Человек, который не стрелял

Человек, который не стрелял.

Повесть по дневникам и письмам Н. Н. Миклуха-Маклая



Вступление

Перед вами не документальная книга и не историческое исследование.

Это повесть. Она основана на дневниках и письмах Николая Николаевича Миклухо-Маклая — человека, который в 1871 году высадился на берегу Новой Гвинеи, где до него не ступала нога европейца, и прожил там пятнадцать месяцев без оружия, без запасов еды, без надежды на скорую помощь.

Я не выдумывал событий.

Я взял их из дневников. Не придумывал диалогов — они записаны самим Миклухо-Маклаем или восстановлены по его описаниям. Имена и характеры Туя, Саула, Боя, Ульсона, Каина — всё это реальные люди, жившие на берегу залива Астролябия в 1870-х годах.

Я позволил себе только три вещи.

Первое. Я перевёл язык дневников с немецкого и русского XIX века на современный русский — не упрощая смысл, а делая его более живым.

Второе. Я кое-где сжал время. В дневниках описания дней и месяцев перемежаются длинными метеорологическими заметками, антропологическими таблицами, перечислениями съеденных продуктов. Я оставил только то, что движет историю.

Третье. Я добавил внутренние монологи. Там, где в дневниках — сухая запись («лёг спать», «чувствовал озноб», «туземцы смотрели враждебно»), я попытался представить, что чувствовал и о чём думал человек в тот момент. Это домысел. Но домысел, основанный на всём, что я о нём узнал.

Получилась не документальная проза и не чистая беллетристика. Что-то вроде реконструкции — как реконструируют облик человека по черепу. Костяк реальный, а плоть и выражение лица — дело интерпретации.

Почему я это сделал?

Потому что дневники Миклухо-Маклая — это удивительный, почти забытый сегодня документ. В нём описано то, что больше не повторится: встреча двух миров, не испорченная ещё ни колониальным насилием, ни миссионерским высокомерием, ни торговой выгодой. Просто человек и другие люди. Без оружия. Без переводчика. Без плана Б.

Они учились понимать друг друга. И — удивительное дело — у них получилось.

Мне показалось, что эту историю стоит рассказать заново. Для тех, кто не будет читать шеститомное собрание сочинений. Для тех, кто хочет не только узнать факты, но и почувствовать, каково это — быть одному среди чужих, не стрелять, не убегать, не врать.

Если после прочтения вам захочется узнать больше — откройте дневники самого Миклухо-Маклая. Они того стоят.

О.Л.

март 2026



Пролог. Тот, кого ждали

Сейчас, сидя в петербургской клинике, я иногда закрываю глаза и слышу океан.

Не тот, который шумит за окнами больницы на Выборгской стороне, — другой. Он пахнет гниющими кораллами и цветущими лианами, и в его шуме можно различить удары барума, доносящиеся из деревни Бонгу. Когда эти звуки стихают, я начинаю слышать голоса.
 «Маклай, скажи, можешь ты умереть?»

 «Сколько у тебя внуков?»

 «Нуи Маклай... мунки Маклай...» — остров Маклая, кокосы Маклая.

Они ждали меня. Они верили, что я вернусь. И я возвращался. Трижды.

Сейчас, когда сил осталось совсем немного, я думаю не о том, что не успел дописать книгу, и даже не о том, что не увижу, как подрастут мои сыновья. Я думаю о тех, кто остался там, на другом конце земли, и, наверное, до сих пор повторяет: «Навалобе Маклай ина таль атар» — «Со временем Маклай придет и построит себе дом».


Петербург 1888




Часть первая. Гарагаси. 1871–1872


Глава 1. Человек, который не знал страха


Три дня назад. Корвет «Витязь», Кронштадтский рейд.

Капитан Назимов вызвал меня в каюту перед самым отплытием. На столе лежал револьвер — английский, шестизарядный, с гладкой рукояткой.

— Возьмите, — сказал он. — Вам может пригодиться.

Я взял. Взвесил на ладони. Хорошая работа, ровный баланс, удобно лежит в руке.

— Я не буду в него стрелять.

Назимов поднял бровь.

— Тогда зачем он вам?

— Чтобы знать, от чего я отказываюсь.


Двадцать седьмого сентября 1871 года корвет «Витязь» снялся с якоря и вышел из «порта Константина» — так офицеры назвали небольшую бухту на северо-восточном берегу Новой Гвинеи.

Я стоял на песчаном берегу и смотрел, как белое пятно парусов тает в утренней дымке. Рядом причитал Ульсон, мой шведский слуга, 30-ти летний моряк китобоец, который ещё час назад бодро рассуждал о том, что дикарей бояться нечего, а сейчас, видимо, осознал в какой ситуации он оказался. Впрочем, тогда я так о нём не думал. Бой, полинезиец с острова Ниуэ, молчал, но его лицо было серым от страха.

В кармане у меня лежал револьвер.

Я не собирался им пользоваться.

За два дня до этого Туй — первый папуас, с которым я заговорил, — подошёл ко мне, сделал страшное лицо и показал, как люди из соседних деревень придут, разрушат хижину и убьют нас копьями. Он был убеждён, что мы умрём, как только корвет уйдёт.

Возможно, он был прав. Но я заметил одну вещь, которая потом определила всё моё пребывание здесь: когда Туй говорил об убийстве, его руки не сжимались в кулаки, а глаза смотрели не на меня, а куда-то в сторону, словно он пересказывал чужую мысль, в которую сам не очень верил.

Я не стал его переубеждать. Я просто улыбнулся и подарил ему гвоздь.

Гвоздь он принял с удивлением и спрятал в мешок.

Когда корвет скрылся за горизонтом, я сделал то, что, вероятно, показалось Ульсону безумием. Я снял с пояса револьвер и убрал его в ящик. Потом я взял карандаш и записную книжку и пошёл по тропинке в сторону деревни Горенду.

— Господин, — раздался за спиной голос Ульсона. — Господин, может, вернёмся?

Я покачал головой.

— Возвращайся, — сказал я. — Скажешь Бою, чтобы не волновался.

— Но они же убьют вас!

— Они не убьют того, кто не боится умереть. Это я понял ещё в Мессине во время землетрясения. Знаешь, что чувствуешь, когда земля уходит из-под ног? Ничего. Просто ничего. И это самое страшное — понимать, что ты ничего не можешь изменить. И самое освобождающее.

Ульсон ушёл, бормоча что-то о безумных русских.

А я пошёл дальше.

Тропинка вилась между стволами кенгаровых деревьев, переплетённых лианами, и казалась туннелем, ведущим в другой мир. В этом мире всё было по-другому: свет проходил сквозь листву не прямо, а как-то наискось, становясь зелёным; воздух был тяжёлым от запаха влажной коры и каких-то цветов, названий которых я не знал; и тишина — не та пустая тишина европейских лесов, где слышно каждое эхо, а плотная, живая, наполненная тысячей звуков, которые не сразу научишься различать.

Я шёл и думал о том, что произошло вчера, когда я попытался зайти в другую деревню. Меня встретили с копьями. Стрела пролетела так близко, что я услышал свист рассекаемого воздуха. Потом ещё одна. Я не увернулся — просто не успел. Туземец, который целился, остановил копьё в нескольких сантиметрах от моего лица. Я видел, как его пальцы дрогнули, когда он понял, что я не боюсь.

Они ждали, что я выхвачу оружие. Или побегу. Или хотя бы закричу. Я сделал самое неожиданное, что мог придумать. Лёг на циновку и закрыл глаза.

Когда я проснулся, туземцы сидели вокруг и молча смотрели на меня. Копья лежали на земле.

Я понял тогда, что моя сила не в пулях. Моя сила — в том, что я не боюсь.


Деревня Горенду встретила меня тишиной. Я прошёл через площадку, мимо хижин, мимо потухших костров. Никого. Потом из-за угла выглянул мальчик, увидел меня и исчез.

Я сел на бревно у ручья и стал ждать.

Они пришли через час. Сначала один, потом двое, потом целая толпа. Они стояли на краю площадки, держали копья, смотрели. Я не двигался...

Вечером я вернулся в свою хижину на мысе Гарагаси. Ульсон сидел на веранде, сжимая ружьё. Увидел меня — вскочил.

— Живой!

— Живой, — сказал я.

— Они не тронули вас?

— Не тронули.

Он покачал головой и ушёл в дом. Я остался на веранде. Смотрел на море, на горы, на небо, которое здесь было совсем другим — огромным, низким, с крупными звёздами.



Глава 2. На край земли.


Октябрь 1870 года. Петербург. Невский проспект под дождём.

Николай Миклуха — ему ещё нет двадцати пяти — стоял у окна в квартире брата на Васильевском острове и смотрел, как извозчики ругаются с городовыми. За окном была Россия, которую он почти не знал. Родился под Полтавой, учился в Петербурге и Германии, плавал на Канары и к Красному морю, но по-настоящему — по-русски — не жил нигде.

— Ты уверен? — спросил брат Сергей. — Новая Гвинея. Дикари. Лихорадка. Ты хоть карту видел?

— Видел, — ответил Миклуха. — Там белых пятен больше, чем чёрных.

— Вот именно. Белых пятен. Потому что нормальные люди туда не суются.

Миклуха промолчал. Он давно перестал спорить с братом. Сергей был старше, опытнее, практичнее. Он служил мировым судьёй в Киевской губернии, знал цену деньгам и связям. Николай знал цену только одному: времени. Его уходило всё больше, а он всё ещё не начал главного дела.

— Я подал прошение в Географическое общество, — сказал он. — Прошу снарядить экспедицию на острова Тихого океана.

Сергей помолчал. Потом спросил:

— Денег дадут?

— Тысячу пятьсот.

— Это копейки.

— Я знаю.

— На них ты не доедешь даже до Лондона.

— Доеду. У меня есть «Витязь».

Сергей не понял.

— Корвет военный, — объяснил Миклуха. — Командир согласился взять меня на борт до Новой Гвинеи. Бесплатно.

— Бесплатно — это хорошо, — усмехнулся Сергей. — Бесплатно даже дураки соглашаются.


Петербург. Осень 1870

Географическое общество помещалось в старом особняке на Демидовом переулке. Миклуха пришёл за час до назначенного времени, чтобы успокоиться и продумать речь. Вместо этого он полчаса простоял у окна, разглядывая портреты путешественников на стенах.

Крузенштерн. Беллинсгаузен. Пржевальский. Всё — военные мундиры, ордена, строгие лица.

Он был штатским, без чина, без связей, без денег. И он пришёл просить у них денег.

Вице-председатель Пётр Петрович Семёнов (потом — Тян-Шанский, но тогда ещё без этого имени) принял его вежливо, но холодно.

— Ваша программа, господин Миклуха, обширна. Может быть, слишком обширна.

— Я сокращу.

— Не в этом дело. Русское географическое общество не финансирует экспедиции за пределами империи. Это не наша задача.

— Я не прошу полного финансирования. Я прошу субсидию. Тысячу пятьсот рублей.

Семёнов поднял брови.

— И на эти деньги вы доедете до Новой Гвинеи?

— Мне предоставят место на корвете «Витязь». Командир Назимов согласен взять меня с собой до Австралии.

Семёнов помолчал. Потом сказал:

— Вы знаете, что говорят о папуасах?

— Знаю.

— И вы всё равно хотите ехать?

— Поэтому и хочу.

Семёнов посмотрел на него долго. В кабинете было тихо. Потом он сказал:

— Я доложу Совету. Не ждите многого.

Через неделю Миклуха получил письмо: субсидия утверждена. Тысяча пятьсот рублей. Мало, но достаточно, чтобы купить инструменты, лекарства и дешёвые подарки для дикарей — бусы, зеркала, ножи.


Кронштадт. 27 октября 1870

Корвет «Витязь» стоял у пирса, чёрный, высокий, пахнущий смолой и морем. Миклуха пришёл за два часа до отплытия, чтобы никто не видел, как он прощается.

С ним были только два чемодана и ящик с медицинскими инструментами. В кармане — письмо от матери: «Молю Бога, чтобы ты вернулся. Если не вернёшься, знай: я горжусь тобой».

Он спрятал письмо и поднялся на борт.

Матросы косились на него. Молодой, худой, в штатском. Что он забыл на военном корабле? Капитан Назимов вышел навстречу, пожал руку, сказал:

— Место в каюте готово. Оно небольшое, но своё.

— Спасибо, Павел Николаевич.

