заставил себя ждать и мигом обулся и выбежал из, уже со временем ставшим обустроенным и уютным, подвала.
— Что за разговор, мамуль? — у Марины было на редкость шутливое настроение.
— Серьезный разговор. Ты когда от Коли отстанешь? — без всякого перехода спросила Лиза.
— Мам, ну зачем? Ты же знаешь, что я его люблю, — девушка мгновенно стала серьезной. — Я всегда буду его любить.
— Маленькая еще любить-то. В общем решай: или ты от него отстаешь, или мы отсюда съезжаем.
— Ну и съезжай! Я никуда не поеду, — сорвалась Марина на крик. Впервые она так дерзко заговорила с мамой.
У Лизы от неожиданности потерялись все слова. Она схватила Сережкин ремень и с силой ударила дочь, потом еще и еще… Марина выгнула спину и стояла, не шелохнувшись и не издавая ни звука, только вздрагивая с каждым ударом. Девушка прикусила губу, лицо покраснело, из глаз брызнули слезы, но она продолжала молча сносить удары. Лиза обессилено опустила руки, села на стул и зарыдала:
— Что мне с тобой делать? Себя извела, его извела и меня тоже. Ты же видишь: он с женщиной дружит, жениться хочет…  А ты что ж, так и будешь бегать за ним?
Марина опустилась на колени перед мамой:
— Мам, что я могу сделать? Не могу без него. Я пробовала задружить с Ромкой, одноклассником. Два раза его Колей назвала, так он сам от меня сбежал.
— Ну хочешь, уедем совсем из города. У нас родственники есть в деревне, — Лиза тоже спустилась на пол и обняла дочь. — Прости меня, доченька, прости меня пожалуйста. Не могу смотреть, как ты страдаешь… Больно? Прости меня, моя хорошая…
— Мам, не надо. Я все понимаю.
Долго они сидели на полу и плакали. Первой успокоилась Марина:
— Я сегодня поговорю с ним. Если прогонит, то больше не буду ходить за ним.
Лиза обессиленно махнула рукой, решив: «Будь что будет. Вся в отца, ничем не перешибешь». В ее душе было смешанное чувство беспокойства и гордости за дочь. Марина в точности скопировала характер отца и могла, как и он, отстаивать свои убеждения, не боясь ничего. 

— 4 —
Марина решила дождаться Николая, во что бы то ни стало. Обычно он возвращался домой уже за полночь, и она приготовилась ждать долго. За этот вечер девушка в уме проговорила, наверное, тысячу вариантов их разговора. Она и уговаривала его, и требовала, и кричала… В конце концов взвинтила себя до предела.
Калитка хлопнула неожиданно рано. По шагам Марина услышала, что это Николай и бросилась ему навстречу:
— Нам надо поговорить.
— Марин, не сейчас, пожалуйста.
Но Марина не отступала. По её щекам текли слезы, она была на грани истерики.
— Ну хорошо, давай объяснимся, видно такой у меня сегодня вечер… Я все вижу и все понимаю. Но ты совсем еще девочка. Я старый для тебя. Не терзай ни себя, ни меня. Вон сколько парней вокруг тебя вьется, выбирай на вкус.
— Да не нужен мне никто, мне ты нужен. Ты думаешь эта Ольга любит тебя? Да не любит она тебя. А я уже не маленькая, мне уже семнадцать лет. Хочешь, я буду жить с тобой, ты только скажи, — она попыталась обнять и поцеловать Николая, но он отстранился.
— Марина, не сходи сума.
— Я давно уже сошла сума. Только ты не хочешь замечать этого. Ну что мне сделать, чтобы ты бросил Ольгу, — её била дрожь. Николай накинул ей на плечи свой пиджак, предложил сесть на лавочку в саду.
Марина постепенно успокоилась, но все еще всхлипывала. Ей так хотелось, чтобы Коля понял, как сильно она его любит.
— Ты думаешь, я не понимаю. Я же знаю, что ты везде следишь за нами с Ольгой…
— Не за вами, а за тобой. Очень мне нужна твоя Ольга. Ты просто плохо её знаешь, иначе давно бы бросил.
