Сильнее Всех

Тумана не было видно. Он, пропал, исчез словно лёгкая дымка над водой. Вот только был, а вот уже его нет. Только темнота. Густая как грязь, и жгучая словно огонь. Она обволокла многострадальный мир, пожрала совей ненасытной пастью. Проглотила не разжевывая. И теперь вместо света умирающего солнца — только чернильный мрак. Плотный, вязкий. Он впитывал в себя окружающие предметы, превращал в часть себя. Растворял.
Ученик смотрел на него. И дрожал. Не от холода, что будто пёс кусал за голые участки тела. Не от ледяных уколов снежинок, бесконечным потоком валивших с неба. Нет, не от этого мальчика бил озноб. К всему этому он привык. Научился терпеть и мирится. Сжился. Стал частью этого белого кошмара, что звался снегом. Он мёрз, слушал собственный перестук зубов и смотрел. И боялся. Тог, что Там. В глубине темноты. За гранью всего этого маленького мира, съёжившегося до крохотной лачуги, в где они остались вдвоём с Учителем. Мальчик сидел возле небольшого костерка и смотрел в открытую дверь. Закрывать её смысла не было: кусок крыши обвалился, и снег беспрепятственно падал в открывшуюся дыру. Хорошо ещё не над костром.  Дым белёсой змеёй стелился по оставшемуся потолку и разводившись ускользав в дыру в углу и дверной проём.  И пропадал во тьме. Без остатка. Как и всё вокруг.
Мальчик подул на окоченевшие руки и подвинул их к пляшущему огню. Рыжий, с проблесками желтого, он казался чуждым и непонятным. Слишком ярким. Ученик щурился, когда смотрел на него. Если задерживал взгляд на долго, глаза начинали болеть. Мальчик поморщился и отвел взгляд. Посмотрел в темноту. Она посмотрела на него. Подмигнула невидимым оком, поманила пальцем. Звала к себе. Шептала ему прямо в лысый череп:
— Приди, приди же, маленький Ученик! Прими и растворись. Найди покой.
Он зажмурился, потряс головой. Голос пропал. Но мальчик, знал — он вернётся. Как и всегда. Как последние два месяца возвращался, едва он оставался один. А это бывало слишком часто. Слишком. Мальчик вздохнул, обернулся к куче тряпья позади и тихо позвал:
— Учитель. Проснись. Твоя очередь. Ну же, Учитель! Просыпайся!
Лохмотья зашевелились, расползлись, явив старика. Высохшего и тощего, будто столетний скелет. Лишь частые швы, на пергаментной коже, выделялись припухшими валиками. В некоторых местах нитки начинали расползаться, рваться от сырости. Мальчик горько посмотрел на Учителя, вздохнул. Тот был слишком слаб в последнее время. Только величайшая вредность и желчность, держали этого неумолимого старика на ногах.
Ученик встал, на негнущихся ногах подошел и помог Учителю сесть. Старик немедленно зашелся грудным кашлем. Жутко страшным, как считал мальчик, но Учитель лишь махал на него рукой и скрипел своим голосом:
— Будет тебе! Всё в порядке. Небольшой кашель, только и всего!
Он лгал. И мальчик принимал эту ложь. И лгал в ответ:
— Конечно, Учитель! Как скажешь. Садись к огню. Погрейся.
Он помог старику добраться до угасающего костерка. Усадил его, накинул ветхие лохмотья на тощие плечи. Сел рядом и подкинул последнюю деревяшку в огонь. Она моментально вспыхнула, и костерок вновь ожил и заплясал новыми язычками. Мальчик завороженно смотрел на эту игру света. До боли в глазах. Скрипучий голос Учителя как всегда вырвал его из созерцания:
— Не смотри. Глаза заболят! Ослепнешь ещё. А у нас и так мрак кругом! Не хватало мне ещё со слепцом возиться!
Мальчик послушно отвернулся от огня и уставился в темноту. Там вновь посмотрела на него, но промолчала. Она всегда была тиха, если рядом сидел Учитель. Мальчик усмехнулся. Жуткая Темнота очень боялась старика. Никогда не звала, не пугала. Становилась просто темнотой, ночным мраком, только и всего. Мальчик улыбнулся. Страха не было.
Учитель вновь зашелся кашлем. Мальчик обеспокоенно посмотрел на него. Но, как и всегда, в ответ лишь поднятая ладонь с тощими пальца. Он кивнул. Пускай. Помолчал и тихо спросил:
— Учитель, а что там? В темноте.