— Вы не боитесь?

— Чего?

— Дикарей. Лихорадки. Того, что не вернётесь.

Миклуха посмотрел на серое небо Кронштадта, на залив, на чаек, которые кричали, будто прощались.

— Боюсь, — сказал он. — Но не так сильно, как хочу увидеть.

Корвет отошёл от пирса в полдень. Берег таял в дымке. Миклуха стоял на юте и смотрел, как Россия становится линией, потом точкой, потом ничем.

Впереди был океан.

И Новая Гвинея, о которой он почти ничего не знал — кроме того, что она есть и что люди, которые там живут, ещё не видели белого.




Глава 3. Уроки языка


Туй пришел на третий день после ухода корвета. Он сел на корточки в нескольких шагах от меня и стал жевать бетель. Я сидел на бревне у ручья и делал вид, что записываю что-то важное в книжку.

— Маклай, — сказал он.

— Маклай, — ответил я, указывая на себя.

— Маклай, — повторил он, указывая на меня. Потом ткнул себя в грудь. — Туй.

— Туй, — повторил я.

Он улыбнулся. У папуасов улыбка — редкое явление, я заметил это в первый же день. Но когда Туй улыбался, его лицо становилось почти симпатичным. Почти.

— Таро, — сказал он, протягивая мне корнеплод. — Уяр.

Уяр — есть. Я записал слово.

— Уяр, — повторил я.

Он показал на ручей. — Ран.

Вода. Я записал.

Он показал на небо. — Синг.

Солнце. Я записал.

Так начался мой словарь. Слова приходили медленно, потому что Туй не понимал, зачем мне их знать. Для него язык был как дыхание — им пользуются, но не записывают.

Я пытался объяснить. Рисовал на песке линии, которые должны были изображать слова. Туй смотрел и кивал, но я видел, что он не понимает. Или понимает по-своему.

Через несколько дней я случайно услышал, как он говорил своему сыну: «Маклай рисует слова. У него, наверное, нет памяти».

Он был недалёк от истины. Моя память была никудышной. Но у меня была книга.


Однажды я принёс её в деревню.

Туй взял книгу в руки, повертел, поднёс к лицу — и отшатнулся. На странице был рисунок — портрет какого-то европейца, вырванный из старого журнала. Туй смотрел на него, и его лицо становилось всё темнее.

— Унеси, — сказал он. — Унеси сейчас же.

— Почему?

— Он там. Он внутри. Он смотрит.

— Это просто рисунок. Бумага. Краска.

— Он смотрит, — упрямо повторил Туй. — Он хочет выйти.

Я спрятал книгу. Туй успокоился, но до конца дня не подходил ко мне.

Только вечером, когда солнце уже село и в деревне зажгли костры, он присел рядом.

— Маклай, — сказал он тихо. — Ты тоже там?

— Где?

— Внутри. В своих рисунках. Ты смотришь оттуда?

Я не знал, что ответить.

— Я там, где я есть, — сказал я наконец. — Здесь. Рядом с тобой.

Туй долго молчал. Потом кивнул и ушел.

На следующий день он принес мне кокосов.



Глава 4. в Германии.


Три года до этого

Всё началось не в Петербурге и не на Невском. Всё началось в Йене, в маленькой комнате на Wagnergasse где Миклуха (тогда ещё без приставки «Маклай») жил с русским студентом Мещерским и спал на соломенном тюфяке.

Он учился на медицинском факультете, но медицина не была его призванием. Он ходил на лекции по сравнительной анатомии, часами сидел в музеях, рассматривал черепа и скелеты. Профессор Гегенбаур, которого он боготворил, сказал однажды:

— У вас, Миклуха, хорошие руки. Но вы слишком много думаете о том, чего нельзя потрогать.

— О чём, например?

— О человеке.

Весной 1868 года он прочитал книгу. Не помнил уже, как она называлась. Что-то о путешествиях по Океании. Там были описания папуасов — темнокожих, курчавых, «злых и коварных». Автор писал, что они почти не люди, что стоят ниже негров, что их место где-то между обезьяной и человеком.

Миклуха перечитал этот абзац три раза. Потом отложил книгу и вышел на улицу.

Йена весной зелёная, тихая, университетская. Он шёл по берегу Зале и думал: «Откуда он знает? Он прожил с ними месяц. Он видел их с палубы корабля. Он даже не выучил их слова "здравствуйте". А пишет — "почти не люди"».

Вечером он написал письмо Мещерскому, который уехал в Россию:

«Я решил. Поеду в Новую Гвинею. Хочу увидеть их сам. Если они звери — увижу. Если люди — тем более»

Мещерский ответил через месяц. Письмо было коротким:

«Ты сумасшедший. Денег у тебя нет. Здоровья — тем более. Приезжай в Петербург, поговорим».



Глава 5. Лихорадка


Всё началось с озноба.

Я сидел на веранде, переписывал наблюдения, когда вдруг понял, что не могу согреть руки. Солнце стояло высоко, термометр показывал двадцать девять, но меня трясло.

К вечеру зубы застучали так, что я не мог держать кружку с чаем.

— Господин болен? — спросил Ульсон, заглядывая в комнату.

— Пустяки, — ответил я. — Пройдёт.

Я знал, что это не пустяки. Лихорадка, о которой предупреждали доктора перед отплытием. Лихорадка, которую я видел у матросов на «Витязе». Теперь она пришла за мной.

В ту ночь я не спал. Меня бросало то в жар, то в холод. В какой-то момент я перестал понимать, где нахожусь. Мне казалось, что я снова в Мессине, во время землетрясения, и земля уходит из-под ног.

Потом началось странное.

Я чувствовал, что моё тело растёт. Руки становятся громадными, пальцы — толстыми, как брёвна. Голова увеличивается, поднимается к потолку, вот-вот пробьёт крышу. Я лежал на койке и одновременно ощущал себя великаном, которому тесно в этом маленьком доме.

Это не было сном. Я был в сознании. Я слышал, как стонет Ульсон на своей половине, как шумит прибой за стеной. Но чувствовал чудовищную тяжесть своего раздувшегося тела.

— Господин! — голос Ульсона прорвался сквозь туман. — Господин, вы говорите что-то...

Я не помнил, что говорил. Потом Ульсон рассказал: я звал мать. По-русски. Он не понял слов, но запомнил, что я плакал.


Утром я не мог встать.

Ноги не держали. Руки дрожали. Ульсон принёс чай, но я не мог поднести кружку к губам.

— Я умру? — спросил Ульсон, которого лихорадило с первого дня.


На второй день пришёл Туй.

Я слышал его голос снаружи: он спрашивал Ульсона, где Маклай. Ульсон что-то отвечал. Потом Туй подошёл к двери и заглянул внутрь.

Я лежал на койке, укрытый одеялом с головой. Он меня не видел.

— Маклай болеет? — спросил он.

— Спит, — ответил Ульсон.

Туй помолчал. Потом я услышал, как он положил что-то у порога — наверное, кокосы или бананы.

— Когда Маклай проснётся, скажи: Туй приходил. Спросит — я принесу еду.

Он ушёл.

Я лежал и думал о том, что он прав.  Они не должны знать, что я валяюсь здесь, не в силах поднять голову.


На третий день я встал.

Ноги тряслись, голова кружилась, но я встал. Оделся. Вышел на веранду.

Солнце било в глаза. Я щурился, как слепой, и держался за перила, чтобы не упасть.

Туй сидел на камне у ручья. Увидел меня — поднялся.

— Маклай, — сказал он. — Ты встал.

— Встал.

— Ты был болен?

— Немного.

Туй кивнул. Потом сказал:

— Я думал, белый человек не болеет.

— Болеет, — ответил я. — Но выздоравливает.

Он улыбнулся. Я улыбнулся в ответ. И мы пошли в деревню, как ни в чём не бывало.


Лихорадка вернулась через две недели. Потом ещё через месяц. Потом — снова. Она приходила всегда неожиданно: после долгого перехода под солнцем, после того как я промочил ноги в ручье, после бессонной ночи у костра.

Я научился её скрывать.

Если чувствовал, что начинается озноб, — уходил в лес. Ложился на землю, дрожал, ждал, пока пройдёт. Потом вставал и возвращался, будто ничего не случилось.

Ульсон также страдал от этой болезни, если не больше, на фоне его постоянной депрессии. Лихорадка не отпускала нас до самого отъезда.

Она стала частью моей жизни, как запах моря или звук барума по ночам. Я привык к ней. Научился работать между приступами, писать, рисовать, наблюдать. А когда она валила с ног — лежал и слушал, как Ульсон ходит по дому, как Туй приносит еду и оставляет у порога.


Глава 6. Ночные гости


В декабре Ульсон каждую ночь ждал нападения.

Он просыпался от любого шороха, хватался за ружьё и бормотал молитвы. Я пытался его успокоить, но он не верил мне. Туй, по его словам, был «шпионом, который вынюхивает, как нас убить».

— У него лицо хитрого человека, — говорил Ульсон. — Я таких знаю. Они сначала улыбаются, а потом режут глотку.

— Туй не улыбается, — заметил я. — И глотки не режет.

— Значит, он ещё не пришёл в ярость. Но придёт.

Спорить с Ульсоном было бесполезно. Страх засел в нём глубоко, как заноза, и гноился с каждым днём.


Однажды ночью я зажёг фальшфейер — ради развлечения, чем перепутал папуасов, которые ловили рыбу.

А потом пришли они.


Кто-то стоял у спуска к морю с факелами. Я слышал голоса — много голосов. Ульсон вскочил с койки и закричал:

— Идут! Идут!

Я вышел на веранду. Шестеро папуасов с копьями и стрелами стояли на берегу, освещённые дрожащим пламенем. Они звали меня по имени.

— Гена, — сказал я. — Идите сюда.

Ульсон сунул мне в руки ружьё.

— Стреляйте! Стреляйте, пока они не подошли!

Я оттолкнул ружьё.

Один из папуасов подошёл ближе. Я узнал его. Это был Туй. Он протягивал мне руку, и в ней что-то блестело.

— Ники, — сказал он. — Рыба.

Другие тоже подошли. Каждый нёс по нескольку рыбок. Они клали их на ступеньки веранды и отступали, улыбаясь.

— Мы поймали много рыбы, — сказал Туй. — Думали, Маклай тоже хочет.

— Хочет, — сказал я. — Спасибо.

Ульсон стоял в дверях, сжимая ружьё. Его лицо было белым в свете факелов.

— Видишь? — сказал я ему. — Они пришли не убивать. Они пришли с рыбой.

Туй кивнул.

— Мы друзья. Друзья делятся рыбой.

Когда они ушли, Ульсон долго сидел на веранде и смотрел на гору рыбы, наваленной у порога.

— Они могли убить нас, — сказал он наконец. — Они были вооружены.

— Могли, — согласился я. — Но не захотели.

— Почему?

Я пожал плечами.

— Потому что мы люди. А люди, если им не мешать, предпочитают дружбу вражде.

Ульсон покачал головой.

— Вы странный человек, господин. Вы верите в то, во что никто не верит.

— Может быть, — сказал я. — Но я прав.

Я лёг спать и проспал до утра без сновидений




Глава 7. Смерть Боя


Бой умер в декабре.

Он болел уже давно, с первых недель нашего пребывания. Лихорадка, потом опухоль лимфатических узлов, потом воспаление брюшины. Он худел с каждым днём, но продолжал стонать, и этот стон был, пожалуй, самым тяжёлым испытанием из всех.

Я делал что мог. Морфий, чтобы облегчить боль, хину, чтобы сбить жар. Но Бой не хотел принимать лекарства. Он верил в то, что болезнь наслали на него духи, и моё лекарство не поможет.

— Бой умрёт, — сказал Туй, сидя на веранде. — Скоро умрёт.

— Не умрёт, — сказал я, хотя сам уже не верил в это.

Туй покачал головой.

— Ты лечишь тело. А душа уже ушла.

Я не знал, что ответить.


Бой умер ночью.

Я сидел у его постели и держал его за руку. Пульс становился всё слабее, дыхание — реже. А потом всё кончилось.

Я закрыл ему глаза и пошёл к Ульсону.

— Бой умер, — сказал я. — Надо отнести его в море.

Ульсон побледнел.

— Но туземцы...

— Они не должны знать.

Мы завернули тело в мешки, положили внутрь камни и понесли к шлюпке. Ночь была темная, безлунная, и мы то и дело спотыкались о корни.

