8. Нина

Анатолий ВЫЛЕГЖАНИН

БЕЗ  РОДИНЫ  И  ФЛАГА
РОМАН

КНИГА  ВТОРАЯ
ПРОЗРЕНИЕ

ЧАСТЬ  ВТОРАЯ
ВИСОКОСНЫЙ  ГОД

8
-Не люблю писателей, а особенно поэтов! Не перевариваю! Ты сначала семью обеспечь, а потом уже - вирши свои.

-Но как вы, Наталья Николаевна?! Ведь Пушкин - гениальный поэт.

-Может, и гениальный. Не знаю. Так, кое-что у него полистала… Для работы только. Перед экскурсантами выглядеть. Мама его тоже как поэта не жаловала...

-А я со школы помню наизусть письмо Татьяны к Онегину. И из «Руслана и Людмилы» многие места.

-Так ведь поэтам поклонницы в лесть. Им лапши на уши, так и полезут ручки муслякать…

-А ещё «Граф Нулин» у него! Прелесть!
-Нулин? Не слыхала.

Такой диалог жены Нины и «самой» Натальи Ланской услышал он, войдя в полутьму прихожей, и густой после свежести мартовской улицы маслянисто-мучной запах духовки влажным теплом обдал его. Петр говорил, что приедет с женой, которую привозил в Архангельское лет пять назад на юбилей отца, и был готов терпеть «дочь вдовы Пушкина», а вот за Нину, которая видит ее впервые, опасался. Впрочем, он рядом, сгладит, если что. Шапку и дубленку на вешалку справа устроил, «имидж» свой, в зеркало слева глянув, - прядки за ушами, галстук - поправил, в тапочки домашние, свои, вельветовые, Ниной прихваченные, ноги сунул и, включив защиту от всего уму и сердцу вредоносного, в комнату вошёл, воскликнул удивленно-одобрительно и...  «в тему»:

-Там русский дух! Там Русью пахнет! Это не иначе как пироги у них?!

-Да, и пироги у них, и пирожки, и мандарины вон и виноград, -  соглашается Нина, улыбаясь приветливо-хвастливо, подвигая вазу с конфетами и фруктами к центру круглого стола. - А мы ждём.

-Так, всякое то-сё, извиняюсь. Всем приветик.

Михаил Анисимович, даже к новоселью и гостям не побрившийся, в серебре щетины по щекам и шее, слева на лавке сидевший, при его появлении поднялся тяжело, на колени опершись, на рукопожатие его ответил молча и с видом будто принимает надоевшего соседа, которого придется терпеть. А он, Костя, это как бы не заметив, улыбнулся ему приветливо, Нине в подставленную ею щечку, в уголочек губ - поцелуйчик, Ланской со стопкой салфеток в руках поклонился коротко-учтиво:

-Наталье Николаевне наше вам. Решили осчастливить провинцию?
-Решила. От Питера развеяться. А вы всё такой же галантный.

-Стараемся как-то, - кивнул иронично. А поскольку она не подала, как в тот раз, для поцелуя руку, так и он про «похорошела» врать не стал и... предупредил неловкость мгновения вопросом. - А где все?

-Да вон - с медведем общаются, - махнула снисходительно Нина ручкой в сторону дальних комнат. - Зови уже.

Костя повернулся было, чтобы пойти ко «всем», а навстречу ему в распахнутые двери, ловко перескочив порог, выбежал Ваня, в чёрных брючках и белой футболке, худенький, красивенький, очень на маму Нину похожий, со стоячим вихорком светло-русых волос над правым уголком лба, воскликнул восхищенно:

-Папа, там такие волки!

Он подбежал к столу, принялся ловко-торопливо выдергивать из вазы, из щелок между фруктами конфетки, стараясь набрать их, шуршащих обертками, побольше в маленькие кулачки свои, а мама Нина, покосившись и остановив на нем взгляд недовольно-осуждающий, произнесла медленно-назидательно:

-Ва-аня! Это некраси-иво!
-Так Юрка велел.
-А врать вообще нехорошо.

-Всё можно, мальчик, всё можно, - сказала Ланская, плавно-коротко махнув в его сторону обеими руками, успокаивая будто.

-Там зайчики такие смешные! 

Юрка исчез в соседней комнате, ушёл за ним и Костя, а женщины остались заканчивать накрывать на стол. И если бы случилось человеку чужому, да ещё из мира искусства, полного «образов», остаться где-нибудь здесь в уголочке, в кресле забытому, он прежде непременно задержал бы взгляд на представленной ему Ниной. Не потому, что моложе, а насколько вся она и обликом не только и не столько внешним в своем… имени, так что под другим её, кажется, и представить невозможно. Эти два тонкие ласкательные «н» и между ними «и», не буквы, а - звука, такие мягко-трогательно-нежные; эта надо лбом темно-русая чёлочка и на затылке хвостик на розовой резиночке, эти выразительные тонкие черты красивого русского лица, столь, казалось бы нечастого в провинции, классическая женская фигура под голубым облегающим платьем, светло-серебристое колье на неглубоком декольте, счастливая приветливость в голосе - всё в ней могло бы родить у незнакомца трогательный образ совсем ещё не мамы двух сыновей, а девушки, открывающей мир, вызывающей говорить о ней в уменьшительно-ласкательном тоне, и будто полной предчувствия чего-то удивительного, которое вот-вот...

