ВзаперТия

Джен, G
Фэндом: Мой маленький пони: Дружба — это чудо
Пэйринг и персонажи: Найтмер Мун/Принцесса Селестия
Жанры: Ангст, Драма, Психологический ужас, Триллер

Описание:
Возвратившаяся на тысячелетнего заточения на луне Найтмер Мун коварством и хитростью побеждает Селестию, обрекая принцессу Солнца на вечный сон. И забвение.

***

(хруп)Кость (бы)Тия

Сознание возвращалось не волной, не вспышкой, а бесконечно тягучей, вязкой каплей. Сначала было Ничто. Абсолютное, всепоглощающее отсутствие бытия. Затем — боль. Но не резкая, острая, пульсирующая боль живого тела, а нечто иное, куда более древнее и пугающее: боль, запертая в тисках невозможности ее выразить.

Первым чувством, которое смогла идентифицировать Селестия, стало давление. Оно было везде. Сверху, снизу, с боков. Ее… ее что-то сдавливало. Следом пришла тьма. Но не мягкая тьма ночи, которую она научилась уважать за тысячу лет после изгнания Луны, а мертвая, абсолютная чернота, лишенная даже намека на свет.

Что за?..

Мысль родилась с огромным трудом, словно продираясь сквозь слои спекшейся ваты. Она попыталась открыть глаза. Веки не шелохнулись. Паника вспыхнула острым, ледяным пламенем где-то в том месте, где раньше находилась грудная клетка. Она попыталась вдохнуть, чтобы успокоиться, привычно ощутить поток воздуха, наполняющий грудь силой.

Вдоха не последовало.

Не потому, что воздух был спертым или его не хватало. Просто… нечем было дышать. Не было мышц, двигающих ребра. Не было легких. Не было рта или ноздрей, которые могли бы раскрыться.

Где я?.. Кто я?..

Вопросы ударили одновременно, и от их отчаяния стены реальности, казалось, содрогнулись. Она — Селестия. Принцесса Солнца, повелительница дня, тысячелетняя правительница Эквестрии. Она… она помнила. Воспоминания хлынули обжигающей лавой.

Кантерлот. Артефакты Элементов Гармонии. Сестра. Нет, не Сестра. Монстр. Найтмер Мун, вернувшаяся не с открытым забралом и громогласными проклятиями, а с шепотом лжи. Лунная пони не стала атаковать в лоб, зная о силе Селестии. Она возвратилась безмолвно, и ждала. Годами. Она плела интриги, сеяла семена раздора среди знати, нашептывала кошмары капитану стражи, все больше заставляя его усомниться в приказах. А когда Селестия, обессиленная бесконечными политическими дрязгами и подозрениями, осталась одна в Зале Солнечного Трона, Найтмер Мун явилась не как воин, а как тень.

Селестия помнила магическую дуэль. Не грандиозное сражение, сметающее горы, как тысячу лет назад, а тихую, вязкую схватку воли. Найтмер Мун не сражалась за власть над небом; она атаковала саму суть сестры. «Ты устала, Селестия, — шелестел ее голос, вплетаясь в заклинания. — Ты одна тащишь это бремя целую вечность. Позволь мне освободить тебя. Позволь мне подарить тебе покой».

И Селестия, истощенная, окруженная тенями, которые предавали ее собственную стражу, проиграла. Последнее, что она увидела, — торжествующий, полный безумной радости взгляд бирюзовых глаз, ставших вдруг бездонно-черными. Найтмер Мун прошептала: «Вечный сон, сестра. Без сновидений». И мир погас.

Теперь мир вернулся. Но не таким, каким она его знала.

Собрав остатки воли, Селестия попыталась пошевелиться. Копыта… нет, кости копыт коснулись твердой поверхности, издав сухой, едва слышный стук. Отзвук в костях был настолько чуждым, что если бы у аликорны было сердце, оно бы остановилось.

