Шарманщик

Тусклое солнце медленно катилось по серому небу, будто нарочно спеша поскорее закончить этот день.  Скоро придёт туман и поглотит этот несчастный мир. Без остатка. Весь целиком. Что бы утром нехотя выплюнуть его обратно, оставив скорбный груз местным обитателям.
Мужчина провожал солнечный диск отрешенным взглядом. Глаза не болели. Никогда. Тусклый свет не мог никак навредить его водянистым глазам. Даже щурится не заставлял. Он омывал его тощую фигуру, касался невидимыми пальцами грязной, сальной шевелюры, трогал грубые стежки на шрамах, покрывавших всё его тело. Оглаживал сероватую кожу. В нескольких местах она была чуть темнее или светлее. Впрочем, её равномерно покрывал слой грязи и пыли. Мужчина неотрывно смотрел на него, а рукой оглаживал небольшой ящик с ременной петлей. Старые деревянные бока некогда покрывал затейливый яркий рисунок. Но время не пощадило их. От цветных картинок остались лишь блёклые тени и слабые разводы. В прочем, даже имей они цвет, под тусклым солнцем всё нынче казалось блёклым и унылым. С боку ящика виднелась истертая рукоять. Деревянная ручка на ней покрылась трещинами, сколами, да и следами работы насекомых. Хоть они и исчезли очень давно, вопрос этот иногда тревожил Мужчину. Тогда он брал кусок истлевшей ткани, оторванной от собственного рубища и натирал рукоять до боли в тонких пальцах. Лучше она от этого не становилась, но ему было так спокойнее.   
Он огладил деревянный корпус. Теплое дерево отдалось под пальцами гулкой вибрацией. Оно будто бы жило своей жизнью. Звучало. Он улыбнулся и указательным пальцем погладил тонкую металлическую табличку. Она уже успела покрыться налётом, а по краям будто была надкусана. Поверхность украшали затейливые завитушки. Одни больше, одни меньше. Он догадывался, что это буквы. Но не мог их прочитать. Не знал этого языка.
Старый ремень, что крепился на истертые заклёпки, успел потрескаться и немного крошился. Мужчина боялся, что он возьмёт и оборвётся в самый неожиданный момент. И тогда, придётся тащить ящик на руках.
Но всё это не мешало ему безответно любить громоздкий деревянный ящик. Таскать его везде и беречь от любой напасти. Даже забившись на ночь в расселину или старые развалины, он первым делом стаскивал грязное рубище, бывшее вместо одежды и накрывал свой ящик. Он чувствовал, что тот может испортится и перестанет быть его. Он уйдёт в туман, как все, что портятся, ломаются. Исчезнет. Оставит его одного. При этих мыслях у Мужчины сводило пальцы, а в голову будто впивались чудовищные клещи. И тогда он нетерпеливо хватался за истрескавшуюся ручку и начинал вращать рукоять ящика. И тогда…
Начинала звучать негромкая, тёплая мелодия. Будто по сотне маленьких колокольчиков стучали сотни молоточков. Она лилась из ящика словно струйка прохладной воды из кувшина. Но не этой мерзкой, вонючей жижи, что полнила реки и ручьи, но чистой, слегка сероватой, водицы, что иногда удавалось поднять из старого колодца.  Мелодия неспешно обволакивала его, и разбегалась тонкими струйками по округе. Скользила порастрескавшейся, почти голой земле, шуршала в пожухших остатках травы и устремлялась дальше, постепенно стихая. Но вокруг Мужчины казалось мир преображался! На его тусклых глазах цвета будто набирали краски, становились насыщенней, полней, чётче. Нет, не ярче. Скорее отчётливее. Мужчина начинал различать немногие доступные ему оттенки, что немилосердное солнце оставило этому миру. Тонкие бескровные губы трогала лёгкая улыбка, а глаза начинало щипать. Щеки казались мокрыми и мёрзли на пронизывающем ветру.  Но он крутил и крутил рукоять, пока наконец его суставы не пронзала боль.  Тогда он наконец отпускал ящик и без сил валился на землю. Дыхание сбивалось, пальцы терзала боль. Он смотрел как мир тускнеет и ничего больше не мог поделать. До того момента, пока не набирался сил и храбрости вращать рукоять снова.