-Это что за экая уборная - сидишь, а тебя с горшка сдувает, - хлопнув входной дверью и появляясь из прихожей, говорит недовольно Манефа Владимировна.

-Теперь у вас уже два хозяина, скажите, так устранят, - советует Наталья Николаевна полным равнодушия тоном, не глядя на неё, подвигая чуть в сторонку по столу широкую тарелку с горкой румяных, помазанных топленым маслом пирожков.

-Ладно лампочку вкрутили, а то убейся там.

Манефа Владимировна, будто намеренно демонстрируя и взглядом и всем уже выражением лица насколько оскорбительно ей терпеть такие неудобства в «удобствах на улице», устроилась сразу уж за столом на ближнем от входа в комнату стуле, жалобно скрипнувшем под ее дородным телом. На ней та же бурая кофта, бывшая «домашней» при жизни в селе, она всё так же поминутно и зачем-то углаживает и без того гладко причесанные волосы от висков к затылку то одной, то другой рукой. И тот случайный чужой в кресле, увидь бы ее сейчас впервые, отметил бы верно, насколько белое круглое лицо ее с часто встречающимися у женщин её лет рыхлыми чертами портят высокие и неестественно выпирающие щеки в крупных порах кожи и будто нездоровом румянце. А в эту минуту…

-Имею заказ, да-а, от главного музея на такого мишку. А это ведь лицензия, да надо ещё выследить, да с осени поляночку овсом ему засеять, чтобы прикормить, да лабаз на дереве, потом правильно освежевать да шкуру выделать - что-о вы!..

Такое вот, выплывшее из тихого говора, приближающееся и все более громкое, а в конце возбужденно-веселое послышалось из соседней комнаты, и в  распахнутых половинах дверей появился хозяин, а за ним Костя, Юра, Ваня и Петр.

-Да, богато, богато у вас. Фору даст любому музею. Это уже рука мастера, - произнес Петр.

-Так, талант же, его не пропьёшь! - восклицает хозяин и смеется раскатисто.

-И давно вы вот это, чучела, практикуете?

-Даже не помню. От лени спасает! - опять восклицает хозяин и хохочет, заполняя восторгом своим пространство комнаты.

Петр произнес на это что-то короткое и одобрительное, но будто из вежливости лишь, скрыть равнодушие. А хозяин, не заметив этого, явно довольный тем уже, что к увлечению его прониклись вниманием, переключился уже на кабана, который «ох, и помотал меня тогда, зараза», а теперь - «вон над столом». Голова кабана с раззявленной клыкастой пастью, выпученными стеклянными глазами и пыльной шерстью выпирала из резного дерева в углу, который в деревнях называют «красным» и где обычно держат иконы.

Как знал Костя с времен своей юности, когда писал о нем, и знали все в городе, бывший военный лётчик, полковник в отставке Лев Александрович Марциевский, перед войной был младшим сыном и внуком в семье известных в здешних местах Марциевских. Дед его, купец небогатый и не очень оборотистый промышленник, до революции имел в Белоцерковске заводик по выделке кож, которые сбывал на ярмарках в Нижнем, и дом этот оставил как память о себе - в пример знаменитым купцам Лебедевым. Как слышал ещё Костя от местных краеведов, за дедом Марциевским волоклась слава «барышника», да что именно её составляло, едва ли кто теперь уже знал. Впрочем, его, Кости, это не касалось, а вот «приставлять» сейчас к его внуку-полковнику сожителей для «присмотра» за ним, как это почему-то вдруг захотела дочь его, необходимости ему не виделось.

Полковник в годах за шестьдесят, был роста среднего, выглядел вполне бодрячком, имел фигуру «былого атлета» и манеры пока ещё совсем не старичка, но, как про таких говорят, «шебутного», то есть веселого, общительного дяди. А ещё он удивлял впервые видевших его и особо впечатлительных, как сегодня Нину, прямо-таки «львиным» обликом своим. Видать, он редко бывал у парикмахера, и пышная седая шевелюра, слившаяся с порослью на щеках и сходящая в широкий клин бородки, рождала впечатление, будто лицо его, в черты которого годы добавили этакой мужской, мужицкой, выразительности, вправлено в пышную серебрящуюся раму, отчего выглядел он очень живописно. А темно-синяя в черную с белой разлиновкой клетку рубаха из мягкой фланели только добавляли в образ его этакого будто уюта и «домашности». Он уже успел рассказать, что до прошлой осени он совсем было «одурел от одиночества», а теперь с появлением сожителей, как он называл супругов Сморкаловых, «обрёл долгожданное счастье».

