О. Уайльд. О стиле

ИСКУССТВО НЕВОЗМОЖНО БЕЗ СТИЛЯ, А СТИЛЬ БЕЗ ИНДИВИДУАЛЬНОСТИ

But surely you would admit that the great poems of the early world, the primitive, anonymous collective poems, were the result of the imagination of races, rather than of the imagination of individuals?

не станете же вы отрицать, что великие поэмы, созданные на заре мира, эти явившиеся в первобытные времена, лишенные авторства, коллективно слагавшиеся поэмы порождены воображением целых народов, а не отдельных лиц.

GILBERT. Not when they became poetry. Not when they received a beautiful form. For there is no art where there is no style, and no style where there is no unity, and unity is of the individual. No doubt Homer had old ballads and stories to deal with, as Shakespeare had chronicles and plays and novels from which to work, but they were merely his rough material. He took them, and shaped them into song. They become his, because he made them lovely. They were built out of music,

Джильберт. Только до той черты, пока эти поэмы не становятся истинной поэзией. Пока они не приобретают прекрасной формы. Потому что искусства нет там, где нет стиля, а стиля нет, если нет единства, единство же создает личность. Конечно, у Гомера были под рукой старые сказания и сюжеты, как и у Шекспира были исторические хроники, пьесы и новеллы, из которых он мог черпать, но ведь это всего лишь грубый материал. Их брали и создавали форму, чтобы они стали песней. Они становились достоянием того, кто их сделал прекрасными. Они являлись из духа музыки,

     And so not built at all,
    And therefore built for ever.

     И потому являлись ниоткуда,
    И потому являлись навсегда.

The longer one studies life and literature, the more strongly one feels that behind everything that is wonderful stands the individual, and that it is not the moment that makes the man, but the man who creates the age. Indeed, I am inclined to think that each myth and legend that seems to us to spring out of the wonder, or terror, or fancy of tribe and nation, was in its origin the invention of one single mind. The curiously limited number of the myths seems to me to point to this conclusion. But we must not go off into questions of comparative mythology.

Чем глубже погружаешься в изучение жизни и поэзии, тем отчетливее сознаешь, что за всем достойным восхищения стоит творческая индивидуальность и не время создает человека, а человек создает свое время. Я даже склонен полагать, что любой миф или легенда, в которых нам видятся недоумения, страхи и фантазии племени или страны, в истоке своем являются творением какой-то определенной личности. Мне кажется, к такому заключению приводит удивительно небольшое число известных нам мифов. Но не следует нам погружаться в область сравнительной мифологии.

ПРОСТОТА -- ОСНОВА СТИЛЯ

On literary style she has some excellent remarks. She dislikes the extravagances of the romantic school and sees the beauty of simplicity.

Ж. Санд сделан ряд ловких замечаний по поводу литературного стиля. Она не любила экстравагантностей романтической школы и обожала простоту.

‘Simplicity,’ she writes, ‘is the most difficult thing to secure in this world: it is the last limit of experience and the last effort of genius.’ She hated the slang and argot of Paris life, and loved the words used by the peasants in the provinces. ‘The provinces,’ she remarks, ‘preserve the tradition of the original tongue and create but few new words. I feel much respect for the language of the peasantry; in my estimation it is the more correct.’

"Простота", -- писала она, -- "это самая трудно достижимая вещь в мире: это последний порог, достигаемый опытом и лишь последними усилиями гения". Она ненавидела сленг и жаргон парижской жизни, и любила речь крестьян и провинции. "Провинции", -- замечала она, -- "сохраняют традицию натурального языка и создают весьма мало новых слов. Я весьма уважаю язык крестьян. Я считаю его наиболее правильным".

She thought Flaubert too much preoccupied with the sense of form, and makes these excellent observations to him — perhaps her best piece of literary criticism. ‘You consider the form as the aim, whereas it is but the effect. Happy expressions are only the outcome of emotion and emotion itself proceeds from a conviction. We are only moved by that which we ardently believe in.’

Она полагала, что Флобер слишком занят формой, и сделала ряд превосходных замечаний по этому поводу -- возможно не фонтанов с точки зрения литературного критицизма: "Вы рассматриваете форму как цель, когда на самом деле она лишь эффект. Удачные выражения рождаются как результат эмоций, а сами эмоции идут от убежденностей. Нас может сподвигнуть лишь то, во что мы сами верим".