— Ну хорошо, не за нами, а за мной. И Ольгу я хорошо знаю.
— Ничего не знаешь. Если бы это не было подло, я тебе рассказала бы.
— Вот и не подличай.
— Вот и не подличаю, — вспыхнула вдруг Марина, сбросила пиджак и соскочила на ноги: — Думаешь не вижу, что ты меня просто пожалел? Ну и подавись своей жалостью. Иди Ольку свою жалей, может оценит, — она убежала в подвал, при этом громко хлопнув дверью.
 Николай остался сидеть на лавочке. В голове его была каша. Сегодня он пришел к Ольге на час раньше обычного и застал её с парнем. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, чем они занимались. Такого предательства он не ожидал. Это был нож в спину. Николай молча развернулся и пошел вон. Все в его душе перевернулось. Ему было горько, обидно, и в то же время, противно. Эти слова вдогонку: «Ты неправильно все понял», «Коля, подожди», «Я только тебя люблю», — звучали так мерзко…
Он даже не заметил, как подошла мама и тихонько села рядом. Только когда чиркнула спичка, Николай понял, что не один. Мама закурила.
— Мам, ну зачем ты опять куришь? — он забрал у нее папиросу и затоптал. — Отца на тебя нет.
— Что смурной такой?
— Ничего не смурной.
— Ну ты мне-то не ври.
— Я с Ольгой расстался.
— Что так? — Марии не нравилась эта вульгарная девица, но сыну ничего не говорила. «Сам не маленький, разберется», — решила она, и просто наблюдала за их отношениями.
— Так, — буркнул в ответ Николай.
— Изменила? — обида за сына в душе кольнула Марию, но она старалась не показывать своих эмоций.
— Мам, ну вот что ей надо было. Ну все ж нормально шло, — возмущенно заговорил Николай: — Я хотел уже и про свадьбу с ней поговорить. Думаю, как раз отец скоро вернется, и свадьбу сыграем…
— Любишь её?
— Да не знаю уже, — с досадой бросил Николай.
— Если любишь, простишь. А если нет, то и жалеть не о чем, — ей хотелось, чтобы сын сам определился в своих чувствах.
Николай вдруг вспомнил последние слова капитана Свиридова: «И я всех прощаю». «Что такое с ним произошло, что он смог всех простить? Как можно простить предательство?», — задумался он.
— Иди спать ложись. Утро вечера мудренее, как говорится… — Мария немного помолчала, а потом вдруг сказала: — А к девочке присмотрись.
— Мам, ну что ты такое говоришь, она ребенок еще. И вообще, ты подслушивала нас что ли?
— Да вас вся улица подслушивала, – засмеялась Мария. — Эх ты… Ничего-то ты в женщинах не понимаешь. Она будет любить тебя всю жизнь, как собачонка. Гнать будешь, не уйдет. В кустах будет сидеть, чтобы в любой момент оказаться рядом. По себе знаю. — она сделала паузу, а потом добавила: – Эта девочка наравне с тобой повзрослела, и все у нее серьезно.
— Ладно, и вправду пойду спать. Спокойной ночи, — не захотел развивать тему Николай. — Ты идешь?
— Иди, я еще посижу. Не спится что-то, — она снова закурила.
— Ма-ам… Ты опять?
— Отец приедет, брошу. Иди уже, ворчун, – она потрепала сына по голове. — Спокойной ночи.
Николай направился к дому и уже заходя в дверь услышал: «Присмотрись, присмотрись».
Этой ночью в доме спал только Сережка. Он настолько набегался с друзьями, что уснул буквально на ходу. Лиза вышла на лавочку к Маше. Так они и просидели, вспоминая свою юность, когда так же влюбленные то рыдали, то смеялись. Только их романтика начиналась на войне: у Петра и Маши на Гражданской, а у Павла и Лизы на бандитской ленинградской. И там все происходило быстрее, потому что любая шальная пуля могла отнять завтрашний день.
Марина всю ночь плакала. Ее вымотал прошедший день, но она никак не могла уснуть. Николай тоже не спал. Вставал, снова ложился… Пытался понять, за что Ольга так с ним поступила. Потом думал о Марине, о маминых словах: «Присмотрись к девочке. Чего к ней присматриваться? Уже четыре года знаем друг друга», — думал он, но снова и снова возвращался к маминым словам. В конце концов к утру ему пришло решение, и только тогда он все же уснул.