Когда мы уже почти дошли до берега, я услышал голоса. С моря приближались огни. Много огней. Пироги с рыбаками возвращались с ночной ловли.

— Если они увидят... — начал Ульсон.

— Я знаю.

Мы потащили шлюпку в воду. Пироги были уже близко, их факелы освещали полосу прибоя. Если они заметят нас, если увидят длинный мешок на дне шлюпки...

— Греби, — сказал я. — Изо всех сил.

Мы оттолкнулись от берега и поплыли в темноту. Пироги приближались. Их было много — штук десять, не меньше. Я слышал голоса, смех, плеск вёсел.

— Они нас заметят, — прошептал Ульсон.

Мы скользили по воде, стараясь не шуметь. Пироги прошли мимо, их огни таяли в темноте. Кто-то крикнул что-то, другие засмеялись. Они не видели нас.

Мы отплыли достаточно далеко и опустили мешок за борт. Он быстро пошёл ко дну.

— Акулы, — сказал Ульсон. — Они съедят его.

— Может быть, — сказал я.

Когда мы вернулись домой, уже светало. Я сел на веранде и долго смотрел на море. На поверхности играли первые солнечные лучи.

Туй пришёл через час.

— Бой ушёл? — спросил он.

Я кивнул.

— В Россию? — он показал на горизонт.

— В Россию.

Туй задумался.

— Далеко?

— Очень далеко.

— Маклай, — сказал он после паузы. — Ты тоже уйдёшь?

— Придётся. На время.

— А потом?

— Потом вернусь.

Он смотрел на меня долго, прищурившись, словно пытался разглядеть что-то, скрытое за словами.

— Вернёшься, — повторил он. — Хорошо.

Он ушёл, а я остался сидеть на веранде и смотреть, как солнце поднимается над горами.


В тот день я понял, что никогда не смогу забыть этот берег. И что однажды обязательно вернусь.



Глава 8. Друг

Случилось это в феврале.

Я сидел в хижине и разбирал образцы кораллов, собранных во время отлива, когда в дверь постучали. Это был Лялай, младший сын Туя. Он тяжело дышал, словно бежал всю дорогу.

— Маклай, — сказал он. — Отец... дерево упало... он умирает.

Я собрал аптечку и побежал.

Туй лежал на циновке в своей хижине. Голова его была разбита, волосы слиплись от крови. Женщины вокруг выли на разные голоса. Мужчины стояли у входа с оружием — то ли охраняли раненого, то ли готовились к мести.

Я осмотрел рану. Глубокая, с рваными краями, но не смертельная, если не начнётся заражение. Вокруг раны волосы спеклись в плотный войлок. Чтобы обрезать их, нужны были ножницы. Ножниц у меня не было.

— Очистите место, — сказал я. — Нужно больше света.

Туй слабо улыбнулся.

— Маклай, я умру?

— Нет, — сказал я. — Не умрёшь.

Я промыл рану водой, наложил повязку. Велел Тую лежать и не ходить по солнцу. Он кивал, но я видел, что он не слушает.


На следующее утро рана загноилась.

Опухоль спустилась на глаз, щёку, шею. Туй не мог открыть рот, чтобы съесть таро.

— Он умрёт, — сказал старик Бугай. — Надо готовить оним.

Я не знал, что такое оним. Потом мне объяснили: заговор, который убивает врагов. Они думали, что дерево упало на Туя не случайно, что враги из горной деревни Марагум наслали порчу.


— Не надо онима, — сказал я. — Надо лекарство.

Я разрезал опухоль ланцетом. Гной потек наружу. Туй застонал, но не закричал. Женщины заголосили громче.

— Тише, — сказал я. — Ему нужно спать.

Я дал Туй немного морфия и велел прикладывать к ране горячие припарки. Всю ночь я сидел рядом, меняя повязки и следя за тем, чтобы жар не поднялся.

К утру опухоль спала. Туй открыл глаза и долго смотрел на меня, словно видел впервые.

— Маклай, — сказал он наконец. — Ты спас меня.

— Я просто перевязал рану.

— Теперь я твой друг. Настоящий.

Он помолчал. Потом сказал:

— У нас есть обычай. Когда два человека становятся друзьями, они меняются именами.

Я не понял.

— Теперь ты — Туй, — сказал он, указывая на меня. — А я — Маклай.

Он сказал это серьёзно, без улыбки. Мужчины, которые снова собрались у входа, закивали. Женщины одобрительно загудели.


Через неделю, когда рана почти зажила, Туй пришел ко мне в Гарагаси. Он принес сверток вареного таро и сахарного тростника и сел на веранде. Мы долго молчали.

— Зачем тебе наш язык? — спросил он наконец. — Ты же уедешь.

— Вернусь.

— Зачем?

Я не знал, что ответить. В самом деле — зачем? Ради науки? Ради славы? Ради того, чтобы доказать, что белый человек может жить среди дикарей без оружия?

— Затем, — сказал я, — что вы — люди. А я хочу знать, как живут люди.

Туй посмотрел на меня. Потом кивнул.

— Ты странный, Маклай, — сказал он. — Но ты хороший человек.


Я записывал слова. И чем больше я записывал, тем яснее понимал, что многие слова не переводятся на европейские языки. «Навалобе» — я перевёл как «со временем», но это была неправда. «Оним» — я перевёл как «колдовство», но это тоже была неправда. У нас нет таких понятий. Или они были когда-то, но мы их забыли.



Глава 9. Женщины

Пять месяцев. Пять месяцев я жил среди папуасов, но ни разу не видел их женщин.

Они убегали, как только я появлялся. Я слышал их голоса, видел мелькающие тени между деревьями, но лица разглядеть не мог. Мужчины прятали их так тщательно, словно речь шла о жизни и смерти.

Возможно, так оно и было.

Однажды я спросил Туя, почему женщины убегают.

— Они боятся, — ответил он. — Ты смотришь на них, и они могут заболеть.

— Я смотрю на мужчин. Они не болеют.

— Мужчины сильные. Женщины слабые.

— Я не хочу, чтобы они боялись.

Туй пожал плечами.

— Они думают, что если белый человек посмотрит, то можно умереть. Или родить больного ребенка.

— Кто им сказал?

— Старики. Так было всегда.

Я не стал спорить. Вместо этого я придумал то, что впоследствии назовут «свистком Маклая».


Каждый раз, подходя к деревне, я издавал громкий резкий свист. Это был сигнал, который туземцы поняли сразу: Маклай идёт. Женщины успевали уйти, прежде чем я появлялся на площадке.

Сначала они убегали с криками, хватали детей и бросались в кусты. Потом стали уходить спокойнее. Потом начали задерживаться, чтобы забрать вещи.

А однажды, когда я свистнул, они не ушли.

Я шёл по тропинке и вдруг понял, что в деревне тихо. Не той напряжённой тишиной, когда все замерли в ожидании, а обычной, будничной. Женщины сидели у хижин и чистили таро. Дети играли в тени пальм.

Я остановился. Туй подошёл ко мне, взял за руку и повёл на площадку.

— Это моя жена, — сказал он, подводя меня к старой женщине с добрым морщинистым лицом. — Она говорит, что Маклай — хороший человек.

Жена Туя протянула мне руку. Я пожал её. Женщина улыбнулась.

После этого из-за хижин и кустов начали появиляться женщины разных возрастов и девочки. Каждый из мужчин представил мне свою жену, а она протягивала мне руку. Только молодые девушки хихикали, толкали друг друга и прятались одна за другой. Каждая женщина принесла мне сахарного тростника и по пучку ауся.

Через несколько дней они перестали прятаться вовсе.

Я приходил в деревню, они сидели у хижин, работали, разговаривали. Кто-то кормил детей, кто-то чистил таро, кто-то плёл циновки. Они поднимали головы, когда я проходил, кивали, иногда улыбались.

Однажды женщина принесла ко мне больного ребёнка. Я дал хину, объяснил, как принимать. Через несколько дней она вернулась с улыбкой — ребёнок был здоров.

После этого случая женщины стали приходить ко мне сами. С детьми, с ранами, с лихорадкой. Я лечил, объяснял, давал лекарства. Они слушали, кивали, уходили.



Глава 10. Горцы


Я не был в горах.

Почти полгода я сидел на берегу, учил язык, лечил Туя, хоронил Боя. Папуасы привыкли ко мне. Но я не привык к ним.

— Мана-тамо убьют тебя, — сказал Туй, когда я объявил, что иду в Колику-Мана.

— За что?

— Ты белый. Они не видели белых.

— Увидят.

Я взял компас, записную книжку и ничего больше. Ни ружья, ни револьвера. Туй покачал головой, но пошёл со мной.


Дорога заняла полдня.

Тропинка вилась между стволами, терялась в оврагах, снова появлялась. В одном месте пришлось лезть по корням дерева, свисавшим с обрыва. Я держался за лианы, подтягивался, искал ногой опору. Туй шёл сди и молчал.

К закату мы вышли к деревне.

Жители Колику-Мана сбежались с копьями. Женщины закричали, дети заплакали. Старик с седой головой вышел вперёд и поднял копьё.

Я остановился.

— Маклай, — сказал Туй. — Это Маклай. Он пришёл с моря. Он не убивает.

Старик опустил копьё. Остальные опустили тоже...

Мы сидели у костра до полуночи.

Они дали мне варёный ямс и кокосовую воду. Дети подходили близко, трогали мою руку, отскакивали. Женщины смотрели из-за хижин, но не подходили.

Старик сидел напротив, жевал бетель, молчал. Потом показал на луну и что-то спросил.

— Он спрашивает, ты оттуда? — перевёл Туй.

— Скажи — оттуда, — ответил я.

Туй перевёл. Старик кивнул и улыбнулся. Впервые за весь вечер.

Утром я нарисовал их лица.

Они смотрели, как карандаш движется по бумаге, и шептались. Когда я показал одному из молодых его портрет, он отшатнулся, засмеялся и убежал в кусты.

— Они не видели себя, — объяснил Туй.

— Я тоже не видел себя, пока не пришёл к вам.



Глава 11. Плач


Барум заговорил на рассвете.

Глухие, редкие удары — не война, не праздник. Смерть. Я узнал этот ритм ещё в первый месяц: три удара, пауза, три удара. Так в деревнях сообщали, что кто-то ушёл.

Туй пришёл через час

— Человек из Гумбу умер, — сказал он. — Пойдём.

В Гумбу уже собрались мужчины с копьями. Женщины сидели на земле, закрыв лица руками. В центре площадки, у входа в хижину, лежало тело — старик, которого я видел пару раз.

Женщины начали выть. Сначала одна, потом другая, потом все сразу. Вой поднимался и опускался, как волны прибоя. Мужчины стояли молча.

Потом они запели.

Это не было пением в европейском смысле. Они тянули одну ноту, раскачивались, поднимали копья. Время от времени кто-то выходил вперёд и кричал что-то — имя умершего, название деревни, слова, которых я не понимал.

— Они говорят ему, как идти, — сказал Туй.

— Куда?

— В землю. К предкам. Чтобы не заблудился.

Тело обернули в кору, связали лианами, подвесили под крышей хижины. Жена старика сидела у входа, разводила огонь и не плакала.

— Она будет сидеть три дня, — сказал Туй. — Пока душа не уйдёт.

— А потом?

— Потом она сможет жить.

Мы ушли под вечер. По дороге я спросил Туя:

— Вы всегда так хороните?

— Мужчин — да. Женщин — тихо. Детей — тоже тихо.

— Почему?

Он подумал.


— Женщины и дети — они не воины. Им не нужны копья, чтобы найти дорогу. Они найдут сами.

— А мужчинам нужны?

— Мужчины воюют, — сказал Туй. — У них много врагов. Духи врагов могут закрыть дорогу. Нужно показать, что ты сильный. Что ты умеешь держать копьё. Тогда духи пропустят.




Глава 12. Архипелаг Довольных людей.


Август

Я давно смотрел на острова. Они виднелись на горизонте, когда я выходил на мыс Габина, — маленькие, зелёные, как листья на воде. Туй говорил, что там живут люди, которые делают горшки и ходят по морю дальше, чем кто-либо.

— Они не боятся воды, — сказал он. — Их дома плавают.

— Пироги, — поправил я.

— Пироги, — согласился он. — Большие. С крышами.

Я решил пойти туда. Туй отказался.

— Моя пирога мала, — сказал он. — А море большое.

— Я попрошу у жителей Бонгу.