НЕДОСТАТКИ МОГУТ БЫТЬ ХУДОЖЕСТВЕННЫМИ, ЕСЛИ ОНИ ОБДУМАНЫ

the faults are deliberate, and the result of much study; the beauties have the air of fascinating impromptus

недостатки результат обдуманной работы, красоты восхитительно пахнут impromptus

ЯСНОСТЬ И ЗАТЕМНЕННОСТЬ В ПОЭЗИИ

Action takes place in the sunlight, but the soul works in the dark. There is something curiously interesting in the marked tendency of modern poetry to become obscure. Many critics, writing with their eyes fixed on the masterpieces of past literature, have ascribed this tendency to wilfulness and to affectation. Its origin is rather to be found in the complexity of the new problems, and in the fact that self-consciousness is not yet adequate to explain the contents of the Ego

Действие происходит при свет дня, душа же шарится в потемках. Любопытно было бы понять явно обозначившуюся тенденцию современной поэзии быть темной. Многие критики, читая современную поэзию глазами прошлой, приписывают эту тенденцию произволу и пижонству. Ее источником скорее может быт обнаружен в сложности новых проблем, и в том факте, что самосознания еще недостаточно для объяснения Ego

The unity of the individual is being expressed through its inconsistencies and its contradictions. In a strange twilight man is seeking for himself, and when he has found his own image, he cannot understand it. Objective forms of art, such as sculpture and the drama, sufficed one for the perfect presentation of life; they can no longer so suffice

Единство индивидуальности выражается через ее непостоянство и внутренние противоречия. Человек ищет себя в странном мерцающем свете и когда он находит свой собственный образ, он не может понять его. Объективных форм искусства, как скульптура или драма, достаточно чтобы представить нам жизнь в ее совершенных форм, но их недостаточно для представления души современного человека

О САТИРЕ

Satire, always as sterile as it is shameful and as impotent as it is insolent...

Сатира всегда стерильна, когда она безобидна, и бессильна, когда она оскорбляет

О РИТОРИКЕ В КРИТИЧЕСКИХ СТАТЬЯХ

Eloquence is a beautiful thing but rhetoric ruins many a critic, and Mr. Symonds is essentially rhetorical

Элоквенция прекрасная вещь, но риторика руинирует критики, а мистер Симондс риторик по своей сущности

ПОНЯТЬ ШЕКСПИРА МОЖНО ЛИШЬ В СЦЕНИЧЕСКОМ ВОПЛОЩЕНИИ

I know that there are many who consider that Shakespeare is more for the study than for the stage. With this view I do not for a moment agree. Shakespeare wrote the plays to be acted, and we have no right to alter the form which he himself selected for the full expression of his work. Indeed, many of the beauties of that work can be adequately conveyed to us only through the actor's art.

В наше время много развелось таких, для кого Шекспир -- это предмет изучения, а не сценического воплощения. С такими я ни на секунду не могу согласиться. Шекспир писал пьесы, чтобы они игрались. И мы не имеем права изменять форму, которую он выбрал для наиболее полного выражения своей работы. Многие из красот этой работы могут догнать до нас только через игру актера.

As the knights and nobles moved across the stage in the flowing robes of peace and in the burnished steel of battle, we needed no dreary chorus to tell us in what age or land the play's action was passing, for the fifteenth century in all the dignity and grace of its apparel was living actually before us, and the delicate harmonies of colour struck from the first a dominant note of beauty which added to the intellectual realism of arch;ology the sensuous charm of art.

Когда рыцари и нобили перемещаются по сцене в развевающихся робах мирного времени или закованы в военную сталь, нам не нужен унылый хор, чтобы оповестить нас, в какое время и в какой стране идет действие. XV век во всем достоинстве и грации своего одеяния -- вот он перед нами. Мастерски подогнанная гармония цветов с первой же ноты действа обдает интеллектуальный реализм археологии чувствуемым шармом искусства.

...