На следующий день сразу из филармонии Николай отправился домой. Не смотря на усталость после бессонной ночи, настроение было приподнятое. Он весь день думал о Марине. Она действительно была уже совсем взрослой. Война отняла у детей их детство. Все эти годы Николай старался оттолкнуть ее от себя, но она была неотступна. Ему нравилось внимание девушки, но все же считал себя старым для нее, да еще и инвалид. Такой молодой красавице и парень нужен соответствующий.
Марина была во дворе, развешивала белье на веревку. Николай подошел, поздоровался.
— Здравствуйте, — сухо ответила Марина, не поворачиваясь к нему.
— Марин, зачем ты так? Выслушай меня.
— Вчера все выслушала, — она была неприступной. — Мы уезжаем.
— Как уезжаете, куда уезжаете, когда, — Николай не ожидал такого поворота событий.
— Сегодня вечером уезжаем, куда глаза глядят.
— Ну все, хватит, — он понял, что девушка над ним издевается. — Я вчера тебя выслушал, теперь ты меня выслушай.
— И что ты мне можешь сказать, — она резко повернулась к нему, уперев руки в бока. В глазах сверкала тысяча иголок.
— Знаешь что, в таком тоне я с тобой разговаривать не буду, — начал раздражаться Николай.
Марина поняла, что уже перегибает и иголки из глаз сразу исчезли, она как-то обмякла и тихо спросила:
— Что ты мне хотел сказать?
— Вот, другое дело. Я думал о тебе всю ночь и весь день. Давай мы с тобой договоримся: нам ничто не мешает общаться, но ты меня больше не преследуешь. В любом случае до восемнадцати лет у тебя есть еще время.
— А как же Ольга? — в ее глазах снова появились иголки.
— Мы с ней расстались. Это не из-за тебя. И я тебе ничего не обещаю. Мы просто будем общаться.
— Я знала, что она тебе изменяет… давно уже…
— Знала и забудь, — Николай не хотел обсуждать эту тему. — Так что? Мы договорились?
— Договорились. Просто общаемся три месяца.
— Почему три месяца? — не понял Николай.
— Через три месяца мне восемнадцать исполнится.
— Ты давай планы не строй. За три месяца воды столько утечет.
— Все-все, договорились. Значит вечером на лавочке встретимся?
— Хорошо. До вечера, — ответил Николай и отправился в дом.
— А на концерты можно приходить? — уже в вдогонку спросила Марина.
— На концерты можно, — подумав несколько секунд, ответил он.
Марина с огромным трудом сдерживала свою радость. Это была ее победа. Теперь она точно знала, что он будет с ней.

— 5 —
Какая же долгая дорога домой! Сначала Москва, потом наступление. Город за городом, ценой великих человеческих жертв, боли, разрухи, фронт начал двигаться на запад. Сталинград, Курск, Днепр, Варшава и, наконец, Берлин — логово фашисткой клики. Петр прошел все эти города под командованием маршала Жукова. Потом начался Нюрнбергский процесс. Москвин в это время возглавлял одну из комендатур в Берлине. И вот уже в звании подполковника Петр Степанович Москвин по приказу командования отправлен в Ленинград для продолжения службы в расположение своей части. Командировка в пять с половиной лет закончилась.
— Товарищ подполковник, домой сначала? — машина уже катила по пригороду. Водитель, молоденький сержант, лихо входил в повороты, чем распугивал всех кошек на улице.
— Нет. Сначала в штаб. Сдам документы, встану на учет, а уж потом домой.
— Я бы не выдержал.
— Я больше пяти лет ждал этой встречи, так что пару часов еще потерплю. Не таскать же мне с собой документы. Вон их сколько, целый ящик.
— А давайте я передам, Петр Степаныч.
— И пойдем оба под трибунал. Нет, Миша, не для того я фашиста гнал, чтобы после войны на каторгу отправиться, да еще и тебя с собой утянуть. Так что давай, дорогой, в штаб меня.