— Они тоже не пойдут, — сказал Туй. — Били-Били далеко.

Я всё-таки попросил. Никто не согласился. Тогда я пошёл к берегу, отвязал свою шлюпку и сел в неё один.

— Ты утонешь, — сказал Туй, стоя на песке.

— Не утону.

— Ветер унесёт тебя к Кар-Кару. Там живут люди, которые едят белых.

— Не съедят.

Я оттолкнулся от берега. Туй смотрел, как я гребу, и качал головой. Потом крикнул что-то — я не расслышал.

Ветер был слабый. Я грёб до вечера, отдыхал, грёб снова. Берег Новой Гвинеи таял за спиной. Острова становились ближе.

К закату я подошёл к первому из них.

Он был маленький, весь в зелени, окружённый коралловым рифом. На песке стояли пироги — большие, с крытыми платформами. Из-за деревьев показались люди.

Я закричал:

— Маклай! Я с Берега! Я не враг!

Они не понимали моего языка. Но имя знали.

— Маклай? — переспросил один, выходя вперёд. — Маклай из Бонгу?

— Из Бонгу, — сказал я.

Они помогли вытащить шлюпку. Я стоял на песке, смотрел на их деревню, на пальмы, на пироги, и думал: как всё это похоже и как не похоже на Берег.

Здесь не было леса за спиной. Здесь была вода со всех сторон.

— Ты пришёл один? — спросил старик, который назвался Каином.

— Один.

— Зачем?

— Посмотреть.

Он удивился. Потом улыбнулся.

— Смотри.

Они показали мне свои горшки. Женщины делали их, обжигали на кострах, складывали рядами под крышами. Горшки были большие и маленькие, с узорами и без. Я взял один, рассмотрел, поставил на место.

— Везёте на Берег? — спросил я.

— Везём, — сказал Каин. — Меняем на таро и свиней.

— А куда ещё?

— На острова, — он показал рукой на восток. — Туда, где живут люди, которые не строят лодок. Мы меняем горшки на раковины.

Мы вышли на берег, и я увидел их.

Острова. Маленькие, зелёные, разбросанные по воде, как камешки. Некоторые были далеко, некоторые близко. На некоторых были пальмы, на других — только скалы.

— Как они называются? — спросил я.

— У каждого есть имя, — сказал Каин. — А вместе у них нет имени.

— Я дам им имя.

Я думал о том, как встретили меня люди здесь. Как помогли вытащить шлюпку, как не боялись, как угощали кокосами и рыбой. Как жили — не воюя, не прячась, не боясь соседей.

— Я назову их Архипелагом Довольных людей, — сказал я.

Каин не понял. Я объяснил.

— Довольные — это те, у кого всё есть, — сказал я. — Или те, кому больше ничего не нужно.

— У нас есть всё, — сказал Каин. — Море, кокосы, рыба.

— И вы ни с кем не воюете?

— Зачем? Мы делаем горшки. Все хотят наши горшки. Зачем воевать?

Я записал его слова в книжку.

Вечером мы сидели у костра. Каин играл на барабане, женщины пели, дети танцевали. Я смотрел на огонь, на воду за спиной, на звёзды, и думал о том, что нашёл место, где можно было бы жить всегда.

Утром я уходил.

— Приезжай ещё, — сказал Каин.

— Приеду, — сказал я.

Я отвязал шлюпку и отплыл. Острова становились маленькими, потом точками, потом исчезли.

На берегу меня ждал Туй.

— Ты вернулся, — сказал он.

— Вернулся.

— И не утонул.

— Не утонул.

Он покачал головой. Потом спросил:

— Те острова... они хорошие?

— Хорошие, — сказал я. — Я назвал их Архипелагом Довольных людей.

— Почему?

— Потому что люди там живут так, как надо.

Туй не спросил, как надо. Он взял мою шлюпку и потащил её на берег.



Глава 13. Последние месяцы.


Сентябрь–ноябрь

Провизия кончалась.

Я разделил остатки риса и бобов на пять месяцев, но уже в сентябре понял, что ошибся. Порции были маленькими. Ульсон худел и жаловался. Я ходил на охоту чаще, но птицы стали осторожными.

— Господин, мы умрём с голоду, — сказал Ульсон однажды.

— Не умрём, — ответил я. — Туземцы не дадут.

Туй приносил таро и кокосы почти каждый день. Он не брал платы. Когда я пытался дать ему нож или гвозди, он отмахивался.

— Ты спас меня, — говорил он. — Я помню.


В октябре я заболел снова. Лихорадка скрутила так, что я не мог встать. Ульсон сидел у моей койки и плакал. Я велел ему молчать и не пускать папуасов.

Туй всё равно пришёл. Ульсон не пустил. Тогда Туй сел у порога и ждал.

Я вышел к нему через три дня, еле держась на ногах.

— Ты был болен, — сказал он. Не вопрос — утверждение.

— Немного.

— Почему ты не сказал?

— Зачем?

Он посмотрел на меня долго. Потом сказал:

— Ты думаешь, если мы узнаем, что ты болеешь, мы перестанем тебя бояться?

— Я не хочу, чтобы вы меня боялись.

— А чего ты хочешь?

Я не знал, что ответить.


В ноябре дожди стали реже. Солнце жгло, как в первый день. Я сидел на веранде и смотрел на море. Там, за горизонтом, была Россия. Я почти забыл, как она выглядит.

— Маклай, — позвал Туй.

Он поднялся по ступенькам — первый раз за всё время. Сел рядом. Мы молчали.

— Ты уедешь, — сказал он.

Я не ответил.

— Я вижу, — продолжал Туй. — Ты смотришь на море. Не на лес, не на горы. На море.

— Может быть, — сказал я.

— Вернёшься?

— Не знаю.

Он кивнул. Потом достал из мешка кокос и положил мне на колени.

— Когда будешь смотреть на море, ешь кокос. И вспоминай.


В декабре 1872года в бухту ‹порт Константина» зашёл клипер «Изумруд», посланный за Иаклаем.


Я увидел дым на горизонте. Сначала подумал — облако. Потом понял: пароход.

— Ульсон, — сказал я. — Флаг.

Мы подняли русский флаг над хижиной. Пароход изменил курс и пошёл к нам.

Туй прибежал, когда я уже садился в шлюпку.

— Ты уезжаешь?

— Уезжаю.

— Вернёшься?

Я не знал. Но он смотрел на меня так, что я не мог сказать «нет».

— Вернусь, — сказал я. — Навалобе.

Он кивнул и отошёл к берегу.

Когда корвет отчалил, я услышал барум. Сначала в Горенду, потом в Бонгу, потом в Гумбу. Удары перекатывались по берегу, как гром.

Я стоял на палубе и смотрел, как берег тает в дымке. Туй стоял на мысе и смотрел на меня. Его фигура становилась всё меньше, пока не исчезла совсе.



Часть вторая.



Глава 14. Ожидание 1873–1876


Когда «Изумруд» уходил от берега, я думал, что вернусь через год.

Не получилось.


Сингапур, 1873

Я оставил Ульсона в госпитале. Он был слишком слаб, чтобы плыть дальше.

Пятнадцать месяцев мы прожили под одной крышей. Пятнадцать месяцев он рубил дрова, таскал воду, чинил крышу, когда я болел и не мог встать. Он ухаживал за Боем, хотя тот раздражал его своим нытьём, и ни разу не пожаловался, когда я посылал его в деревню за провизией.

Мы простились.

— Вы не вернётесь туда, — сказал он перед моим уходом. — Вы умрёте.

— Может быть, — ответил я. — Но я вернусь.

Он покачал головой и отвернулся к стене.

Я больше никогда его не видел.


Ява, 1873–1874

Генерал-губернатор Лаудон предложил мне жить в его загородном доме в Бюйтензорге. Я принял приглашение — нужно было привести в порядок дневники, написать отчёты, подготовить коллекции.

Я работал, пока мог. Но лихорадка возвращалась снова и снова. Месяцами я не выходил из комнаты. Писал лёжа, диктовал слуге, когда пальцы не слушались.

— Вы убиваете себя, — сказал Лаудон, зайдя однажды.

— Так я живу.


Долги.

Книги, инструменты, препараты — всё стоило денег. Я брал в долг у купцов в Батавии, у знакомых, у самого Лаудона. Обещал отдать, когда выйдут мои труды.

Никто не верил, что они выйдут.


1875. Малайский полуостров

Я решил, что перед возвращением на Берег нужно посмотреть, что осталось от папуасов на материке. В горах Малакки, говорят, живут те, кто не смешался с малайцами. Оран-сакай. Оран-семанг.

Я пошёл к ним.

Это было другое путешествие. Леса, болота, пиявки, лихорадка. Я спал в мокрой одежде, переходил реки вброд, терял людей. Но я нашёл их.

Они были похожи на моих папуасов. Те же курчавые волосы, та же тёмная кожа, тот же страх перед белым человеком.

— Мы знаем о вас, — сказал мне старик через переводчика. — Вы жили за морем. С теми, кто похож на нас.

— Я вернусь к ним, — сказал я.

— Зачем?

— Они ждут.

Старик покачал головой. Я не понял, что это значило.


Сингапур, 1876

Денег не было. Долги росли. Я продал часть коллекций, заложил инструменты. Этого хватило, чтобы нанять шхуну «Sea Bird» и купить провизию на шесть месяцев.

— Вы сумасшедший, — сказал шкипер, когда я грузил на борт ящики с подарками для папуасов. — Туда никто не ходит.


Кто поехал со мной

Я взял троих. Сале — яванец, которого я нанял в Батавии. Он был поваром и портным, но умел больше: знал малайский, понимал туземцев, не боялся работы.

Мёбли и его младший брат — с островов Пелау. Мёбли должен был быть охотником. Он оказался ленивым и вороватым, но другого не было. Брат был мальчиком, я взял его, чтобы прислуживать в доме.


Перед отплытием

Я стоял на палубе и смотрел на город. В кармане лежало письмо от сестры: «Мать продала последние бумаги. Денег больше нет. Возвращайся».

Я спрятал письмо.

— Отплываем? — спросил шкипер.

— Отплываем.

Шхуна отошла от причала. Я смотрел, как берег тает в дымке, и думал о том, что обещал вернуться.

Теперь я возвращался.



Глава 15 Возвращение


Шхуна «Sea Bird» подошла к берегу залива Астролябия 27 июня 1876 года. Я стоял на палубе и вглядывался в знакомые очертания гор. Они изменились. Вершины, покрытые когда-то густым лесом, теперь были голыми. Туземцы рассказывали потом, что в мое отсутствие здесь были сильные землетрясения, горы обрушивались, волны смывали деревни.

Я думал, что они забыли меня. Четыре года — большой срок для человека, который появляется из ниоткуда и исчезает в никуда.

Я ошибался.

Когда шлюпка подошла к берегу, на песке уже стояли люди. Я узнавал их лица. Старики, которых я помнил молодыми. Дети, которые выросли. Женщины, которые стали матерями.

Туй вышел вперед.

— Маклай, — сказал он. — Я знал, что ты вернешься.

Он постарел. Волосы его поседели, лицо покрылось морщинами. Но глаза остались теми же — живыми, быстрыми, всё замечающими.

— Я обещал, — сказал я.

Мы обнялись, как старые друзья. Потом подошли другие, и я пожимал руки, называл имена, вспоминал события, которые, казалось, случились в другой жизни.

— Лако умер, — сказал Туй, когда мы сели в тени пальм. — И Бугай. И многие другие. Болезнь пришла с гор. Много людей умерло.

— А молодые? — спросил я.

— Молодые выросли. Ты их не знаешь. Они знают тебя. Мы рассказывали о тебе.

Он показал на мальчиков, которые стояли поодаль и смотрели на меня во все глаза.

— Они думают, что ты пришел с луны.

— Я же говорил, что это неправда.

— Знают. Но все равно думают.

Я рассмеялся. — Пусть думают.

Туй покачал головой. — Ты странный, Маклай. Все белые хотят, чтобы их считали великими. А ты говоришь, что ты обычный человек.

— Я и есть обычный человек.

— Нет, — сказал Туй. — Обычный человек не вернулся бы. Обычный человек забыл бы нас.

Он помолчал.

— Я рад, что ты не забыл.



Глава 16. Новый дом.


Я построил новый дом. Не тот маленький шалаш, в котором ютился четыре года назад, а настоящий — с верандой, с двумя комнатами, с кладовой внизу, где можно было хранить коллекции.