The part of Harry Percy is one full of climaxes which must not be let slip. But still there was always a freedom and spirit in his style which was very pleasing, and his delivery of the colloquial passages I thought excellent, notably of that in the first act:

Такой персонаж как Генри Перси -- кульминационный для пьесы, избежать упоминания о котором нельзя. В этом персонаже сочетаются свобода и дух, столь восхищающие читателя и зрителя. А диалогические реплики у Шекспира превосходны, особенно в первом акте:

What d' ye call the place?
A plague upon't—it is in Gloucestershire;
'Twas where the madcap duke his uncle kept,
His uncle York;

Как, как называется место?
Е-мое -- Глостершайре, что ли.
Эт где этот идиот герцог был за главного,
Его дядя Йорк

ОБ ОПИСАТЕЛЬНОСТИ ШЕКСПИРОВСКИХ ПЬЕС, КАК ВЫНУЖДЕННОЙ УСТУПКЕ НЕСОВЕРШЕНСТВУ ТЕАТРА

But as regards the description, to those of us who look on Shakespeare not merely as a playwright but as a poet, and who enjoy reading him at home just as much as we enjoy seeing him acted, it may be a matter of congratulation that he had not at his command such skilled machinists as are in use now at the Princess's and at the Lyceum.

Многие из нас скорее читатели, чем зрители, и для них Шекспир скорее поэт, чем драматург. Эти считают благодатным обстоятельством, что в руках Шекспира не было таких искусных постановщиков эффектов, которые сегодня есть почти в любом лондонском театре.

For had Cleopatra's barge, for instance, been a structure of canvas and Dutch metal, it would probably have been painted over or broken up after the withdrawal of the piece, and, even had it survived to our own day, would, I am afraid, have become extremely shabby by this time. Whereas now the beaten gold of its poop is still bright, and the purple of its sails still beautiful; its silver oars are not tired of keeping time to the music of the flutes they follow, nor the Nereid's flower-soft hands of touching its silken tackle; the mermaid still lies at its helm, and still on its deck stand the boys with their coloured fans.

Допустим, будь клеопатрова баржа сооружена из брезента и бессемеровской стали, она была бы переделана или пошла на слом после снятия спектакля с репертуара. А если бы каким-то чудом и дожила до наших дней, то годилась бы разве в музеи по причине своего крайнего примитивизма. В то время как благодаря шекспировским метафорам ее золотая корма горит тем же неугасимым цветом, и так же прекрасны ее пурпурные паруса (The barge she sat in, like a burnish'd throne,
Burn'd on the water: the poop was beaten gold;
Purple the sails, and so perfumed that
The winds were love-sick with them). Серебряные весла все так же отбивают в уключинах такт для флейтистов на судне (the oars were silver,
Which to the tune of flutes kept stroke, and made
The water which they beat to follow faster,
As amorous of their strokes), а нереиды все так же голубят своими нежными пальчиками грубый каркас корабля, или, шелковистый, как обозвал его сам Шекспир (Her gentlewomen, like the Nereides,
So many mermaids, tended her i' the eyes,
And made their bends adornings). А русалка на носу все еще одета в свою золотистую каску (at the helm
A seeming mermaid steers: the silken tackle
Swell with the touches of those flower-soft hands,
That yarely frame the office), а пацаны все еще махают на палубе разноцветными баннерами (The fancy outwork nature: on each side her
Stood pretty dimpled boys, like smiling Cupids,
With divers-colour'd fans, whose wind did seem
To glow the delicate cheeks which they did cool,
And what they undid did).

Yet lovely as all Shakespeare's descriptive passages are, a description is in its essence undramatic. Theatrical audiences are far more impressed by what they look at than by what they listen to; and the modern dramatist, in having the surroundings of his play visibly presented to the audience when the curtain rises, enjoys an advantage for which Shakespeare often expresses his desire.

Как бы ни были заковыристы у Шекспира описательные пассажи, они по самой своей сути несценичны. Театральная аудитория скорее впечатляется глазами, чем ушами. Так что современный драматург, который может сделать измысленное видимым, явно побивает Шекспира, обладая тем, чем тот бы желал обладать.

It is true that Shakespeare's descriptions are not what descriptions are in modern plays -- accounts of what the audience can observe for themselves; they are the imaginative method by which he creates in the mind of the spectators the image of that which he desires them to see. Still, the quality of the drama is action. It is always dangerous to pause for picturesqueness.

Конечно, шекспировские описания -- это лишь отчеты о том, чего современная публика может узреть своими персональными глазами. Эти описания взывают к воображению зрителя, чтобы возбудить перед глазами его души картины, которые тот бы желал видеть в натуре. Эссенция драматического произведения -- действие. Весьма опасно останавливать его ради красивых слов.