— Так точно, — протянул сержант и добавил скорости.
Как Петр и думал, в штабе все дела он завершил быстро. Сдал документы, встал на учет, принял поздравления с прибытием… Сержант терпеливо ждал в машине. С подполковником он был уже несколько дней — вез его из Выборга. Познакомились быстро и даже подружились. Двадцатилетний сержант на войне побывать не успел, но отец и старшие братья воевали. Домой вернулись не все — отец погиб. Тогда Миша решил служить в армии, чтобы защищать страну, чтобы войны больше не было никогда.
— Ну вот, теперь можно и домой, — Петр тронул за плечо задремавшего на летнем солнышке сержанта.
— Петр Степаныч, я мигом довезу, — встрепенулся водитель и завел машину.
Ленинград радовал глаз. Хотя много было еще завалов и неустройства, но люди радовались, город цвел, жизнь бурлила. Когда до дома осталось проехать пару улиц, Петр попросил:
— Миша, останови. Дальше я сам.
— Так далеко же еще.
— Это из Берлина далеко, а здесь я каждый закоулок знаю, мигом доберусь.
— Завтра приезжать, товарищ подполковник?
— Нет послезавтра в 6:30. Не опаздывай. У меня отпуск, а у тебя увольнительная. Так что, машину в гараж и свободен. Ты же здешний, вот и навестишь своих родных, — Москвин подал увольнительную сержанту. Тот расплылся в довольной улыбке.
— Да, недалеко отсюда живу. Может довезти все-таки?
— Пешком, пешком. Там уже ждут, — он забросил вещмешок на плечо, взял чемодан и быстрым шагом направился по знакомой улице.
Дома все гудело. Петр позвонил Маше накануне, сообщил примерное время приезда, поэтому с самого утра на кухне гремели кастрюли, что-то кипело, шипело, булькало… во дворе поставили патефон, накрывали стол. Николай надел форму, очень хотел встретить отца по-армейски. Сережку поставили на караул, чтобы заранее предупредил.
— Теть Маш, я не помню его.
— Не ошибешься. Таких медведей ты еще не видел, — глаза у нее сияли от счастья. За долгие годы расставания взгляд у нее потускнел, но после звонка прежний блеск вернулся.
Время тянулось, словно резиновое, казалось, что минуты длились часами… «Ну где же он? Господи, поскорее бы увидеть», — ее сердце трепетало от волнения. В голове шумело, кажется еще немного, и она потеряет сознание…
— Идет, идет! Теть Маш, идет! — Сережка прибежал со своего поста.
Маша, что было сил побежала на встречу, а за ней и Сережка. Уже в переулке они встретились хрупкая Машенька и огромный Петр. Им не нужны были слова, их сердца кричали громче всякого рупора. Он поднял ее на руки, прижал к себе… оба плакали от счастья… Сережка подхватил чемодан, а Петр понес свою ненаглядную Машеньку домой.
Во дворе ждал Николай. Он, как мог, стоял по стойке смирно. Отец бережно поставил жену на ноги и тоже вытянулся перед сыном. Они отдали друг другу честь и только после этого крепко обнялись.
— Сын, я горжусь тобой, — прошептал отец.
— А я тобой, папа, — отозвался сын.
Семья была в сборе.

ГЛАВА 2.
— 1 —
Андрей Калинин стоял в тамбуре вагона и курил папиросу за папиросой. От терпкого горького дыма слезились глаза и, кажется, прожигало душу. За грязным окном проплывали столбы, деревья, редкие домишки. Поезд шел медленно, останавливаясь очень часто то в какой-то деревушке, а то и вовсе в чистом поле. Вагон пропах потом, паровозной копотью, табачным дымом… к этому примешивался запах снеди, которую добывали из своих туесов пассажиры. Туда-сюда ходили милиционеры, шпана-карманники, которых Андрей узнавал безошибочно, попрошайки…
В своих мыслях он вновь и вновь возвращался в тот день, когда произошел этот нелепый арест. Андрей не понимал, как его, боевого офицера, который прошёл революционный путь, бои Гражданской войны и практически всю Великую Отечественную, заподозрили в предательстве. Сознавать что кто-то ему не доверяет, очень тяжело. Всю свою жизнь он был открытым, честным перед людьми, никогда не прятался за чужие спины, всегда шел впереди и, невзирая на лица, говорил прямо свое мнение. И вот эти унизительные допросы, бессонные ночи, яркий свет лампы в глаза и жуткие обвинения: «Завербован», «Английский шпион», «Предатель родины» ... Сначала была одиночка, потом перевели в камеру с уголовниками.