Туземцы помогали. Они таскали бревна, плели крышу из пальмовых листьев, расчищали площадку. Женщины приносили еду, дети бегали вокруг и мешали работать.

— Зачем тебе такой большой дом? — спросил Туй. — Ты же один.

— Не один, — сказал я. — Со мной пришли люди. И потом, я буду здесь долго.

— Навсегда?

— Не знаю. Может быть.

Туй задумался. — Хорошо, если навсегда. Тогда ты построишь еще один дом. Для жены.

— У меня нет жены.

— Будет, — сказал он уверенно. — Я найду тебе жену. Хорошую.

— Не надо.

— Почему? Женщины — это хорошо. Они готовят еду, рожают детей, заботятся о муже. Что ты будешь делать один?

— Работать.

Он покачал головой и ушёл.

Через несколько дней пришёл Саул. Мы сидели на веранде, смотрели на закат. Горы горели оранжевым, море было спокойным.

— Маклай, — сказал он. — Сколько у тебя внуков?

Я удивился.

— У меня нет внуков.

— А дети?

— Нет детей.

— А жена?

— Нет жены.

Он посмотрел на меня с недоумением.

— Как же ты живёшь? Без жены, без детей, без внуков?

— Работаю, — сказал я.

— Работа — это не жизнь.

— Для меня — жизнь.

Он покачал головой. Потом показал на большое дерево, которое росло у ручья.

— Это дерево, — сказал он. — Ты помнишь, когда оно было маленьким?

— Нет, — ответил я. — Оно было большим, когда я пришёл.

— А я помню, — сказал Саул. — Мой дед посадил его. Дед был старый, когда я родился. А ты, Маклай, наверное, ещё старше.

— Мне тридцать лет, — сказал я.

— Тридцать, — повторил он, и в его голосе не было веры. — А почему ты не бегаешь? Почему не пляшешь? У тебя седые волосы, и ты не хочешь, чтобы их выдернули.

— Я не люблю плясать, — сказал я.

— Старики не любят плясать, — сказал Саул. — Ты старый, Маклай. Я знаю.

Я хотел спорить, но передумал. Он смотрел на меня с такой уверенностью, что любое возражение было бы бесполезно.

— Может быть, — сказал я.

Он улыбнулся.

— Я так и думал.

Мы сидели на веранде, смотрели на закат и молчали. Каждый думал о своём. Саул — о том, что его друг очень стар. Я — о том, что тридцать лет — это действительно много, если живёшь так, как я.



Глава 17. Землетрясение.


В тот год земля дрожала часто. Иногда по ночам я просыпался от того, что койка ходила ходуном, а стены поскрипывали, словно живые.

Туземцы боялись землетрясений больше всего на свете. Они говорили, что это духи гор сердятся, что нужно приносить жертвы, что нужно уходить в лес, подальше от моря, которое может подняться и смыть деревню.

— Это просто земля, — пытался я объяснить. — Она движется, потому что под ней огонь.

Туй качал головой. — Ты говоришь как ребенок. Земля не движется сама по себе. Ее двигают те, кто живет под ней.

— Кто?

— Те, кто был до нас. Они ушли под землю, когда пришли белые. Теперь они живут там и злятся.

— На кого?

— На всех. На белых, которые пришли и отняли их землю. На нас, которые не смогли защитить ее. На детей, которые не помнят.

Это было сказано так просто и так страшно, что я не нашел, что ответить.

Мы сидели на веранде и смотрели, как заходит солнце. Горы на горизонте были черными на фоне багрового неба.

— Маклай, — сказал Туй. — Ты можешь остановить землетрясение?

— Нет.

— Но ты же можешь всё. Ты можешь зажечь воду. Ты можешь летать. Ты можешь убивать на расстоянии.

— Не могу остановить землю.

Он задумался. — А если попросить тех, кто там, внизу? Они, наверное, тебя послушают. Ты же тоже пришел оттуда, откуда они.

Я понял, что он говорит о луне. Для Туя всё, что было вне этого берега, сливалось в единое «оттуда». И я был частью этого мира — не здешнего, не понятного, но могущественного.

— Я попрошу, — сказал я. — Не знаю, помогут ли.

— Помогут, — сказал Туй уверенно. — Ты — наш друг. Они должны помочь.

Я не стал его разубеждать. Вместо этого я встал, подошел к краю веранды и поднял руки к небу.

— Остановитесь, — сказал я. — Не трясите землю. Люди боятся.

Туй смотрел на меня с благоговением.

На следующий день землетрясения прекратились. Я не знаю, была ли в этом моя заслуга или просто подземный огонь на время успокоился. Но Туй был уверен, что это я остановил землю.

— Теперь все будут знать, — сказал он. — Маклай может всё.

— Не всё, — сказал я. — Я не могу остановить смерть. И не могу вернуть тех, кто ушел.

— Это может только тот, кто живет там, — он показал на небо. — Наверху.

Я посмотрел на звезды. Они были яркими и чистыми, как всегда.

— Может быть, — сказал я. — Может быть.



Глава 18 Вторая поездка на Острова.


Август

Каин пришёл ко мне в Бугарлом, когда солнце уже клонилось к закату.

— Маклай, — сказал он. — Ты помнишь наши острова? Ты назвал их Довольные люди. Мы помним.

— Помню.

— Поехали.

Он привёл меня к своей пироге — большому вангу с крытой платформой, балансиром и двумя мачтами.

Мы отплыли, когда стемнело. Каин стоял на корме, держал руль. Я сидел на платформе, смотрел, как берег Новой Гвинеи тает в темноте.

К утру мы подошли к островам.

Они были теми же — маленькими, зелёными, окружёнными коралловыми рифами. И другими. Кокосовые пальмы, которые я помнил, стали выше. На одном из островов, где раньше были только скалы, теперь росла трава.

Мы пристали к Били-Били. Жители встретили меня как старого знакомого. Женщины не прятались. Дети бегали за мной, трогали мои башмаки, смеялись.

— Ты посадишь здесь кокосы? — спросил Каин, показывая на маленький пустынный островок Урему.

— Посажу.

Мы вышли на берег. Я вырыл ямки в песке, положил орехи, засыпал землёй. Каин помогал молча.

— Когда эти кокосы вырастут, — он показал на свежие ямки, — люди будут говорить: здесь был Маклай.

Вечером жители устроили пляску. Женщины надели все свои украшения — раковины, собачьи зубы, бусы. Мужчины били в барабаны. Я сидел на циновке, смотрел, записывал.

— Маклай, — сказал один из стариков, подсаживаясь ко мне. — Ты видел наш танец. Теперь ты знаешь, что мы умеем радоваться.

— Умеете, — сказал я.

— А у вас, в России, умеют?

— Тоже умеют.

— По-другому?

— По-другому.

Он задумался. Потом сказал:

— Наверное, все люди умеют радоваться. Просто по-разному.



Глава 19 Булу-рибут.


Мне не спалось. Я лежал на веранде, смотрел на звёзды и думал о Малайском полуострове, где однажды слышал странную музыку. Бамбуковые трубы, укреплённые на деревьях. Ветер завывал в них, и казалось, что лес говорит.

— Сале, — позвал я. — Ты знаешь, что такое булу-рибут?

— Знаю, — ответил он. — Мои предки делали такие. Бамбук режут, щели делают. Ветер дует — поют.

— Сделай.

Через три дня у моего дома стояли пять бамбуковых труб. Самые большие — выше пальм. Сале прикрепил их к стволам, обвязал лианами, проверил, чтобы стояли прямо.

— Теперь жди ветра, — сказал он.

Ветер пришёл ночью.

Я проснулся от звука — протяжного, жалобного, похожего на человеческий плач. Потом другой голос — выше, тоньше. Потом третий — низкий, как стон.

Я вышел на веранду. Луна светила сквозь листву. Бамбуки пели.

Наутро в Бонгу меня встретили настороженно.

— Вы слышали? — спросил я.

— Слышали, — ответил Саул. — Всю ночь.

— И что?

— Мы думали — русские пришли. Ваши солдаты.

Я не понял.

— В прошлый раз, когда вы уезжали, — сказал Саул, — вы сказали: если белые придут, не выходите к ним. Прячьте женщин и детей. Мы спрятали. А это были ваши трубы.

— Мои, — сказал я. — Это музыка. Ветер играет.

— Мы поняли, — сказал Саул. — К утру поняли.

Он помолчал.

— Но сначала мы боялись.

Я рассказал им о булу-рибут. О том, как в Малайе люди ставят их в лесах, чтобы слушать голоса ветра. Папуасы слушали молча.

— У нас есть барум, — сказал Туй. — Мы бьём в него, и все слышат. А у вас — бамбуки. Они говорят сами.

— Не говорят, — поправил я. — Поют.

— Для нас они говорили, — сказал Туй. — Голосами русских.

С тех пор бамбуки стояли у моего дома до самого отъезда. Папуасы привыкли к их пению. А когда ветер стихал и трубы замолкали, они спрашивали: почему русские замолчали?



Глава 20 Жена Мотэ.


май 1877

Утром прибежал мальчик из Бонгу. Запыхался, слова глотал:

— Моте... жена Моте... умирает. Просит Маклая.

Я не знал её имени. Знал, что она молодая, что у неё дети, что Моте — охотник, которого папуасы уважают. Но лица её я не помнил.

В хижине было темно. Глаза привыкали медленно. Сначала я услышал запах — дым, пот, гниющие листья. Потом увидел: на нарах, у самой стены, лежало тело. Женщины сидели вокруг, кто-то держал её за руку, кто-то гладил по голове.

— Маклай пришёл, — прошептала одна.

Я подошёл ближе. Женщина — совсем молодая, может, двадцать лет — металась в жару. Глаза закрыты, губы шевелятся, но слов не разобрать. Пульс частый, слабый. Жар — руку обжигает.

— Давно болеет? — спросил я.

— Три дня, — ответила старуха. — Сначала кашляла. Потом жар пришёл.

Три дня. И уже такое истощение. Я знал эти симптомы: не лихорадка, не малярия. Что-то другое. Может, воспаление лёгких. Может, то, что в Европе назвали бы «горячкой».

— Надо дать лекарство, — сказал я.

— Не возьмёт, — покачала головой старуха. — Она уже не ест. Не пьёт.

Я достал хину, развёл в воде. Женщина, которая держала больную за руку, попыталась влить ей в рот. Та закашлялась, выплюнула.

— Видишь, — сказала старуха. — Она уходит.

Я сидел у её изголовья до вечера. Пульс становился всё реже. Женщины выли, но тихо — боялись потревожить умирающую.

Моте пришёл только к ночи. Он стоял у входа, держал копьё, смотрел на жену. Потом повернулся ко мне:

— Ты не можешь её спасти?

— Не могу, — сказал я. — Я не знаю, что это за болезнь.

Он кивнул и вышел.

Жена Моте умерла до рассвета.


Сначала я услышал крик. Один, короткий, нечеловеческий. Потом — вой. Женщины выли все сразу, и этот звук подхватили другие хижины, другие женщины, вся деревня.

Когда я вышел из своего дома, на площадке перед хижиной Моте уже собралась толпа. Мужчины стояли с копьями. Женщины — в чёрной траурной краске.  Дети жались к матерям.

Моте расхаживал между хижинами. Он был в новом мале — праздничной набедренной повязке, — в волосах торчал огромный гребень с перьями. На плече — топор. Он шагал, приседал, взмахивал оружием, что-то кричал, и снова шагал.

— Это траур, — объяснил мне Саул. — Он показывает, что ему больно. Что он готов убить.

— Кого?

— Того, кто наслал оним.

Я хотел сказать, что никакого онима нет, что женщины умирают от болезней, которые не лечатся корой и заклинаниями. Но Саул уже ушёл в толпу.

В хижину я вошёл, когда тело готовили к погребению.

Женщины работали быстро, привычно. Они обмыли покойницу, одели в новый маль, надели на неё ожерелья — собачьи зубы, раковины, бусы. В уши вставили серьги, в волосы — гребень с белым петушиным пером.

Она лежала на нарах, неестественно прямая, и казалась живой куклой.

— Красивая была, — сказала старуха. — Молодая. Детей жалко.

Детей я не видел. Их куда-то унесли — может, к родственникам, может, просто спрятали, чтобы не плакали.

Потом тело уложили в гамбор — корзину из листьев кокосовой пальмы. Согнули, подвязали, обернули. Голова осталась снаружи, и я ещё долго видел её профиль — тонкий нос, чёткую линию губ.

