Стекло

Он вошел в пустую квартиру, и тишина здесь была особенная — та, что бывает только в жилье, откуда уже вынесли дыхание. Свет за окном, тяжелый, предзакатный, лежал на паркете янтарными прямоугольниками, но не грел. В углу громоздились перевязанные бечевкой картонные коробки, и пахло от них скучной новизной — клеем, полиэтиленом, окончательностью.

Она стояла у окна, спиной к нему. Тонкая, в черном свитере, с собранными в узел волосами, она казалась чужой, как вещь, которую вот-вот упакуют. В стекле отражался ее профиль — бледный, строгий, с опущенными ресницами. Там, за стеклом, город шумел внизу, но здесь, на семнадцатом этаже, был только этот немой отсвет.

— Я подписал, — сказал он тихо. Голос прозвучал глухо, словно он говорил в плотную ткань портьеры.

Она не обернулась. Лишь чуть повела плечом, будто поправляя невидимую тяжесть.

— Что ж, — ответила она так же тихо. — Значит, всё.

Он подошел ближе. Паркет под ногами скрипнул жалобно, по-осеннему. Он остановился в полушаге, чувствуя тепло, исходящее от ее спины, но не решаясь коснуться.

В памяти вспыхнуло мгновение: год назад, здесь же, у этого окна, он подошел к ней так же. Тогда между ними не было этого мертвого пространства. Он помнил, как его пальцы скользнули по ткани ее свитера, находя край, чтобы пробраться под него, к горячей коже. Помнил, как она выдохнула, откидывая голову ему на плечо, открывая шею для поцелуев. Тогда его руки жадно мяли ее тело, а она в ответ царапала ногтями тыльную сторону его ладони, прижимая его к себе сильнее, когда огни машин внизу таяли, смешиваясь с неоном вывесок в одно живое, дышащее море.

Сейчас море застыло.

— Ольга… — начал он и запнулся.

Имя застряло в горле. Когда-то он выдыхал его, как горячее вино, а теперь оно стало горьким, как полынь. Он знал каждую черту ее лица, каждый изгиб брови, но в этом отражении она была недосягаема, как святая на иконе, лик которой закрывает оклад равнодушия.

Она медленно повернулась. Взгляд их встретился, и в её глазах он увидел не ту ненависть, которая жжет, а ту тоску, которая леденит. Тоска от того, что они оба знали: слова сказаны, мосты сожжены, и та нежность, что была их единственным домом, превратилась в прах. Но тела еще помнили друг друга, и это было мучительно.

— Ты пришел проститься? — спросила она. В голосе не было вопроса. Была констатация — тихая, осенняя, как этот липкий свет за окном.

— Я пришел помочь. Тяжело одной с коробками.

Она усмехнулась краешком губ. Усмешка вышла кривая, болезненная.

— Ты всегда хотел быть галантным. Даже когда уходишь.

Он протянул руку, чтобы взять ближайшую коробку, но она вдруг шагнула вперед, оказавшись совсем близко. Так близко, что он снова ощутил запах ее духов — горьковатый, с нотками ириса, запах, от которого у него всегда темнело в глазах.

— Не трогай, — выдохнула она. — Не смей прикасаться к моим вещам.

— А к тебе? — спросил он хрипло.

Повисла тишина. Звенящая, хрупкая, как стекло, в которое они оба смотрелись. Он смотрел на ее губы — чуть приоткрытые, влажные, и чувствовал, как кровь тяжело толкается в висках. Она смотрела на его руки, жилистые, с выпуклыми венами, которые помнили каждый изгиб ее тела.

— Это было бы низостью, — сказала она шепотом. — И жестокостью.

— А что же это? — он кивнул на коробки, на голые стены, где еще оставались темные пятна от рам. — Это, по-твоему, милосердие?

Она не ответила. Вместо этого она медленно подняла руку и коснулась его щеки. Пальцы были холодными, и от этого прикосновения по его телу прошла судорога.

— Ты дрожишь, — сказала она.

— Я всегда дрожал, когда ты меня касалась.

Его рука легла ей на талию, поверх тонкого свитера. Он чувствовал, как под тканью напряглись мышцы живота, как часто и прерывисто она дышит. Он притянул ее к себе, и это движение было одновременно рывком утопающего и приговором палача. Она не сопротивлялась. Она сама подалась вперед, и когда их тела соприкоснулись, оба замерли, словно от удара током.

Поцелуй вышел не нежным. Он был горьким, соленым от непролитых слез, злым — тем поцелуем, которым прощаются навсегда, вынимая друг из друга последнее тепло. Ее пальцы вцепились ему в волосы, больно, требовательно, его руки скользнули под свитер, сжимая голую кожу спины, приподнимая ее, вжимая в себя так сильно, словно он хотел, чтобы она вошла в него, осталась под кожей.

— Не здесь, — выдохнула она ему в губы. — Не на пустом месте.

Он подхватил ее, не разжимая рук, и понес в спальню. Та комната, которая еще вчера была их общей, теперь выглядела чужой — голые стены, открытые дверцы шкафа, на кровати — только простыня, которую она еще не убрала. Он опустил ее на эту простыню, нависая сверху, и она смотрела на него снизу вверх, и в ее взгляде было что-то звериное, обреченное.

— В последний раз, — прошептала она.

— Не говори так.

— Это правда.