О ПЕРСОНАЖАХ "ГАМЛЕТА"

A great critic at the beginning of this century said that Hamlet is the most difficult part to personate on the stage, that it is like the attempt to ‘embody a shadow.'

Хэзлитт -- критик небезызвестный в начала нашего XIX века -- возомнил, что Гамлет -- одна из самых трудных ролей на сцене. Играть ее это все равно, что попытаться воплотить тень на сцене.

I cannot say that I agree with this idea. Hamlet seems to me essentially a good acting part, and in Mr. Irving's performance of it there is that combination of poetic grace with absolute reality which is so eternally delightful. Indeed, if the words easy and difficult have any meaning at all in matters of art, I would be inclined to say that Ophelia is the more difficult part. She has, I mean, less material by which to produce her effects. She is the occasion of the tragedy, but she is neither its heroine nor its chief victim. She is swept away by circumstances, and gives the opportunity for situation, of which she is not herself the climax, and which she does not herself command.

Меня трудно уговорить на эту точку зрения. Лично мне Гамлет кажется очень хорошей для воплощения ролью. В исполнении м-ра Ирвинга по крайней мере налицо комбинация поэтической грации с абсолютной реалистичностью игры, что всегда подкупает. Если уж настаивать, что есть слова трудные и простые для сцены, то роль Офелии здесь мне кажется переплюнет гамлетову. Пьеса дает ей гораздо меньше материала для сценических эффектов. Она важна для трагедии, но она здесь ни героиня, ни главная жертва. Она сметена обстоятельствами и обогащает красками и оттенками драматические коллизии, но ни их возникновение, ни развитие не в ее полномочиях.

...

I believe one of our budding Hazlitts is preparing a volume to be entitled ‘Great Guildensterns and Remarkable Rosencrantzes,' but I have never been able myself to discern any difference between these two characters. They are, I think, the only characters Shakespeare has not cared to individualise.

Я думаю один из литературных отпрысков Хэзлитта мог бы состряпать целый волюм под заголовком "Великолепный Гильденстерн и замечательный Розенкранц", но сам я никогда не был способен увидеть разницу между этими персонажами. Наверное, из всех шекспировских характеров эти единственные, которые не поддаются индивидуализации.

...

There is just one other character I should like to notice. The First Player seemed to me to act far too well. He should act very badly. The First Player, besides his position in the dramatic evolution of the tragedy, is Shakespeare's caricature of the ranting actor of his day, just as the passage he recites is Shakespeare's own parody on the dull plays of some of his rivals. The whole point of Hamlet's advice to the players seems to me to be lost unless the Player himself has been guilty of the fault which Hamlet reprehends, unless he has sawn the air with his hand, mouthed his lines, torn his passion to tatters, and out-Heroded Herod.

Еще на одном персонаже хочу заострить внимание читателей. Первый Актер ведет свою роль чересчур хорошо. Надо бы играть похуже. Первый Актер, кроме той роли, которую он играет в развитии драматического действия пьесы, является еще и шекспировской карикатурой на резонерствующего актера своего времени, подобно тому, как читаемый им отрывок -- это пародия самого Шекспира на скучные пьесы его современников. Вся соль гамлетовых советов была бы наложена в пустоту, если бы Первый Актер не был сам повинен в тех недостатках, в каковых его обличает Гамлет, то есть если бы он не пилил воздух руками, не глотал строк, не рвал страсть в куски, словом, не переиродовал самого Ирода (Speak the speech... But if you mouth it... I had as lief the town crier spoke my lines. Nor do not saw the air too much with your hand... it offends me to hear a robustious fellow tear a passion to tatters... It out-Herods Herod).

The very sensibility which Hamlet notices in the actor, such as his real tears and the like, is not the quality of a good artist. The part should be played after the manner of a provincial tragedian. It is meant to be a satire, and to play it well is to play it badly.

Вся эта чувствительность, которую Гамлет замечал у актера, типа реальных слез и все такое, это вовсе не качества хорошего артиста. Роль в пьесе должна играться так, как ее играют провинциальные трагики. Игра Первого Актера должна быть сатирой, и играть здесь следует плохо (мне кажется, Уайльд неправ: играть нужно хорошо, но играть хорошо плохую игру -- это не одно и то же, что играть плохо).

РОЗЕНКРАНЦ И ГИЛЬДЕНСТЕРН

Great passions are for the great of soul, and great events can be seen only by those who are on a level with them.

