3. Павел Суровой Хроники Пандоры

ГЛАВА 3. Южные врата Ада: Прах и Пророки

 Через три дня после прощания в Эсперансе Торум пересек Великий Океан Разделения. Его транспорт — узкий, похожий на хищную рыбу глубоководный тт аппарат — шел на предельной глубине, обходя сонары военных баз. Когда аппарат мягко ткнулся носом в прибрежный ил южного побережья, Торум вышел в мир, который заставил его нейросеть выдать каскад предупреждений о биологической угрозе.

 Земли, официально именовавшиеся Протекторатом Благодати, на деле были гноящимся придатком Севера. Здесь, в пыльных предгорьях Хинду-Кремита, начиналась тень Великого Тетрарха Стаула. Но если на Севере правили пушки и дисциплина, то здесь властвовало «Очищающее Пламя» — культ верховного божества Крома-Ра. Эта религия была жуткой хирургической смесью из обрывков памяти об Эдеме и первобытного ужаса перед грибовидными облаками ядерных взрывов, которые предки южан принимали за гнев богов.

 Торум шел по центральной артерии портового города Зуль-Ка. Архитектура города напоминала внутренности огромного мертвого зверя: дома из ржавых листов гофрированного железа лепились друг к другу, подпираемые обломками бетонных свай и костями крупных морских существ. Между зданиями были натянуты кабели, с которых клочьями свисала грязная ветошь. Воздух здесь был не просто грязным — он был жирным. Смесь угольной пыли, испарений дешевого мазута и сладковатого запаха разлагающихся отбросов забивала ноздри. Сирианские легкие Торума, защищенные скрытыми биофильтрами, работали на износе, превращая каждый вдох в свистящий хрип.

 Его облик теперь был безупречен в своем убожестве. Смуглая кожа, высушенная искусственным ультрафиолетом до состояния старого седла; сеть мелких шрамов на предплечьях — точная имитация меток, которые оставляют цепи в урановых забоях. Его взгляд стал тяжелым, лишенным блеска цивилизации, — так смотрят те, кто привык видеть в ближнем не брата, а конкурента за кусок черствого хлеба.
— Эй, падаль! Стоять! — окрик со стороны тяжелых кованых ворот, украшенных распятыми скелетами птиц, заставил Торума замереть.

 К нему направились трое Стражей Света. На них были надеты панцири из жесткой кожи ящеров, прошитые медной проволокой — примитивная «клетка Фарадея» для защиты от статических разрядов, которые местное жречество выдавало за «гнев демонов пустоты». Лица стражей скрывали маски из черепов пустынных хищников, выкрашенные в багровый цвет. В руках они сжимали длинные пики, чьи наконечники из фосфорицирующего стекла слабо мерцали в вечных сумерках смога.

— Имя и доля, — прохрипел старший. Из-под его маски вырвалось облако серого пара; пахло «сомой» — дешевым синтетическим наркотиком, который превращал людей в послушных и яростных псов культа.

— Ишак, сын пепла, — ответил Торум. Он понизил голос до подобострастного, надтреснутого хрипа, точь-в-точь копируя говор низов. — Несу благовония и редкие масла для алтаря Великого Крома, что в северных чертогах. Мой караван вырезали в Серой Зоне мародеры из племени Теней. Я выжил лишь потому, что Кром-Ра еще не нашел для меня места в своем костре.

 Старший страж подошел вплотную. От него веяло потом, мочой и перегоревшим химическим топливом. Он ткнул светящимся острием пики прямо в горло Торума, едва не пробив кожу.
— Ты слишком гладко стелешь для погонщика, — прошипел он, и его зрачки под маской, расширенные от «сомы», бешено вращались. — Может, ты из тех «милосердных» выродков с Запада? Тех, кто верит, что небо — это дом для птиц, а не для огня? Может, ты пришел осквернить наше Пламя своей слабостью?

 Торум не отвел взгляда. В его мозгу нейросеть уже выстроила сценарий боя: «Удар в сочленение доспеха — 0.4 секунды, перехват пики — 0.6 секунд, летальный исход для всех троих». Но он пришел не убивать патрульных. Он медленно, с показной немощью, опустился на колени прямо в липкую черную жижу, стекавшую из сточных канав. Коснувшись лбом холодной, пахнущей железом грязи, он произнес формулу Слепой Веры:

— Запад — это смердящий гнойник на теле Пандоры, который вскоре вскроет благословенный нож Стаула. Я — лишь пыль под копытами его конницы. Обыщите мой скарб, если сомневаетесь, что я дышу только ради славы Пламени.
Стражи переглянулись. Антигуманность в Зуль-Ка была естественна, как гравитация. Пока они копались в его мешке, мимо по улице протащили женщину. Ее волосы были всклокочены, а лицо — превращено в месиво ритуальными надрезами, «знаками очищения». Она не кричала, ее связки были давно сожжены криком, она лишь издавала утробный свист. Прохожие — тени в лохмотьях — равнодушно обходили ее, прижимаясь к стенам домов. Здесь сочувствие считалось признаком одержимости демонами.

— Проходи, кусок навоза, — старший страж брезгливо пнул мешок Торума в сторону. — Но помни: в Кром-Столице глаза Ра видят мысли раньше, чем они родятся в твоей пустой башке. Если твои масла окажутся прогорклыми, тебя самого используют как растопку для вечернего жертвенника. Веселой прогулки к костру, Ишак.

 Торум поднялся, подхватил мешок и двинулся дальше вглубь города. Каждое окно в этих трущобах смотрело на него как черный глаз, полный жажды и ненависти. Он чувствовал, как под подошвами хрустит не только пыль, но и надежды этого народа, стертые в порошок многовековой тиранией.

 До сердца Кермата оставалось две тысячи километров выжженной земли, и Торум понимал: Эдем здесь не просто забыт. Его здесь ненавидят больше, чем саму смерть.