Нет. Нет, нет, нет.

Она не чувствовала своего тела. Не было тепла, исходящего от плоти. Не было тяжести мышц. Было ощущение сухости, ломкости и… пустоты. Словно она была полой статуей, состоящей из хрупкого материала.

Сконцентрировавшись на окружающем ее давлении, она поняла, что лежит на спине. По крайней мере, ее позвоночник — а это определенно был позвоночник, судя по ощущению позвонков, касающихся холодной гладкой поверхности, — был обращен вниз. Она была заперта в чем-то тесном. Ее череп касался твердой преграды. Стекла? Она попыталась переместить голову, чтобы стукнуть, но шейные позвонки лишь жалобно скрипнули, едва сместившись на миллиметр.

Напряжение достигло пика. Забыв об осторожности, она рванулась, пытаясь встать.

Раздался тихий, но ужасающий в своей окончательности хруст.

Селестия ощутила, как часть ее левого бока — то, что, должно быть, было ребрами — осыпалась внутрь грудной клетки мелкой, сухой пылью. Боли не было. Был только ужас. Беспомощный, животный ужас перед разрушением собственной сути. Она замерла, боясь сделать лишнее движение. В голове… в черепе, который теперь был ее единственным миром, пульсировала одна-единственная мысль: Я — скелет. Я — прах.

Она лежала недвижимо, позволив панике схлынуть, оставив после себя холодное, методичное отчаяние. Нужно было оценить положение. Она слепа — никаких лучей света не проникало в глазницы. Она глуха — в том месте, где должны быть уши, была лишь пустота. Она нема — челюсти были сомкнуты вечным безмолвием смерти, и даже если бы она могла их разжать, у нее не было языка и губ, чтобы сформировать слово, не было и легких, чтобы вытолкнуть воздух.

Это музей, — вдруг поняла она с кристальной ясностью. Стеклянная витрина. Постамент. Экспонат. Она помнила такие в Кантерлотском замке: в них выставляли артефакты, доспехи героев, а иногда… ископаемые останки древних существ. Найтмер Мун, свергнувшая ее, стершая ее имя из истории, превратила бывшую принцессу Солнца в безмолвный экспонат. Ироничное, изощренное наказание: быть вечно выставленной напоказ, но не видеть, не слышать и не быть узнанной.

Сколько времени прошло? Десятилетия? Века? По тому, как ее кости грозили обратиться в пыль от одного неосторожного движения, она поняла: достаточно, чтобы плоть истлела, а кости стали хрупкими, как сухой пергамент.

Тишина вокруг была абсолютной. Ни шороха копыт посетителей, ни шепота смотрителей, ни даже скрипа половиц. Мертвая тишина заброшенного места. Возможно, музей давно закрыли. Возможно, сама Эквестрия пала под копытами Найтмер Мун. Возможно, она здесь одна в мире, где больше нет ни дня, ни ночи, а только вечный, холодный свет луны, которую она не могла видеть.

Отчаяние накатило темной, липкой волной, грозящей поглотить остатки разума. Она захотела закричать. Завыть, как раненое животное. Выпустить наружу всю агонию тысячелетнего одиночества, предательства сестры и этого ужасающего финала. Но у нее не было голоса.

В этом и заключалась пытка. Она была узницей в собственной голове, в тюрьме из кости, запертой в стеклянном гробу.

Нет, — мысль, превратившаяся в мантру. Нет. Я — Селестия. Я управляла солнцем. Я двигала небесные тела. Я не позволю себя похоронить.

Она начала искать магию.

Сначала казалось, что ее нет. Источник, который всегда был внутри нее — неиссякаемый океан света и тепла, — превратился в пересохший колодец. Но, погрузившись в себя, в самое ядро того, чем она была, Селестия обнаружила крохи. Жалкие, ничтожные искры силы, которые могли бы сравниться разве что с магией новорожденного единорога. Этого было достаточно, чтобы зажечь свечу, но не чтобы призвать солнце.