Великие страсти доступны только великим душам, а великие события видны только тем, кто поднялся до их уровня.

Of all this Guildenstern and Rosencrantz realise nothing. They bow and smirk and smile, and what the one says the other echoes with sickliest intonation. When, at last, by means of the play within the play, and the puppets in their dalliance, Hamlet 'catches the conscience' of the King, and drives the wretched man in terror from his throne, Guildenstern and Rosencrantz see no more in his conduct than a rather painful breach of Court etiquette.

Розенкранц и Гильденстерн обо всем этом и не догадываются. Они лебезят и расточают улыбки, и каждый, как эхо, вторит словам другого с еще более тошнотворной назойливостью. И когда наконец Гамлету удается при помощи своей пьесы в пьесе и шутовства марионеток "поймать в мышеловку" совесть короля и он заставляет несчастного в ужасе бежать, покинув трон, Гильденстерн и Розенкранц видят в поведении Гамлета всего-навсего довольно ощутительное нарушение придворного этикета.

That is as far as they can attain to in 'the contemplation of the spectacle of life with appropriate emotions.' They are close to his very secret and know nothing of it. Nor would there be any use in telling them. They are the little cups that can hold so much and no more. Towards the close it is suggested that, caught in a cunning spring set for another, they have met, or may meet, with a violent and sudden death.

Дальше этого они не могут продвинуться в "созерцании зрелища жизни с подобающими чувствами". Они близки к разгадке его тайны и не знают о ней ничего. И говорить им об этом было бы бесполезно. Они всего лишь маленькие рюмочки - вмещающие свою меру, и ни капли больше. Ближе к финалу нам дают понять, что, попавшись в силки, расставленные для другого, они умирают - или должны умереть - внезапной и насильственной смертью.

But a tragic ending of this kind, though touched by Hamlet's humour with something of the surprise and justice of comedy, is really not for such as they. They never die. Horatio, who in order to 'report Hamlet and his cause aright to the unsatisfied,'

Но, хотя гамлетовский юмор и сдобрил его оттенком неожиданности и справедливости, не суждено им и таким, как они, встретить такой трагический конец. Они никогда не умирают. Горацио, сдавшись на уговоры Гамлета:

     'Absents him from felicity a while,
     And in this harsh world draws his breath in pain,'

    "...Нет, если ты мне друг, то ты на время поступишься блаженством.
     Подыши еще трудами мира и поведай про жизнь мою",

dies, but Guildenstern and Rosencrantz are as immortal as Angelo and Tartuffe, and should rank with them. They are what modern life has contributed to the antique ideal of friendship. He who writes a new DE AMICITIA must find a niche for them, and praise them in Tusculan prose. They are types fixed for all time. To censure them would show 'a lack of appreciation.' They are merely out of their sphere: that is all. In sublimity of soul there is no contagion. High thoughts and high emotions are by their very existence isolated.

- умирает, хотя и не на глазах у публики, не оставив на земле брата. Но Гильденстерн и Розенкранц так же бессмертны, как Анджело и Тартюф, и составят им достойную компанию. Они олицетворяют то, что современная жизнь привнесла в античный идеал дружбы. Тот, кто напишет трактат De Amicitia ["О дружбе" (лат.)], должен найти им место и воспеть их в тускуланской прозе. Они - тип, существующий неизменно во все времена. Осуждать их - значит обнаруживать недостаток понимания. Они просто оказались вне своей среды: вот и все. Величие души не прилипчиво. Возвышенные мысли и высокие чувства осуждены на одиночество по самой своей природе.

ОБ ОСОВРЕМЕНИВАНИИ ПРОИЗВЕДЕНИЯ ИСКУССТВА

Miss Arnold was a most sprightly Maria, and Miss Farmer a dignified Olivia; but as Viola Mrs. Bewicke was hardly successful. Her manner was too boisterous and her method too modern. Where there is violence there is no Viola, where there is no illusion there is no Illyria, and where there is no style there is no Shakespeare.

Мисс Арнольд, наверное, самая бойкая из всех Марий, а мисс Фармер -- самая достойная Оливия. А вот Виола миссис Бевик навряд ли может похвастаться успешной ролью. Она слишком громогласна и слишком современна. Где есть напор, там нет Виолы, где нет иллюзии -- нет Иллирии, а где нет стиля, там нет Шекспира.