Он стянул с нее свитер, резко, рывком, обнажая тело, которое знал до каждой родинки. Свет уличных фонарей, пробиваясь сквозь неплотно задернутые шторы, ложился на ее грудь, на ключицы, на впалый живот. Она не прикрывалась, не стыдилась. Она лежала перед ним открытая, как рана, и смотрела, как он снимает с себя рубашку.

— Иди ко мне, — сказала она.

Он вошел в нее так, как входят в холодную воду — сразу, с головой, не давая себе времени привыкнуть. Она выгнулась, обхватив его ногами, прижимая пятками к пояснице, и он почувствовал, как ее тело сжалось вокруг него, горячее, живое, отчаянное. Они двигались в такт, и этот ритм был не лаской, а борьбой. Он вдалбливал в нее свою боль, она впивалась ногтями в его спину, оставляя алые полумесяцы, и каждый стон, вырывавшийся из ее горла, был похож на имя, которое они оба боялись произнести.

— Смотри на меня, — приказал он хрипло, сжимая ее лицо ладонями. — Смотри.

Она смотрела. В ее расширенных зрачках плескалась тьма, и он видел там свое отражение — чужое, страшное, любимое. Он замедлил движение, чувствуя, как дрожит ее тело под ним, как сжимаются внутренние мышцы, не желая отпускать.

— Я ненавижу тебя, — выдохнула она, и в этом шепоте было столько любви, что у него перехватило дыхание.

— Я знаю.

Он опустил голову к ее груди, беря сосок в рот, чувствуя, как он твердеет под языком, как она выгибается, запуская пальцы в его волосы, прижимая его к себе. Другой рукой он скользнул между их телами, туда, где они были соединены, нашел то место, которое знал лучше собственных пальцев, и надавил, круговым движением.

— О господи, — выдохнула она, и ее тело свело судорогой.

Она кончила беззвучно, с открытым ртом, запрокинув голову, и он смотрел, как судорога удовольствия проходит по ее телу, сжимая ее внутренности вокруг него, и это стало последней каплей. Он вошел в нее резко, глубоко, и кончил с рыком, вжимаясь в нее так сильно, что она вскрикнула.

Они лежали, тяжело дыша, переплетенные, мокрые, опустошенные. Она уткнулась лицом ему в шею, и он чувствовал, как ее слезы — на этот раз настоящие, горячие — капают ему на ключицу.

— Прости, — прошептал он в ее волосы.

— За что?

— За всё. За то, что не уберег. За то, что сейчас… это было прощанием.

Она не ответила. Только сильнее прижалась к нему, словно пытаясь оттянуть ту секунду, когда придется разжаться.

---

Она встала первой. Быстро, словно боясь передумать. Он смотрел, как она натягивает джинсы, как проводит ладонями по волосам, собирая их в узел, — движениями женщины, которая возвращает себе броню. Те же движения, что были интимными минуту назад, теперь стали чужими, закрытыми.

Она подошла к распахнутому шкафу. Свет от уличной рекламы, пробиваясь сквозь щель в шторе, упал на её лицо, высветлив морщинку у рта, которой раньше не было. Он видел, как она снимает с вешалки свой плащ — тот самый, цвета воронова крыла, в котором она приехала к нему в первый раз. Движения её были медленны, словно она прощалась не с вещью, а с тем временем, когда они были счастливы.

Он лежал, чувствуя, как сжимается сердце от нежности и злобы одновременно. Хотелось разбить эту тишину, швырнуть на пол вазу, закричать, что он ошибся, что всё можно вернуть. Но он молчал. Молчал, потому что знал: есть вещи, которые не склеиваются. Как этот паркет, который они когда-то выбирали вместе, а теперь он холодно блестит под ногами, разделяя их.

Она накинула плащ на плечи, взяла с подоконника ключи. Три ключа на медном кольце. Она положила их на стеклянный столик у входа. Звякнули тихо, прощально.

— Я позвоню водителю, — сказал он, садясь на кровати.

— Не надо, — остановила она. — Я сама. Всё сама.

Она подошла к двери. На пороге обернулась. В её глазах стояли слезы, но ни одна не скатилась. Она держала их, как держат последнее, что принадлежит тебе по праву — достоинство.

Он смотрел на нее, запоминая каждую черту. Знал, что, когда дверь за ней закроется, воздух в этой квартире станет разреженным, как в горах, и дышать будет нечем. Он хотел сказать что-то важное, последнее, но слова рассыпались в прах, не успев родиться.

— Береги себя, — произнес он наконец глухо.

Она кивнула. Один раз. И вышла.

Дверь закрылась без стука, лишь щелкнул замок, и этот звук показался ему выстрелом.

Он остался один. Стеклянный столик сиротливо блестел, на нем лежало медное кольцо с ключами. Он подошел к окну. Внизу, в мельтешении чужих машин и случайных прохожих, мелькнул черный силуэт. Она шла, не оборачиваясь, маленькая, хрупкая, растворяясь в сумерках этого равнодушного, прекрасного, чужого города.

Он прижался лбом к холодному стеклу. На улице тем временем зажглись фонари, и первые капли дождя, ударяя в окно, разбегались мокрыми звездами, похожими на слезы, которые она так и не проронила. Он провел пальцами по стеклу, и в этом жесте было что-то от того, как за минуту до этого он гладил ее лицо. Та же нежность. Та же невозможность удержать.