Круглый стол, стоящий в обычное время в углу под кабаном, выдвинутый в центр комнаты, на пиры горой рассчитан не был, и Лев Александрович, у которого, как он весело заметил, «в житье одна дочь да и ту не допросишься», стал усаживать гостей числом «целых восемь», утешая радостно, мол, в тесноте, да не в обиде. Тесновато оказалось на столе и тому, чем «накрывают поляны»; и большой квадратный пирог на подносе, вторая широкая тарелка с пирожками, кастрюля с картофельным пюре, вазочки с вареньями-соленьями покоились в сторонке, на лавке под окном. А на столе - то, чему на всяком русском столе почёт особый, да чем не всякий стол в провинции в наше время ещё и почтят, - коньяк армянский, водка столичная, вино грузинское в какой-то вишнёвой «одёжке под бантиком», а рядом в вазе мандарины громоздятся, виноград гроздьями виснет, а под ними - конфеты. При виде такой «полянки» Костя выразил Петру нетерпеливое желание «податься продавать литературный талант  в славный городок на речке Неве». А Пётр желание его охладил, заметив, что на продуктовых складах сего городка в цене не таланты, а «бабки», а ещё - «ты от кого?»

Пока уселись-расселись-потеснились, да пока полковник бегал к тумбочке в углу и включал телевизор - «пусть и про войну, да мы негромко, для фона» - Петр разливал вино и коньяк. А когда полковник вернулся за стол и глянул на Петра в хитроватом предвкушении, тот рюмку поднял для главного тоста и встал для придания ему большей значимости.

После первых слов и по тону, явно говорящему, что скоро он не кончит, Юра, сидевший слева от мамы, стараясь, чтобы вышло незаметно, руку к вазе протянул, отщипнул от свисающей грозди самые крупные виноградины, одну отправил в рот, и Нина покосилась на него исподлобья, головой едва заметно кивнула отрицательно и взглядом велела «слушать дядю». А Юра, парень воспитанный, вторую виноградинку в руках на коленях придержал и сделал вид, что слушает тост. Безрукавка на нём белая в серую клетку, фигура и лицо будто копия - папины, красивый подросток из тех, которых при первом же взгляде относят к «примерным». Только вот… да… кому-то может показаться, что как-то не очень у него соседствуют комсомольский значок на груди и такого же цвета...  короста над ранкой слева на нижней губе.    

...Слушая Петра, наблюдая за ним цепким «редактирующим» взглядом, Костя обратил... и нельзя было не заметить - не усталость, не отстраненность минутная от того, о чем человек говорит, а будто он и от этого стола и фраз этих дежурных, моменту приличествующих, очень далеко и в каком-то своём мире. И это как-то странно портило знакомую и казавшуюся ему ранее трогательно-привлекательной «совиность» лица его с чертами переносицы, переходящей плавными окружьями в брови.

Нет, он хорошо сказал и что надо. Родителей с новосельем поздравил. Полковника замечательным человеком назвал и «личную радость высказал», что «новая ячейка коммунизма станет примером счастливой общности людей разных социальных слоёв». И «огромную благодарность выразил» ему, Константину Алексеевичу, за «большой вклад в основание новой для наших родителей жизни». Но, к неожиданному его, Кости, удивлению, выставил этот его «большой вклад»... удачным результатом и подвигом души в память не о своем брате, а о его, Кости, школьном товарище и друге детства. И со слов Петра получалось, что все его, Кости, труды уже выглядели плодами исключительно и только его, Кости, личных желаний, нравственных порывов и чуть ли не прихотей. И что вот этот «общественный акт», - обвел он всех наполненной рюмкой, - и всё, что на столе, и сами даже хлопоты его, Петра, чтобы это добыть и привезти, а также солёная капуста, рыжики в сметане, копченое сало, пирог, пирожки и даже квас - всё для него и в честь его, Кости, за его порыв доброй души, который «так прекрасно реализовался». А отсюда как бы само вытекало, подумалось Косте все в том же удивлении, что былая бумажная волокита, многонедельные хлопоты его и старания по перевозке домашнего скарба и бани, помощи его в пусть временном, но все же обустройстве родителей Петра здесь, на новом и пока чужом для них месте, двенадцать вычтенных из отпуска дней - это как бы тоже из его, Кости, сугубо личных хотелок. И ни намека, ни тени мысли о том, сколько всё это может стоить и в какую копеечку влетело. А ведь за тысячу, за тысячу двести уж без сомнения, если посчитать. Да ведь за столом, сейчас, не будешь же. За невоспитанность сочтут, за идиота. Ладно. Потом как-нибудь. При  случае.

(Продолжение следует)