— 2 —
Как себя вести с такой публикой Андрей имел представление. В Питере приходилось задерживать и шпану, и авторитетов. Уже тогда он знал, что эти люди не понимают ничего кроме своего воровского закона и грубой силы.
— Здорова, мужики. Где мое место.
— Мужики в тайге лес валят, а здесь братва, — отозвался худощавый, весь в наколках парнишка лет двадцати.
— Вы мне не братва. Моя братва со мной две войны прошла, а вы просто урки. Конечно, я с вами не справлюсь, но двоих-троих зашибить успею. Так что;, где мое место?
В камере зависла пауза, но не на долго. К нему подскочил все тот же худощавый и ехидно проговорил:
— Твоё место у параши, дядя, — он с кривой ухмылкой оглянулся на сокамерников. Те в ответ глухо хохотнули.
Андрей, не задумываясь, двинул урке по зубам так, что тот отлетел именно в то место. Братва начала соскакивать с нар, но вдруг из темноты дальнего угла раздался тихий, но не терпящий возражений голос: «А ну-ка ша все по местам». Те остановились и нехотя начали возвращаться на места.
— Ну здравствуй, мил человек. Давно мы с тобой не виделись, — из тени появилась фигура. Не узнать его было невозможно. Лицо уголовника изуродовано шрамом от правого виска через ноздрю и губы до подбородка.
В памяти Андрея вспыхнула та ужасная картина, когда солдата откинуло взрывом. Лицо сразу залила кровь, правая рука повисла плетью, а на ноге зияла рваная рана, но он был жив. Из гортани раздавались звуки, похожие не то на рык, не то на вой… Немцы подступали все ближе и проще было бы бросить истекающего кровью солдата и спасаться. Проще… Однако Андрей не мог так поступить. Он рывком взвалил бойца на плечи и что есть мочи бросился в лесок. Откуда у него нашлось столько сил, одному Богу известно, но он почти бегом добрался до деревьев, а там свои. Потом отступление, медсанбат и короткое знакомство с Пашкой. Андрею подлатали легкое ранение, а Пашку списали под чистую, предварительно ампутировав руку.
— Это мой крестный, братва. Он меня от фрицев на себе тащил. Так что шконка его рядом со мной.
— Пашка! Вот уж кого не думал встретить…
— Я честный вор и здесь моя хата, а ты то как к нам в гости спохватился? Или тоже под воровской закон решился? — из-за шрама Пашкина улыбка выглядела зловеще.
— В плену был, — угрюмо отозвался Андрей.
— Так тебя к нам на ломку отправили. Сиплый, сорганизуй чаек с пряником, — распорядился Пашка и все тот же худощавый парень засуетился около стола. — Да ты присаживайся, капитан.
— Майор… Теперь, наверное, бывший…
Андрей не был в восторге от этой встречи, но все же стало спокойней на душе — хотя бы не надо отбиваться от уголовников.
— Не дрейфь, майор. Мы тебе пару бланшей подвесим для верности. Потерпишь. Для красноперых это самая верная справка.
Не успел Андрей что-то ответить, как получил сильный удар в ухо, потом еще несколько по лицу. По губам тут же потекла кровь, в голове зашумело, как после контузии. Сквозь этот шум он услышал: «Свалите его, немного попинайте». Тут же Сиплый сделал подсечку, Андрей упал. Прилетело несколько пинков по спине и ногам.
— Ша. Красиво намалевали. Помогите ему.
Андрея усадили за стол. Кто-то дал тряпицу, чтобы он утерся, налили чай.
— Ну что, мил человек, мы свое дело сделали. Завтра тебя заберут от нас. Не переживай.