— Гамбор-россар, — сказала одна из женщин. — Вязать корзину.

Они вязали долго, медленно, обматывая тело лианами, стягивая, утрамбовывая. Когда закончили, корзина стала маленькой, плотной, как большой плод.

Женщины выли, приплясывая вокруг. Гладили гамбор руками, терлись о него, шептали что-то. Старуха — мать покойной, я понял это по её лицу — скребла землю ногтями, каталась по песку, билась головой о землю.


Потом гамбор повесили в хижине, на перекладине под крышей. Моте сидел у костра и смотрел на огонь. Его лицо было чёрным от краски, но под краской я видел растерянность.

— Ты молод, — сказал я. — Женишься ещё.

— Нет, — ответил он. — Она была хорошая.

Мы молчали. Костер догорал.

— Маклай, — сказал он вдруг. — А у вас, в России, женщины умирают?

— Умирают.

— И мужчины плачут?

— Плачут.

— А воют?

— Нет. Воют редко.

Он подумал.

— Странно, — сказал Моте. — Когда женщина уходит, надо выть. Чтобы она слышала, что её любят. Чтобы духи знали — её будут помнить.

Он встал, взял топор, пошёл в темноту. Я остался у костра.

Из хижины доносился запах тлеющих листьев и сухой коры. Гамбор покачивался под крышей, и мне казалось, что вместе с ним покачивается вся деревня, весь берег, весь мир, в котором женщины умирают молодыми, а мужчины воют по ночам, потому что не могут иначе.


Через три дня Моте пришёл ко мне.

— Я хочу, чтобы ты дал имя моему сыну, — сказал он.

— Какому сыну?

— Самому маленькому. Он родился, когда жена была уже больна. Она не успела назвать.

— Как ты хочешь его назвать?

— Как тебя. Маклай.

Я покачал головой.

— Я не папуас. Моё имя ничего не значит для духов.

— Для меня значит, — сказал Моте. — Ты сидел с ней, когда она умирала. Ты не боялся. Ты хотел помочь.

Я назвал мальчика Николаем.

Папуасы переделали имя на свой лад — «Никлай» — так же когда-то они переделали мою фамилию.

И ушли.



Глава 21. Смерть, которая пришла с реки.


Бугарлом, июль 1877 года

Я сидел на веранде и переписывал метеорологические наблюдения, когда Сале вбежал, даже не постучав.

— Маклай! Тамо Бонгу говорят... — он запыхался, слова путались. — Мальчик умер. Туй. Маленький Туй. Брат Вангума.

Я не сразу понял. Туй — это имя старого друга. Но маленький Туй, сын Бонема? Тот самый, который лет пять назад приносил мне кокосы и смотрел на гармошку Ульсона круглыми глазами?

— Змея, — выдохнул Сале. — На реке Габенеу. Ужалила в палец.

Я собрал аптечку, хотя уже знал: от укуса змеи в этих местах не спасало ничто. Не потому, что яд был смертелен — в Европе сыворотки тоже не было. А потому, что папуасы не верили в лекарства, которые нельзя пожевать или приложить к ране.

Когда я пришёл в Горенду, мальчик уже умер.

Отец сидел на земле у входа в хижину и смотрел в одну точку. Его руки, сильные руки охотника, безвольно лежали на коленях. Рядом выла мать. Женщины из соседних хижин подхватили её плач, и скоро вся деревня застонала, завыла, закричала.

Я вошёл в хижину. Тело лежало на циновке — маленькое, лёгкое, почти невесомое. Палец на левой руке был тёмным, вздувшимся. Лицо спокойное, будто он уснул.

— Оним, — услышал я за спиной.

— Марагум-мана-тамо, — ответил другой голос.

— Они зарыли таро на тропинке. Он наступил.

Я обернулся. Старик Бугай стоял у входа, опираясь на копьё. Его лицо было вымазано чёрной краской — знаком траура и готовности к мести.

— Не оним, — сказал я. — Змея. Я видел таких змей. Они убивают.

— Змея — оним, — упрямо повторил Бугай. — Кто-то превратился в змею. Кто-то из гор.

Я не стал спорить. Бесполезно. Для них любая смерть, которую нельзя объяснить старостью или явной болезнью, — результат колдовства. А смерть ребёнка, да ещё такая быстрая, — тем более.

Мать выла уже не одна. К ней присоединились женщины из Бонгу и Гумбу, пришедшие узнать, что случилось. Чёрная краска текла по их лицам, смешиваясь со слезами и потом.

Мужчины стояли отдельно. Они не плакали. Они молча точили копья и проверяли тетиву луков.


Вечером ударил барум.

Сигнальные удары разнеслись по всей бухте. Я знал этот язык: смерть, горе, виновные найдены. Война.

Ко мне пришёл Саул. Не зашёл в дом — сел на ступеньки веранды, положил лук рядом.

— Маклай, — сказал он. — Ты пойдёшь с нами?

— Куда?

— В горы. К мана-тамо. Они убили Туя.

— Змея убила Туя.

— Змея — это оним. Ты же умный, Маклай. Ты должен понимать.

Я понимал. Понимал, что они верят. И что никакие мои слова не заставят их поверить в случайность.

— Я не пойду, — сказал я. — И вам не советую.

Саул помолчал. Потом спросил:

— Ты боишься?

— Нет.

— Тогда почему?

— Потому что если вы пойдёте в горы, случится беда.

Он усмехнулся:

— Какая беда?

— Я не знаю. Но случится.

Саул ушёл. А через час пришёл другой — молодой, горячий, почти незнакомый. Он кричал, что я предатель, что я сижу в своём доме, пока дети умирают от онима мана-тамо. Что если я не помогу, они справятся сами.

— Справляйтесь, — сказал я.

Он плюнул на землю и ушёл.


Ночью я не спал.

Слышал удары барума — они не стихали до рассвета. Видел огни факелов между деревьями. Знал, что в Бонгу и Горенду сейчас решают: идти или не идти.

На рассвете я пошёл в деревню.

Толпа была уже собрана. Мужчины с копьями, женщины с детьми — провожали. Старик Бугай держал речь:

— Мы идём не за собой. Мы идём за Туем. Маленький Туй не может уйти в землю, пока его убийцы живы. Если мы не отомстим, он останется здесь. Будет плакать по ночам. Будет пугать детей.

Я вышел в центр круга. Все замолчали.

— Войны не будет, — сказал я.

— Ты не наш вождь, — крикнул кто-то.

— Я ваш друг. И я говорю: не ходите.

— Почему?

— Потому что Маклай сказал.

Это было глупо. Но я не знал, что ещё сказать.

На минуту воцарилась тишина. Потом старый Туй — тот, который был моим первым другом, — подошёл ко мне и положил руку на плечо.

— Маклай, — сказал он тихо. — Если мы не пойдём, духи будут сердиться.

— Духи уже там, — я показал на небо. — Они не сердятся. Они ждут.

— Чего?

— Когда вы станете жить, а не убивать.

Туй долго смотрел на меня. Потом повернулся к толпе и сказал:

— Мы не пойдём.

Кто-то закричал. Кто-то бросил копьё на землю. Но большинство молча разошлись.

Через неделю ко мне пришел Туй.

— Люди не хотят воевать, — сказал он. — Они говорят, что Маклай запретил. Что если они пойдут в горы, случится беда.

— Правильно говорят.

— А какая беда?

— Не знаю. Но случится.

Туй кивнул. — Хорошо. Мы не пойдем.

Он помолчал.

— Знаешь, Маклай, — сказал он. — У нас есть поговорка: «Баллал Маклай худи». Знаешь, что это значит?

— Нет.

— Слово Маклая одно. То есть ты никогда не говоришь неправду. Если ты сказал, значит, так и есть. Люди верят тебе.

— А если я ошибаюсь?

— Ты не ошибаешься, — сказал Туй. — Ты — каарам-тамо. Человек с луны. Вы там, наверху, всё знаете.

Я хотел возразить, но передумал.

— Ты прав, — сказал я. — Мы всё знаем.

А маленького Туя похоронили в гамборе — плетёной корзине, подвешенной под крышей хижины. Мать разводила костёр у входа и сидела рядом три дня. Она не плакала. Она смотрела на огонь и что-то шептала.

Я не знаю, кому.



Глава 22. Копье.


Однажды я пришел в деревню, и разговор сразу умолк.

Я понял, что они говорили обо мне. Или о чем-то, что не хотели, чтобы я слышал.

Я сел. Все молчали.

Потом Саул подошел ко мне. Положил руку на плечо — жест, который он позволял себе только в минуты особого доверия. И спросил:

— Маклай, скажи, можешь ты умереть? Быть мертвым, как люди Бонгу, Богати, Били-Били?

Я не ожидал этого вопроса. Я смотрел на Саула и видел, что он спрашивает не только за себя. Все ждали моего ответа.

Что я мог сказать? «Да, могу умереть»? Тогда они потеряют веру в мою силу. «Нет, не могу»? Но это ложь, и завтра какой-нибудь случай может доказать обратное.

Я встал. Прошелся по буамрамре, глядя на висящие под крышей копья, луки, стрелы. Мой взгляд остановился на одном из копий — тяжелом, с острым наконечником.

Я снял его со стены и подошел к Саулу.

— Посмотри, — сказал я, протягивая ему копье. — Посмотри, может ли Маклай умереть.

Он не взял оружие. Его руки опустились.

— Арен! — сказал он. — Нет! Нет!

Другие тоже закричали, замахали руками, бросились ко мне, заслоняя от воображаемого удара.

Я стоял, глядя на Саула. Я не отводил глаз.

— Бери, — сказал я. — Ударь. Увидишь, умру я или нет.

Он не взял.

Я опустил копье и сел на место. Вокруг шумели, говорили, спорили. Но я больше не сказал ни слова.

С того дня никто никогда не спрашивал меня, могу ли я умереть.



Глава 23. Каннибалы.


Каин сказал, что знает место, куда белые не ходят.

— Там живут люди, которые едят мясо, — сказал он.

— Свиней? — спросил я.

— Нет. Людей.

Я слышал о них от Туя. Он называл их «ямбан-тамо» — люди гор. Говорил, что они злые, что у них отравленные стрелы, что они нападают на деревни, когда никто не ждёт.

— Ты хочешь пойти туда? — спросил Каин.

— Хочу.

— Они убьют тебя.

— Не убьют.

Он покачал головой, но согласился плыть.


Мы отправились на рассвете. Каин правил, я сидел на корме и смотрел, как берег поворачивает на восток.

К полудню мы вошли в узкий пролив. С обеих сторон поднимались скалы, поросшие лесом. Вода была спокойной, но какой-то слишком тёмной, будто под ней ничего не было.

— Мы близко, — сказал Каин.

Он говорил шёпотом, хотя вокруг никого не было.

Деревня открылась неожиданно. Мы обогнули скалу и увидели хижины на сваях, крытые пальмовыми листьями. На берегу стояли пироги, между деревьями вился дымок.

Никого не было.

— Они знают, что мы здесь, — сказал Каин. — Они смотрят.

Я велел ему оставаться в пироге. Сам вышел на берег.

Тишина была плотной, как стена. Я прошёл несколько шагов, остановился. Потом сказал громко, на языке Бонгу:

— Я Маклай. Я пришёл с моря. Я не враг.

Ничего.

Я повторил. И снова.

Тогда из-за деревьев вышел человек. Он был почти такой же, как мои соседи в Бонгу, но лицо его было раскрашено чёрной и белой краской, а на шее висело ожерелье из собачьих зубов. В руках он держал лук, стрела была наложена.

— Зачем пришёл? — спросил он.

— Посмотреть.

— Смотреть нечего.

— Я всё равно посмотрю.

Он смотрел на меня долго. Потом опустил лук.

— Заходи.


Деревня была маленькой — хижин десять, не больше. Женщины сидели у входа, дети жались к матерям. Они смотрели на меня, но не убегали.

Мужчины собрались вокруг. Они не прятали оружия, но и не угрожали. Тот, кто встретил меня первым, назвался Умом.

— Ты не боишься, — сказал он. Это не был вопрос.

— Боюсь, — ответил я. — Но я пришёл с миром.

— С миром, — повторил он. — Зачем?

— Я хочу знать, как вы живёте.

Он удивился. Потом спросил:

— Зачем тебе знать, как живут люди, которых ты не знаешь?