Старик поднял на него морщинистое лицо. От седой бороды остались жалкие клочки. Тонкие губы были похожи на нить, а глаза вообще потеряли цвет. В них как в мутной воде отражался огонь. Но только там он был грязный, неопрятный. Совершенно не красивый и завораживающий. Другой.
Учитель кашлянул, прочащая горло, и заговорил:
— Ничего, мальчик. Просто мёртвый мир.
Мальчик посмотрел во тьму и продолжил:
— А мы, Учитель? Мы тоже мертвы?
Тонкий палец старика щёлкнул его по уху. Едва-едва. Слабо. Не больно. Теперь, не больно. Хриплый голос учителя был полон негодования:
— Что ты себе возомнил, а мальчишка? Мертвы? Нет! Мы живы! Пока сами так хотим!
Он хлопнул себя тощим кулаком по впалой груди и гордо вскинул голову. Мальчику показалось он слышал глухой хруст сломанного ребра. Но он промолчал. Пустое. Теперь.
Они смотрели в темноту. Молча. Долго. А перед ними умирал огонь. Медленно, будто бился в агонии, тщась ухватиться за последние крохи жизни. А за дверью была лишь тьма.
— Скажи, Учитель, а почему ушли остальные? Не остались, не захотели.
Старик кашлянул. Голос его теперь упал почти до шёпота, он посмотрел на огонь и проговорил:
— Люди слабы. Всегда бегут. От всего. Ищут лёгкий путь.
Мальчик удивлённо посмотрел на старика:
— А он есть?
Учитель медленно кивнул. Ученик задумался на мгновение и спросил:
— А другой, трудный? Он тогда какой?
Старик улыбнулся и обвел всё вокруг, хижину, умирающий огонёк, дыру в потолке, пустой дверной проём и сказал:
— Вот он! Наш с тобой путь. Трудный и сложный. Но поэтому и правильный.
— Почему, Учитель?
Старик помедлил и проскрипел:
— Помнишь того, с ящиком?
Мальчик кивнул.
— Так вот. Это лёгкий путь. Приять, уйти, растворится. Чушь! Те, кто пошли за ним, глупцы и слабаки! Он ушёл в Туман, а они попёрлись его догонять. И что? Пропали!
Он закашлялся вновь. Мальчик пододвинул его ближе к огоньку. Учитель благодарно кивнул и продолжил:
— А наш путь, он труден и тяжёл! Мы боремся с этим миром, выживаем и идём дальше!
Мальчик помолчал и тихо спросил:
— Поэтому остальные ушли?
Старик кивнул:
— Поэтому. Они — слабы, пойми. Им нет места в этом мире!
Голос Ученика стал совсем тихим:
— А нам, Учитель? А нам, есть место?
— Конечно! Мы же тут, а не там.
Старик кивнул на притаившуюся за дверью тьму. Та, покорно молчала. Мальчик подул на озябшие пальцы. Кончики их стали сероватого цвета и немного болели. А на ногах он давно уже перестал их чувствовать. Посмотрел на старика, затем на тьму, и наконец, на огонь. Тихо прошептал:
— Я — сильный!
Учитель обнял Ученика тонкой рукой, прижал к себе, тронул лысую голову тонкими губами и проговорил:
— Конечно, мальчик мой! Мы самый сильные в этом проклятом мире! Сильнее всех!
Они вдвоём смотрели то на огонёк, пляшущий перед ними, то на темноту, что пряталась за порогом. Мелкий снег падал сквозь дыру в потолке, а ветер разгонял его по тесной хижине. Мороз медленно, но настойчиво кусал их, но они держались. Они были сильны.

Тумана больше не было. Совсем. Он, пропал, исчез словно лёгкая дымка над водой. Вот только был, а вот уже его нет. Осталась лишь Темнота. Густая как грязь, и жгучая словно огонь. Она обволокла многострадальный мир, пожрала совей ненасытной пастью. Проглотила не разжевывая.
И теперь она смотрела на две тонкие, высохшие, будто пергаментные, фигуры, сидевшие в обнимку возле мёртвого костра. Огонь её помаргивал на остывающих углях. Раз, другой, третий. И всё. Яркие искорки пропали окончательно. Темнота медленно вползала внутрь, будто змея, наметившая жертву. Осторожно, невесомо, она вошла, скользнула мимо остывших углей и накрыла две холодные, мёртвые как камень фигуры. Пожрала свои последних по-настоящему сильных противников, сопротивлявшихся до последнего вздоха…
Мир умер.
Но мертва ли надежда?
Никогда…