Тело Андрея гудело, как колокол. Он понимал — Пашка прав. Эти побои станут еще одним доказательством его невиновности. Он не сдрейфил. Ведь предателями часто становятся именно те, кто испугался, сломался. И так уж сложилось в его судьбе, что встретился в этой камере с рядовым Павлом Кудимовым, которого Андрей спас от гибели в 1942 году.
Ночью, когда все уже спали, они сидели в дальнем углу и вспоминали фронтовую жизнь, товарищей живых и погибших.
— Ты здесь-то как оказался?
— Эх, майор. Да ты совсем олень. Я с малых лет вор. И отец мой вор, и дед. Хотел соскочить, — Пашка перешел на еле различимый шепот, — а тут фриц. Вот добровольцем и подался. А руку как отсекли, куда мне? Домой приехал, там братва уже встречала. Я ж только воровать. Да и соскочить не так просто. Здесь смотрящим поставили, однорукому больше что. А тут меня греют. Так что, мил человек, мне теперь или в камере сгнить, или на воле мусора завалят. А нет, так братва на перо посадит, коли соскочить соберусь. У нас такой закон.
— Волчий.
— Нет, воровской. Все, шабаш. Спать пора, — зло бросил Пашка, и лег на нары. Почти сразу раздалось сопение.
Андрей остался сидеть за столом. Сна не было. На какое-то время его заботы отошли в сторону. Он думал об этом воре, который не мог открыто говорить, что хочет оставить свое воровское дело. Страх своей же братвы не позволял ему изменить жизнь.
Пашка не ошибся. Рано утром заскрежетали дверные засовы и замки.
— Калинин, на выход, — угрюмо проговорил пожилой уже конвоир.
— Майор, — прошептал в спину Андрею Пашка, — если жив останешься, мы квиты.
— Квиты, — отозвался тот.
— Руки за спину, выходи, лицом к стене, — привычно буркнул конвоир, Андрей шагнул в коридор и повернулся к стене. Когда камера была заперта, он услышал из-за двери:
— Ты прав! Волчьи!
Пашка тоже не спал в ту ночь. За годы своей воровской жизни он научился многому, в том числе и притворяться спящим, но сон как рукой сняло. Душа ныла. Он ненавидел свою судьбу, которая была предрешена дедом и отцом, ненавидел воров, ненавидел самого себя. У него не было ни семьи, ни настоящих друзей. Вот только этот майор, который рискуя своей жизнью спасал его от неминуемой смерти. «А зачем спасал? Чтобы я гнил здесь? Лучше бы там меня оставил», — по щекам закоренелого уголовника текли слезы: «Прав майор, ой как прав. Мы не люди, мы волки».
После встречи с Андреем, Пашка совсем потерял интерес к жизни, замкнулся, а через три дня устроил бузу в камере, чем сильно удивил и сокамерников, и тюремщиков. Его отправили в карцер. Там и повесился на собственных штанах — другого выхода для своей измученной души он не видел.
Калинина больше не водили на допросы. Его снова поместили в одиночке, а через неделю вернули все награды, документы, погоны и выпустили на свободу. И ехал теперь майор Калинин в стареньком вагоне в Ленинград. Вроде бы надо было радоваться, но примешалась к радости горькая обида за то унижение, которое пришлось ему пережить за эти полгода.

— 3 —
Знакомая улица, знакомые клены… Кажется, никакая война не способна сломить этих красавцев. Стоят они уже больше века и помнят все: царя, революцию, молодую Советскую власть… теперь вот и нашествие фашистской саранчи, блокаду, голод… И ведь выжили. Не поднялась на них рука человека, не срубили в лютый мороз. И покачивают они теперь своими кронами с благодарностью за то, что сохранили их люди.
Андрей приближался к дому Москвиных. Он уже слышал голоса его обитателей. С каждым шагом душа его понемногу оттаивала. Воспоминания нахлынули на него и словно вынули из тяжести сегодняшних событий, из обиды и ощущения несправедливости. Его ждали каждый день. Еще в сорок первом была у них короткая встреча, и договорились друзья, что соберутся после войны в этом доме.