Она собирала эти крупицы с отчаянной бережностью, по одному кванту света из пылающего когда-то ядра. Первое, что она сделала, — создала слабое ментальное поле. Это не было заклинанием в привычном смысле; это было скорее дрожащим щупальцем чистой воли, которое она высвободила наружу сквозь трещины в черепе и прозрачную стену витрины.

И мир обрел для нее призрачные, искаженные очертания.

Магическое «зрение» было ужасным. Она видела не цвета, а лишь эхо магических полей. Витрина ощущалась как холодная, лишенная жизни преграда. Воздух вокруг был спертым, тяжелым от вековой пыли. Она «ощупала» пространство вокруг себя. Она лежала на бархатной подушке, превратившейся от времени в труху. Над ней — стеклянный колпак. Рядом, на расстоянии вытянутого копыта, — еще один постамент с чем-то, что не имело магического следа и воспринималось просто как пустота.

Она расширила поле, напрягаясь до хруста в позвонках — буквально. В зале не было ничего живого. Ни единой искры души, ни тепла жизни. За стенами этого зала — пустота. Замок, город, страна — все казалось вымершим, лишенным магии.

Она попыталась подать сигнал. Сконцентрировав всю свою жалкую силу в одной точке над черепом, она создала крошечную, размером с булавочную головку, искру чистого солнечного света. Если бы кто-то был рядом, он бы увидел странное мерцание над древним скелетом аликорна в заброшенном музее. Искра продержалась секунду и погасла, высосав из Селестии почти все силы.

Ответом была тишина.

Селестия лежала в своей стеклянной тюрьме, слепая, глухая, немая, превращенная в экспонат собственного падения. Ее разум метался между животным страхом вечной смерти и холодной, методичной решимостью.

Она могла сдаться. Позволить остаткам сознания раствориться в пыли, которой стали ее кости. Это было бы легко. Это был бы тот самый «покой», который обещала ей Найтмер Мун. Она чувствовала, как притягательна эта пустота, как она манит, обещая конец мучениям.

Но в груди, там, где когда-то билось сердце, а теперь звенела пустота, тлел уголек упрямства. Ярость. Не та слепая ярость битвы, а холодная, вековая ярость узника, отказывающегося смириться.

Ты победила, Луна, — мысль была горькой, но в ней не было смирения. — Но ты забыла одну вещь. Я — солнце. Я сгораю медленно.

Селестия начала собирать магию снова. Крупица за крупицей. Она не пыталась больше создать свет. Она попыталась создать чувство. Одинокий, отчаянный зов, настроенный на единственную частоту, которая могла бы еще существовать в этом мире. Она не знала, выжили ли Элементы Гармонии. Она не знала, есть ли еще пони, способные их использовать. Но она знала, что пока ее сознание теплится в этой темнице из кости, пока есть хотя бы один атом магии в ее иссохшем ядре — надежда не умерла.

Она будет звать. Год за годом, десятилетие за десятилетием. Она будет ждать. Она будет копить силы, чтобы однажды — если не для того, чтобы освободиться, то хотя бы для того, чтобы привлечь внимание.

Вокруг стояла вековая тишина заброшенного музея. В стеклянной витрине лежали идеально сохранившиеся останки существа, которое когда-то было принцессой Солнца. И если бы кто-то сейчас вошел в этот зал, он бы увидел лишь груду древних костей, безмолвный экспонат давно ушедшей эпохи.

Он бы не услышал крика, разрывающего череп изнутри. Он бы не увидел, как едва заметно, на толщину волоска, дрожит лучевая кость. Он бы не почувствовал, как воздух над витриной нагревается на сотую долю градуса, искажая пространство отчаянной, бесконечной волей.

Но это происходило. Селестия была здесь. Она искала выход. Или, быть может, ждала, когда выход найдет ее.