Свой ящик он нашёл недавно. Точно не помнил, когда, но знал, что времени прошло всего ничего. Помнил каменистый берег, усеянный остовами утлых лодчонок. Бледные пятна, чего-то невнятного, на серых камнях, омываемых тёмными водами моря. И посреди этого он помнил ящик. Он привлёк его с первого же взгляда. И с тех пор он не расставался с ним никогда. Прошло немало времени, как он решился крутануть рукоять в первый раз. Но ни разу не пожалел об этом.
 А ещё с тех пор он чувствовал, что до этого был совсем другим. Безликим, несовершенным, лишённым и потерянным. Блёклым. Кем? Память не давала ответа. В голове будто поселился проклятый туман, что лишь на долю мгновений пропадал, когда тонкая мелодия проникала в его голову. И тогда он видел нечто светлое, неуловимое. Но оно появлялось лишь на краткий миг, ускользая будто чёрный песок сквозь пальцы. Он злился. На себя, на ящик. Но был бессилен. И наконец смирялся.
Солнце почти укатилось за рваный горизонт, отдавая власть ночи и проклятому туману. Мужчина робко вошёл в селение. Тяжёлый ящик оттягивал плечи. Ремень врезался в кожу, натирая её сквозь лохмотья. Его взгляду предстала привычная уже картина. Среди покосившихся домов бродили люди. Их одежда была немногим лучше его, а бесцветные взгляды могли бы посоперничать с серостью земли. Они провожали его взглядами, пока он шел по их селению. Его глаза видели отрешённые лица, тощие, с впалыми щеками, заострившимися носами. Он ловил взгляды тусклых глаз и отводил взгляд. При этом в груди становилось больно, тяжело. Будто кто-то привязал камень к его внутренностям. Ноги отказывались больше идти. Мужчина споткнулся. Пальцы ног больно стукнулись о камень. Он стиснул зубы, тряхнул немытым волосами. Огляделся. Люди вокруг казалось не замечали его. Они медленно стягивались к входу в поселение. Будто ждали чего-то. Он вздохнул. Сел на землю. Ящик поставил перед собой. Тонкие пальцы легли на ручку. Сделали первый оборот.
Мелодия потекла из ящика. Медленно, осторожно, будто страшась нарушить покой местных жителей. Она скользила по истерзанной земле, огибала малейшие трещины и рытвины, струилась вокруг камней. Пока наконец не достигла ног первого из людей. Сгорбленный мужчина, седоватый, с лохматой бородой, шел опираясь на кусок ветки. Мелодия звонкой лентой оплела его, проникла в уши, наполнила череп звучанием. Глаза мужчины распахнулись. Он замер. В тусклых глазах на мгновение вспыхнул огонёк, а потрескавшиеся губы прошептали что-то. Он стоял и смотрел перед собой, полностью отдавшись мелодии.
А тонкие пальцы вращали и вращали истерзанную рукоять. Боль понемногу проникала в опухшие суставы, пронизывала каждую жилку в теле игравшего. Мужчина терпел, стиснул зубы, зажмурился, и продолжал вращать.
А мелодия тем временем поглощала жителей один за другим. Они замирали на месте, прислушивались к её отзвукам в своих головах. И смотрели. Вперёд. В даль. На рваный горизонт, за которым исчезало тусклое, умирающее солнце. На медленно наползающий с побережья туман.
А он крутил и крутил ручку. Пальцы немилосердно болели. Он хотел бросить её. Оставить ящик. Убежать. Но всё равно продолжал извлекать из него мелодию. Делиться с этими уставшими людьми. Наполнять мир вокруг оттенками, делать его насыщенней.