Петр знал о судьбе Андрея. Писал рапорт за рапортом, отстаивая честь друга, рискуя не только своей военной карьерой, но и свободой. Время было такое — людей просеивали свозь мельчайшее сито, особенно тех, кто был в плену. Доверять на слово было верхом безответственности. Но даже такая тщательная проверка давала сбои, увы, чаще в сторону наказания невиновных. Поэтому Петр рисковал, но молчать не мог, поскольку не сомневался в своем друге ни на миг.
Ах, какая это была встреча! Так могут встречаться только очень близкие люди! Слезы и смех, крепкие объятья и рукопожатия… Все они прошли испытания временем, войной, системой… Прошли, не сломались, не оскотинились и остались верны друг другу. В их жизни и памяти осталось много хороших людей, но роднее не было никого, и они сохранили это сами и передали своим детям и внукам.
Стол накрыли прямо во дворе. Во главе усадили фронтовиков. Марина настояла, чтобы они надели форму со всеми наградами. Маша отказалась садиться рядом с мужчинами и со словами: «Нет, нет, нет… У меня на кухне много дел», — побежала в дом за очередной чашкой с салатом. Потом говорили тосты, поднимали чарку за победу, за погибших товарищей, за ушедших родных… Плакали, пели тягучие песни… Уже наступила ночь, а они все сидели за столом и говорили, говорили, говорили… словно хотели рассказать друг другу всю свою жизнь.
Шел июль мирного 1946 года.

— 4 —
Следующий день был насыщенным. Петр взял увольнительную и с Андреем отправился на Путиловский завод. Очень уж хотелось повстречаться с товарищами. Николай готовился к концерту, поэтому почти весь день провел в филармонии. Остальные, кто на работу, кто на учебу… одним словом — обычный рабочий день. Договорились встретиться в филармонии.
Уже вечером Петр с Андреем уединились в кабинете. До этого момента Андрей ничего не говорил о последних шести месяцах своей жизни. Но не поделиться с другом он не мог.
— Петро, ты должен знать. Я был в тюрьме. Меня подозревали в предательстве.
— Я знаю, Андрей. Меня допрашивали.
— А Маша…
— Нет, кроме меня никто не знает. Зачем? С тебя сняты все подозрения. Забыть и жить дальше.
— Забыть?! Ты думаешь, что это можно забыть?! Да я до сих пор кожей чувствую эту слякоть, нары, эти мерзкие допросы, — Андрей соскочил на ноги и зашагал по комнате из угла в угол. Взгляд его блуждал по стенам и если пересекался со взглядом Петра, то тут же ускользал в сторону.
— Андрей я не могу поверить, что тебя смогли сломать.
— Ты не понимаешь, Петро. Они там действительно просто ломают людей… прямо через колено. Одиночка, потом карцер — еще хуже, потом к уголовникам…
— Война — жестокая штука, она всех ломает. Кого-то в тюрьме на допросах, а кого-то в окопе. Да что я тебе говорю, ты и сам все это знаешь.
— Знаю. Но если бы меня ломали фашисты, то ничего у них не вышло бы. А здесь свои…
— Да, свои, и ты должен осознавать, что доверять мы не можем никому. Каждого надо проверять. Ты жив, ты офицер и ты служишь трудовому народу. Поэтому прекрати раскисать. Мы сейчас с тобой еще выпьем, закусим, поговорим и ляжем спать. А завтра ты отправишься к своей жене, детям и в расположение своей части продолжать честно служить. Ты меня понял?
— Спасибо, друг. Спасибо, что выслушал. Все встанет на место, просто пока тяжело, просто пока свербит где-то там, в душе… Наливай, — в голосе Андрея не было оптимизма, но все же он немного успокоился.
Петр ждал этого разговора, понимал, что другу надо излить душу. Он подошел к нему и крепко обнял:
— Андрюха, я никогда не сомневался в тебе. Даже если бы тебя посадили, я не согласился бы с этим. Ты больше, чем друг, ты мой брат. Но зачем-то надо было тебе через это пройти. У тебя семья и у нас с тобой еще очень много работы. Помнишь — мы служим не царю, а отечеству. Так что бери себя в руки, брат.
Андрей плакал. Самый тяжелый момент был пройден. Они сели за стол.
— Как Серафима, дети? Что-то знаешь про них?