— Чтобы рассказать другим.

Он подумал. Потом сказал:

— Расскажи сам. Мы покажем.


Они показали мне свои хижины, свои огороды, свои пироги. Женщины принесли таро и рыбу. Мы сидели у костра, и я рассказывал о Бонгу, о море, о России. Они слушали молча.

Потом Ум спросил:

— Ты слышал, что мы едим людей?

— Слышал.

— Это правда.

Он сказал это просто, как говорят о том, что выращивают таро или ловят рыбу.

— Мы едим тех, кто приходит воевать, — сказал он. — Если враг убивает нашего брата, мы убиваем его и съедаем. Чтобы его душа не вернулась.

— А если приходит гость?

— Гостя не трогаем. Гость — это гость.

Он помолчал.

— Ты пришёл с миром. Ты гость. Мы не тронем тебя.


Я остался до вечера. Мы говорили о деревьях, о рыбе, о детях. Я узнал их слова, записал в книжку. Они смотрели, как я пишу, и шептались.

Когда солнце село, я встал.

— Мне пора.

— Приедешь ещё? — спросил Ум.

— Приеду.

Он кивнул. Потом протянул руку. Я пожал её.

Каин ждал в пироге, не решаясь выйти на берег. Когда я сел на корму, он оттолкнулся от камней так быстро, будто за нами гнались.

— Они могли убить тебя, — сказал он.

— Могли.

— И съесть.

— И съесть.

Он помолчал.

— Зачем ты пошёл?

— Чтобы знать.

Он покачал головой. Потом спросил:

— Теперь ты знаешь?

— Знаю.

Мы плыли в темноте, и я думал о том, что Ум сказал про гостя. Что гость — это гость. Что его не трогают.

Я был гостем в этой деревне. И в Бонгу. И везде, где ступала моя нога.



Глава 24. Свадьба.


Июнь

Мне сказали, что в Бонгу будет свадьба. Мукау, сын моего знакомого, берёт жену из Гумбу.

— Придёшь? — спросил Туй.

— Приду.

С утра в деревне было шумно. Женщины чистили таро, мужчины точили копья. Невесту привели из Гумбу.

Она шла медленно, опустив голову. Её лицо было вымазано красной краской, волосы смазаны кокосовым маслом. На шее — тяжёлые ожерелья из собачьих зубов. Две девочки поддерживали её под руки.

Перед хижиной Мукау процессию встретили старики. Они пели, били в барум, что-то кричали. Невеста села на циновку и закрыла лицо руками.

Мукау стоял в стороне. Он был молод — может быть, пятнадцать лет. Его лицо тоже раскрасили, в волосы воткнули белые перья. Он смотрел на невесту и улыбался, но улыбка была неловкой, как у мальчика, который делает что-то впервые.

— Он боится? — спросил я Туя.

— Нет, — ответил Туй. — Он ждёт. Женщины решат, когда ему подойти.

Женщины решали долго. Они ходили вокруг невесты, трогали её ожерелья, поправляли юбку, что-то шептали. Потом одна из них — мать Мукау — подошла к сыну и взяла его за руку.

— Иди, — сказала она.

Мукау подошёл к невесте. Сел рядом. Она не подняла головы.

Старики запели. Женщины завыли. Мужчины ударили в барабаны. Потом всё стихло.

— Теперь они муж и жена, — сказал Туй.

— Всё?

— Всё.

Я смотрел на молодых, которые сидели на циновке, не глядя друг на друга, и думал о том, как по-разному люди начинают одну жизнь.

Вечером был пир. Свинья, таро, бананы, кокосы. Мужчины ели отдельно, женщины отдельно. Я сидел с мужчинами. Мукау подошёл ко мне с чашкой кеу.

— Пей, Маклай, — сказал он.

— Зачем?

— Чтобы моя жена родила здорового сына.

Я выпил. Кеу был горьким, как кора, но я не поморщился.

Мукау улыбнулся и ушёл к своим.

Туй сказал:

— Ты сделал его счастливым.

— Я просто выпил кеу.

— Для него это много значит. Ты — каарам-тамо. Ты пожелал ему сына.

Я не стал объяснять, что кеу не имеет к этому никакого отношения. Иногда лучше молчать.



Глава 25. Белый флаг.


В августе 1877 года я решил взойти на пик Константина.

Туземцы отговаривали меня. Говорили, что дорога трудная, что в горах живут злые духи, что на вершине никогда не был ни один человек.

— Значит, я буду первым, — сказал я.

Со мной пошли тридцать четыре человека. Они несли мои вещи, карабины, запасы еды. Я шел впереди, потому что никто не хотел показывать дорогу — или не знал ее.

Два дня мы поднимались по высохшему руслу реки, карабкались по скалам, продирались сквозь заросли.

На второй день пошел дождь. Ливень, от которого промокаешь до костей за минуту. Я велел строить шалаш, но сам не спал — ждал, когда стихнет.

Утром я почувствовал, что начинается лихорадка. Голова кружилась, ноги подкашивались. Я принял хину и пошел дальше.

На крутом подъеме я схватился за лиану, чтобы удержаться. Лиана оборвалась. Я упал.

Очнулся я от голосов. Туземцы стояли вокруг и спорили — жив я или мертв.

— Я ведь говорил, что Маклай не умер, — сказал кто-то. — Он только устал и спит.

Я открыл глаза. Солнце стояло высоко. Я пролежал без сознания больше двух часов.

Мы поднялись на вершину. Я велел привязать к самому высокому дереву белый флаг. Туземцы смотрели, как он развевается на ветру, и шептались.

— Теперь все увидят, — сказал я. — Маклай был здесь.

Мы спустились вниз. К вечеру в Богати собралось больше двухсот человек — они шли из окрестных деревень, чтобы встретить меня. В лесу зажгли факелы, забили в барумы.

Я шел через эту толпу, и мне казалось, что я — не я, а кто-то другой. Герой из легенды. Человек, который может всё.

Но когда факелы погасли и люди разошлись, я остался один в хижине, слушая, как шумит дождь за стенами. И я понял, что не могу всё. Что я такой же, как они. Только с белой кожей.

И с обещанием, которое не могу сдержать.



Глава 26. Прощание.


Ноябрь 1877

Я знал, что пора уезжать.

Провизия кончилась. Хина почти вся вышла. Капсюлей оставалось меньше сотни. Ноги болели так, что я хромал, а раны на них не заживали по многу недель.

Шхуна «Flower of Yarrow» пришла неожиданно. Я ждал её год, а она пришла в тот день, когда я уже решил, что останусь здесь навсегда.

— Через три дня отплываем, — сказал шкипер. — Если хочешь — плыви с нами.

Я хотел.


Я велел позвать старейшин. Пришли все, кто мог идти. Саул, Туй, старый Бугай...

Я сидел на веранде, они — на траве перед домом. Стояла тишина.

— Я уезжаю, — сказал я. — Не знаю, вернусь ли.

— Вернёшься, — сказал Туй. Он сказал это спокойно, как о том, что уже решено.

— Может быть, — сказал я. — Но вы должны знать: другие белые могут прийти. Такие же, как я, но другие. Не все они хотят добра.

Я рассказал им о работорговцах. О том, как на других островах белые люди ловят туземцев, увозят их, продают. О том, что корабли приходят с флагами, но за флагами — ложь.

— Если придёт судно, — сказал я, — не выходите к нему с оружием. Прячьте женщин и детей в горах. Пусть мужчины останутся на берегу, но без копий.

— А как мы узнаем, что это ты? — спросил Саул.

Я показал им знак: руку к груди, потом вверх, потом на сердце.

— Я не смогу вернуться скоро. Но если придут другие белые и скажут, что они от Маклая, пусть сделают этот знак. Тогда вы будете знать — им можно верить.


Потом я раздавал вещи.

Топоры, ножи, гвозди — всё, что оставалось. Саулу — большой нож, Туй — топор, Каину — зеркало. Женщинам — красную материю, бусы, осколки стекла для бритья. Детям — коробки из-под консервов и пустые бутылки, которые они принимали за драгоценности.

— Зачем ты отдаёшь всё? — спросил Туй. — Тебе самому не нужно?

— Мне нужно возвращаться. А вам — жить.


В последний вечер мы сидели у костра.

Туй затянул песню. Не ту, что поют на праздниках, а тихую, медленную. Саул подхватил. Потом запели все.

Я не понимал слов. Но понимал смысл.

Потом Туй встал.

— Маклай, — сказал он. — Ты знаешь, как мы называем тебя?

— Маклай, — сказал я.

— Нет. Мы называем тебя каарам-тамо. Человек с луны. Мы так назвали тебя в первый год, когда ты пришёл. И ты остался. Ты не стрелял, не крал, не обманывал. Ты лечил нас, учил нас, сидел с нами у костра. Ты стал нашим.

Он помолчал.

— Теперь ты уходишь. Луна уходит. Но она возвращается. Ты вернёшься?

— Вернусь, — сказал я.

— Когда?

— Не знаю. Но вернусь.

Он кивнул.

— Навалобе, — сказал он. — Со временем.


Утром я стоял на палубе шхуны. Берег таял в дымке.

На мысе Бугарлом стояли люди. Я узнавал их — Туя, Саула, Каина. Женщины с детьми. Мальчишки, которые бегали за мной по деревне.

Я поднял руку в знак, которому научил их. Они подняли руки в ответ.

Потом я услышал барум. Сначала в Бонгу, потом в Горенду, потом в Гумбу. Удары перекатывались по берегу, как гром.




Часть третья 1878 – 1888



Глава 27. Сидней


Я не думал, что буду строить дома в Австралии.

Сидней встретил меня жарой и ветром. Я приехал после болезни, после Сингапура, после всего, что случилось на Берегу. Мне нужно было работать. Нужно было место, где я мог бы хранить коллекции, препарировать, писать.

— Построй станцию, — сказал Уильям Маклей, старый зоолог, который пустил меня в свой дом. — Здесь, в Сиднее. Для тех, кто изучает океан.

— Денег нет, — сказал я.

— Соберём.

Мы собрали. Я написал письма, ездил к губернатору, уговаривал, объяснял. Деньги нашлись. Землю дали. Через год на берегу залива стояло здание — простое, с большими окнами, с комнатами для работы.

Я назвал его Австралийской биологической станцией.

— Зачем тебе это? — спросил меня Маклей. — Ты же путешественник. Ты должен быть в море.

— Должен, — сказал я. — Но наука — это не только путешествия. Это ещё и дом, где можно собрать всё, что нашёл.


Здесь я встретил Маргариту. Она приходила с отцом, который помогал с деньгами. Сидела на веранде, смотрела на залив, слушала мои рассказы о папуасах.

— Вы вернётесь туда? — спросила она однажды.

— Вернусь, — сказал я.

— Я поеду с вами.

Я не поверил. Но она поехала.



Глава 28. Последний раз.

Я вернулся на Берег Маклая в марте 1883 года на корвете «Скобелев».

Шесть лет прошло с моего последнего визита.

Когда шлюпка подошла к берегу, на песке стояла толпа. Я узнавал лица — старые, морщинистые, покрытые шрамами. И не узнавал — молодые, которых я оставил детьми.

Туя не было. Он умер, сказали мне. И Саул. И многие другие.

— Ты опоздал, Маклай, — сказал старик, которого я помнил молодым. — Они ждали тебя.

— Я вернулся, — сказал я. — Как обещал.

Мы пошли в деревню. Всё изменилось и осталось прежним. Хижины стояли на тех же местах, но стали ниже, беднее. Людей было меньше — болезни и войны сделали свое дело.

Я посадил деревья. Тыквы, кукурузу, кофе. Привез быка и корову — подарок для деревни. Бычок убежал в горы, и его так и не нашли.

— Это знак, — сказал старик. — Духи не хотят, чтобы мы жили по-новому.

— Это просто глупое животное, — сказал я. — Оно испугалось.

— Духи, — повторил он упрямо.

Я не стал спорить.

Вечером мы сидели у костра. Я рассказывал о России, о путешествиях, о том, что мир большой и в нем есть место для всех — и для белых, и для черных, и для тех, кто живет в горах, и для тех, кто живет у моря.

— А есть ли там место для нас? — спросил один из молодых.

— Есть, — сказал я. — Но вы не должны уходить. Это ваша земля. Вы должны беречь ее.

— Как ты берег свою?

Я не знал, что ответить. Моя земля была там, где я родился. Но здесь, на этом берегу, я чувствовал себя дома больше, чем в любом другом месте.