Мелодия уже не лилась. Она будто бы гремела. Рвала в клочья привычный мир, прогоняя уныние и серость. Наполняя людей чем-то, что жгло в груди, оттягивало нутро и билось в висках надсадным крещендо
А Мужчина вращал и вращал рукоять. Скрипя крошащимися зубами, стиснув бесцветные губи, зажмурив веки от тянущей боли в тонких пальцах.
И вдруг, словно подкравшись наступила тишина. Мерзкая, вязкая, как грязь. Проникшая везде и пожравшая мелодию, как голодный поглощает всё, что хоть отдалённо напоминает еду. Она ворвалась в мир Мужчины, оглушила, опрокинула его. Рука соскочила с рукояти, ящик перестал звучать. Мужчина повалился на землю, тонкими пальцами загребая пыль. Перед глазами всё плыло. Он не понимал почему, отчего проклятая Тишина так поступает с ним и его ящиком. Он хотел плакать, но слёз не было, лишь огонь под веками. Будто и туда щедро плеснули песка. Он катался по земле и выл. От боли. От разочарования. От того, что его прервали.
Когда он наконец обессилел и замер, уставившись невидящими глазами в свинцовое небо, перед ним возник старик. Морщинистый, угловатый. С абсолютно лысой головой и клочковатой бородой. Его тусклые, как старая рыбья чешуя, глаза хмуро смотрели на Мужчину. Тонкие губы кривились. Его тонкие узловатые пальцы сжимали бледную человеческую ногу.  Рядом с ним замер мальчишка, тонкий и нескладный, как паучок. Он таращился на Мужчину и его ящик.
Мужчина посмотрел на старика, разлепил потрескавшиеся губы и прошептал:
— Зачем?
Тот ответил не сразу. Он поднял глаза к небу, посмотрел на туман и наконец на ногу в руках. Потом его глаза уткнулись в Мужчину, а тонкогубый рот сложившись в гримасу ответил, шершавым, как наждак голосом:
— Не давай им ложную надежду, парень. Не стоит. Нельзя. Нет смысла. Есть только это.
Он ткнул ему под нос ногу, и потряс перед его лицом. Мужчина откинулся в пыль и закрыл глаза. В голове его мерно бил колокол боли и отчаянья.
Он ушёл. Прямо в туман. И забрал свой ящик. Старик долго смотрел как он шагал, ссутулившись под его весом и тихо вращал рукоять. Мелодия не была слышна никому кроме него. Она как кокон обволокла Мужчину и кружилась вокруг. А он шёл и шёл. Пока серо-жёлтая стена тумана не поглотила его навсегда.

Ученик стоял рядом с Учителем и смотрел на удаляющегося человека. Когда того поглотил туман, он повернулся и тихо спросил:
— Зачем ты его прервал?
Учитель помолчал, потом положил узловатые пальцы на плечо мальчика и увлёк его в глубину селенья. Он заговорил, тихо, шелестя будто ветер:
— Я остановил его. Уберёг от самого себя. Этот ящик…Он показал всё вокруг. Наполнил смыслом. Дал им надежду. На завтра. На лучшее завтра, чем то, что есть сейчас.
— И это плохо Учитель?
Старик кивнул:
— Да. Плохо. Надежду нельзя давать просто так. Та, что давал его ящик — пуста. В ней нет правды. Лишь сладкая ложь. Прекрати он играть — его участи могли бы позавидовать мертвецы.
Ученик помолчал и тихо спросил:
— А как же Туман?
Старик пожал узкими плечами:
— Он ушёл в надежде, что его ящик убережёт его от Тумана. Пускай же будет так.
Они скрылись в покосившемся домик. Накрепко притворили дверь. Спустя несколько мгновений селение заволок серо-жёлтый туман.