— Да. Я Маше вчера рассказывал. Она с детьми в партизанском отряде всю войну готовила, стирала, раненным помогала. Ребятишки дрова собирали, посуду мыли… Кто не успел сбежать из станицы, всех загнали в сарай и сожгли заживо.
— Да, много людей погибло. Давай выпьем и за живых, и за погибших, и за победу, и за нашу родину... не чокаясь, стоя…
Они сидели всю ночь, а ранним утром поезд увез Андрея в Донецк на долгожданную встречу с Серафимой и детьми. Друзья договорились встречаться не реже двух раз в году: в мае и в ноябре, и ни разу не отступили от этого договора.


Послесловие.
Николай и Марина Москвины прожили вместе долго и счастливо. Николай стал известным виолончелистом, много гастролировал. Марина, сколько могла, ездила с ним, но потом стала мамой и ее поездки закончились. Они вырастили пятерых детей. Старшая Маша стала кардиологом, сыновья Петр и Павел пошли работать на Кировский завод, Алексей стал военным, а младшенькая Анечка пошла по стопам папы и занялась музыкой.
Николай любил Марину всем сердцем и с благодарностью вспоминал тот ночной разговор, когда мама сказала ему: «Присмотрись к девочке». Эта ночь стала для него отправной точкой в путешествие с названием Любовь. Как и в любой семье, были у них взлеты и падения, ссоры и примирения… Но всегда между ними пребывало взаимоуважение, терпение и способность выслушать друг друга. Это и стало основой их отношений, в этом и заключается любовь.

Мария Егоровна Москвина умерла в 1950 году от повторившегося инфаркта. Однако она успела подержать на руках свою внучку, которую назвали в ее честь Машенькой. Петр Степанович очень тяжело переживал смерть супруги, чуть было не окунулся в «горькую», но совладал с собой и продолжил служить в армии в звании полковника.
Когда после смерти Сталина в 1956 году состоялся ХХ съезд КПСС, на котором было официальное развенчание его культа, Москвин не согласился с доводами Хрущева. Однажды Николай спросил у отца, почему тот не признает культа личности. Петр Степанович ответил:
— Сын, запомни, грязью человека облить несложно. Отмыть гораздо труднее. А где был Хрущев, когда подписывались расстрельные списки? Там же. Со Сталиным мы поднимали промышленность в стране после Гражданской войны, с ним победили фашистов, и живешь ты сейчас в квартире, которую для тебя построили при Сталине. Да, были репрессии, да, многие попали под этот пресс ни за что, по наговорам. Я и сам чуть не попал в эту мясорубку, когда Жукова в Одессу сослали. Но мы не выжили бы иначе. По-другому нельзя было. Помяни мое слово: когда-то и Хрущева обольют грязью, а Сталина отмоют.
Умер Москвин Петр Степанович в 1959 году и был похоронен рядом со своей Машенькой.

Андрей Тимофеевич Калинин вернулся в Донецк, где его ждали Серафима с детьми. После встречи с Пашкой Кудимовым, он решил, что пойдет служить в милицию — очень уж хотел помочь таким, как Пашка выходить из воровской жизни. У него это получилось. Многим удалось навсегда оставить уголовную стезю и стать порядочными людьми. Когда Андрей узнал о судьбе Кудимова, то переживал, как за родного.
Его обида на власть прошла очень быстро. Самому пришлось отлавливать оборотней, которые подделывали документы, присваивали награды, пользовались привилегиями, как фронтовики. К таким не было у Калинина жалости.
Андрей пережил своего друга на десять лет и умер в окружении жены, четырех детей и семи внуков. Так счастливо сложилась его судьба, что он, не знавший ни рода, ни племени, сам стал родоначальником большой семьи.

Филатова Елизавета Семеновна вышла замуж за вдовца. И ее жизнь наладилась. Сергей Филатов отучился в военном летном училище. Служил с честью и достоинством в Ленинградском военном округе, женился, воспитывал детей, служил Родине.
Всем было тяжело, но они проходили через эти трудности вместе, поддерживая друг друга, как могли. Радовались и горевали, растили детей, возрождали страну после ужасной войны… и были счастливы.