— Я берег вас, — сказал я. — Это и есть моя земля.



Глава 29. Телеграмма Бисмарку.


Мельбурн, январь 1885 года

Я прочитал газету и не поверил своим глазам. Германская империя объявила о своей власти над северо-восточной частью Новой Гвинеи. Над Берегом Маклая.

Я смотрел на карту. Названия — мыс Круазиль, залив Астролябия, порт Константин — были напечатаны мелким шрифтом. Земля, где я жил, где мои друзья похоронили своих детей, где Туй ждал моего возвращения, теперь принадлежала канцлеру Бисмарку.

— Что вы будете делать? — спросила Маргарита.

— Напишу ему.

— Канцлеру Германии?

— Да.

Я сел за стол. Телеграмма была короткой:

«Туземцы берега Маклая отвергают германскую аннексию».

— Этого мало, — сказал я.

— Напиши ещё, — сказала Маргарита.

Я написал письмо. Министру иностранных дел России. Британскому правительству. Всем, кто мог услышать.

«Я прожил на этом берегу несколько лет, — писал я. — Я знаю этих людей. Они не хотят быть колонией. Они хотят быть самими собой.»

Я отправил письма и стал ждать.

Никто не ответил.



Глава 30. Россия.


1886–1887

Меня встречали как героя. Географическое общество устроило лекции. Я рассказывал о папуасах, о Новой Гвинее, о том, что люди везде люди. Публика слушала, хлопала, задавала вопросы.

После одной из лекций ко мне подошёл старик в крестьянской рубахе.

— Вы Миклухо-Маклай? — спросил он.

— Да.

— Я — Лев Толстой. Хотел с вами поговорить.

Мы сидели в его кабинете в Москве. Он расспрашивал о папуасах, о том, как я жил среди них, почему не носил оружия.

— Вы доказали, — сказал он, — что человек везде человек. Это важнее всех коллекций.

— Я не доказывал, — сказал я. — Я просто жил с ними.

— Этого достаточно.

Он написал мне письмо. Я храню его.

Потом я пошёл к императору. Я хотел, чтобы Россия защитила Берег Маклая. Хотел основать русскую колонию — не для захвата, для защиты. Александр III слушал вежливо, но сказал:

— Это далеко. Нам нет дела до тех мест.

— Им есть дело до нас, — сказал я. — Они ждут.

Он не понял.



Эпилог

Петербург, март 1888 года

Я лежу на койке. Ноги не двигаются. Руки дрожат. Ревматизм скрутил позвоночник, невралгия жжёт лицо. Доктора говорят, что надо лежать.

Я лежу.

Сюда, на Выборгскую сторону, приходят письма. От жены Маргариты, от брата, от людей, которых я не знаю. Я не могу писать — пальцы не слушаются.

Сегодня принесли корректуру. Моя книга. Первая часть. «Путешествия на Берег Маклая». Я смотрю на листы и вижу не буквы — лица.

Туй. Саул. Каин. Моте. Женщина, которая выла у костра три дня. Мальчик, которого ужалила змея.

Я написал о них. Кто прочитает? Поймут ли? Увидят ли за словами живых людей, которые научили меня не бояться?

Доктор заходит, смотрит, вздыхает.

— Вам нужен покой, Николай Николаевич.

— У меня будет покой, — говорю я. — Скоро.

Я закрываю глаза. Сначала тишина. Потом — шум прибоя.

Я слышу голоса.

Голос мамы: Молю Бога, чтобы ты вернулся, сынок. Фанни смеётся — я снова опоздал на лекцию Гегенбаура. Маргарита шепчет: Я поеду с вами. Можешь ты умереть? — спрашивает Саул. Навалобе, Маклай —
машет рукой Туй.

Я вижу Океан. Слышу его запах. В шуме можно различить удары барума. Они доносятся из деревни Бонгу.



Послесловие

Что стало с Берегом Маклая после того, как Миклухо-Маклай покинул его в последний раз?

Он больше никогда туда не вернулся.

В 1885 году Германия объявила протекторат над северо-восточной частью Новой Гвинеи, включая Берег Маклая. Туземцы, которых Миклухо-Маклай учил не бояться белых, увидели новые корабли, новых людей с ружьями. Появились плантации, миссии, торговые фактории. Старый мир, который Маклай так старательно описывал, начал исчезать.

Его имя, однако, не исчезло.

В 1901 году, через тринадцать лет после его смерти, германская администрация переименовала Берег Маклая в Кайзер-Вильгельмсланд. Но туземцы продолжали называть его по-своему. В 1914 году австралийские войска заняли эту территорию. В 1975 году Папуа — Новая Гвинея обрела независимость. На картах появилось новое название — провинция Моробе. Но там, где когда-то стояла хижина Маклая, до сих пор можно найти табличку, оставленную офицерами корвета «Витязь».


Что стало с папуасами?

Они не исчезли. Их язык, обычаи, песни — всё это сохранилось, хотя и изменилось под давлением нового времени. В деревнях Бонгу, Горенду, Гумбу до сих пор помнят историю о человеке с луны, который пришёл к ним без оружия и научил их не бояться.

В 1970-х годах, когда Папуа — Новая Гвинея готовилась к независимости, одна из политических партий взяла себе имя «Маклай». Имя белого человека, который доказал, что чёрные и белые могут жить в мире.

В 1990-х годах российские учёные вновь посетили Берег Маклая. Они нашли потомков тех самых папуасов, с которыми общался Миклухо-Маклай. Люди помнили. Люди рассказывали. Люди передавали из поколения в поколение историю о том, как их предки встретили белого человека и решили не убивать его.


Что стало с коллекциями Миклухо-Маклая?

Большая часть их хранится в Санкт-Петербурге, в Музее антропологии и этнографии (Кунсткамера). Черепа, которые он покупал у папуасов, инструменты, которые выменивал на гвозди, рисунки, которые делал в хижинах горных деревень, — всё это лежит в стеклянных витринах. Рядом — его дневники, письма, карты.

Иногда, говорят, сотрудники музея замечают странную вещь. В зале, где выставлены папуасские предметы, начинает пахнуть морем. Никто не может объяснить, откуда берётся этот запах — то ли от старых коллекций, то ли от старых бумаг. Но запах есть. И он напоминает о том, что когда-то на другом конце земли человек без оружия и люди без письменности нашли способ понимать друг друга.


Что стало с тем, о чём Миклухо-Маклай не успел рассказать?

В его дневниках остались пустые страницы. Он планировал четвёртое путешествие на Берег, хотел привезти новые семена, новые инструменты, новые книги. Не успел. Но то, что он успел, оказалось важнее всех его планов.

Он оставил после себя не только коллекции и научные труды. Он оставил пример того, как можно жить среди чужих, не боясь, не стреляя, не лжя. Он оставил историю о том, что человек везде человек. И эта история оказалась сильнее империй, сильнее войн, сильнее времени.


В 1882 году, за шесть лет до смерти, Миклухо-Маклай написал в письме другу:

«Я часто думаю о тех, кто остался там, на Берегу. Они ждут меня. Я обещал вернуться. Я не знаю, смогу ли. Но если не смогу — пусть они знают: я помню. Я помню каждое лицо, каждое имя, каждое слово, которому они меня научили. Я помню, как Туй сказал: "Навалобе". Я помню, как Саул спросил: "Можешь ты умереть?" Я помню, как Каин посадил со мной кокосы. Я помню всё. И пока я помню — они живы».

Он умер через шесть лет.

Но кокосы, посаженные им на острове Урему, выросли. Они дают плоды до сих пор. И когда ветер дует с моря, их листья шелестят так, будто кто-то говорит: «Навалобе. Со временем. Мы помним».




Словарь папуасских слов

В повести встречаются слова из языка бонгу (диалект, на котором говорили жители деревень вокруг залива Астролябия). Некоторые из них были записаны самим Миклухо-Маклаем, некоторые — восстановлены по его описаниям. Вот их значения.


Айе — хорошо, хороший. Слово, которое Маклай так долго искал. Оказалось самым простым.

Арен — нет, не надо, не хочу. Саул сказал это слово, когда Маклай протянул ему копьё.

Барум — сигнальный барабан. Большое выдолбленное бревно (иногда до двух-трёх метров длиной), в которое ударяют палками. Звук слышен за несколько километров. Барум «говорил» о смерти, о войне, о празднике. Разные ритмы — разные новости.

Борле — дурно, нехорошо, плохо. Противоположность «айе».

Буамбрамра — мужской дом. Место, где собирались мужчины деревни, хранили оружие, принимали гостей. Женщинам и детям вход был запрещён. Маклай ошибался, думая, что это название всего дома; на самом деле оно относилось к особой крыше этого здания. Но в его дневниках закрепилось именно так.

Булу-рибут — «бамбуковая арфа». Трубы из бамбука с прорезями, которые пели на ветру. Маклай привёз эту идею с Малайского полуострова. Папуасы сначала приняли звук за голоса русских солдат.

Гамбор — корзина из пальмовых листьев, в которую укладывали тело умершего. Гамбор подвешивали под крышей хижины, где он оставался до тех пор, пока душа не находила дорогу к предкам.

Гамбор-россар — «вязать корзину». Обряд упаковки тела перед погребением.

Гена — иди сюда, идите сюда. Слово, которым Маклай подзывал туземцев, когда они приходили с рыбой.

Каарам-тамо — человек с луны. Так папуасы назвали Маклая в первый год его пребывания. Они верили, что он пришёл не с моря, а с неба. Он не спорил.

Казь — табак. Слово, которое Маклай сначала принял за «хорошо». Туй не стал его разубеждать — просто подождал, пока Маклай сам поймёт ошибку.

Кенгар — дерево Canarium commune с крупными съедобными орехами. Под таким деревом Маклай построил свою первую хижину. Оно до сих пор растёт на мысе Гарагаси.

Кеу (или кава) — ритуальный напиток из корня Piper methysticum. Горький, слегка одурманивающий. Его пили на праздниках, свадьбах, при заключении мира.

Мале — набедренная повязка. Мужская одежда папуасов — узкая полоса ткани (или коры), пропущенная между ног и закреплённая на поясе.

Ман-а-тамо — люди гор. Жители горных деревень, которые часто враждовали с береговыми папуасами. Их боялись, считали колдунами, каннибалами.

Мун — праздничная пляска, ритуальный танец. Мог длиться всю ночь. Женщины и мужчины плясали отдельно.

Навалобе — со временем. Но не просто «когда-нибудь». Это слово содержало в себе обещание и веру. «Я ухожу, но вернусь. Ты ждёшь — и я приду». Маклай записал его, но так и не смог точно перевести на русский.

Ники — рыба. Слово, которое Туй сказал, когда впервые принёс Маклаю улов.

Никлай — так папуасы переделали имя «Николай». Когда Моте попросил Маклая назвать сына, Маклай дал ему своё имя — и папуасы переделали его на свой лад, как когда-то переделали фамилию.

Оним — колдовство, порча, а также любое лекарство или заговорённый предмет. Папуасы верили, что любая внезапная смерть — результат онима. Маклай сначала пытался объяснить, что его хина — не оним, а наука. Потом перестал спорить.

Ран — вода, ручей. Одно из первых слов, которое выучил Маклай.

Синг — солнце. Тоже одно из первых слов. Папуасы называли солнце «синг-нири» — звезда-солнце, а луну «каарам-нири» — звезда-луна. Для них всё, что светило на небе, было звёздами.

Суру — красная охра. Ею раскрашивали лица и тела на праздники, свадьбы, перед плясками.

Табу — запрет, неприкосновенность. Слово полинезийского происхождения, которое Маклай привёз с собой. Он использовал его, чтобы запрещать туземцам трогать свои вещи. Слово прижилось.

Таро — корнеплод, основная пища папуасов. Его варили, пекли в золе, ели с кокосовым молоком.

Уяр — есть. Туй показал это слово, протягивая Маклаю таро.

Ямбу-тамо — люди гор (другое название). Те самые, которых в Бонгу называли «мана-тамо». Ум, вождь деревни, где практиковали каннибализм, называл себя и своих людей именно так.


Примечание: произношение папуасских слов сильно различалось от деревни к деревне. Диалект Бонгу, на котором говорили соседи Маклая, не был единым для всего берега. Маклай записывал слова так, как слышал, и в его дневниках встречаются разные варианты одного и того же понятия. В повести использованы те формы, которые он употреблял чаще всего.