Пять кило

    Лето сорок шестого года Магомеду Оздоеву сразу не задалось. Тринадцать лет пацану. Только-только, кажется, отошли немного после депортации — после дороги проклятой, после вагонов этих промерзлых. Привыкать начали к степи, а она чужая, все тут чужое: ветер, язык, даже небо — и то не такое, как в горах. Отец устроился в колхоз работать, и вроде жизнь потихоньку налаживаться стала. И тут отец умер. Враз. Схватило — и нет. Будто догнала его та самая февральская стужа, от которой он так и не отогрелся.
     Остался Магомед с мачехой. Изморенная нуждой женщина на пасынка смотрела без всякого тепла. В те годы каждая семья без кормильца на волоске висела. Магомед понял: не будет она его держать. Оформит в детдом — и одним ртом меньше. А детдом в ту пору — крест на судьбе. Сирота, значит. От рода оторван. И он решил: не буду ждать, пока выпроводят.
      Ушел на окраину села, в Леонтьевку, нашел стог сена — с прошлого года оставался, — зарылся в него. Спал там, укрывался сухой травой, просыпался от холода, зубы выбивали дробь. Потом затихнет, слушает, как ветер в степи гуляет.
     А степь он тут знал хорошо — каждую балку, каждый колок, каждый куст, за которым можно пересидеть. Но сейчас он прятался не от войны, а от того, чтоб его не нашли. Несколько дней так и жил: в стогу, выходил только за водой.
     Все решил случай. Вернее — человек.
     Ехал мимо на бричке председатель колхоза имени Молотова, Шнайдер Василий Иванович. Немец, а свой уже, степной, въевшийся в эту землю. Заметил, что край стога будто обжитой. Присмотрелся. Слез с брички, разворошил сено — вытащил оттуда парня. Худой, чумазый, в лохмотьях, сжался в комок, ждет, что бить будут.
— Не бойся, — сказал председатель. — Ко мне поедешь.
      Магомед слов не понял, а голос понял. Голос спокойный, уверенный. Без угрозы.
     У Шнайдера дом — полная чаша. По-хозяйски все. Председатель велел жене баню истопить, одежду нашел. Магомеда вымыли, остригли, переодели. Василий Иванович выделил ему комнату — на первое время. А на утро повел в контору, оформил кучером.
— Работать будешь. С лошадьми умеешь?
      Магомед кивнул. Еще в горах отец с трех лет на коня сажал. Лошади для него — родные. А бричка — что там мудреного?
     Так и пошло. От рассвета до заката — по делам колхозным: то в поле, то на станцию, то за семенами. Жизнь у председателя сносная оказалась. Сытная, во всяком случае. Но Магомед видел, что вокруг творится.
Село наполовину из переселенцев. Люди, которых в сорок четвертом из домов повыбрасывали, жили в землянках, в мазанках, в бывших скотных дворах. Хлеба нет.
     Бабы лебеду размачивают, с отрубями мешают, лепешки пекут — от них живот сводит. Дети опухают от голода. У Магомеда от всего этого внутри закипает что-то горькое, бессильное.
      Бывая частенько в конторе, видел, как в приемной председателя справки выдавали на муку — для самых нуждающихся, для тех, у кого сил совсем не осталось. Справки простые: на бланке текст, вписать только количество, внизу — подпись председателя и печать. Фамилию не писали. Предъявил бумажку — получил.
      Магомед запомнил, как все это выглядит. И мысль ему пришла шальная.
      Однажды, когда в конторе никого не было, нашел чистый бланк. Печать рядом лежала. Оглянулся, прижал печать — четко получилось. Потом, подражая председательской подписи, вывел что-то похожее. Писать он умел плохо, коряво, а подделать роспись легче вышло, чем буквы выводить. В графе «количество» поставил неуверенно — 5 кг.
      Первую справку отдал дружку своему, Роберту Шмидту. Вместе на конюшне работали. У Роберта младшие братья и сестра — они уже траву одну ели. Роберт справку взял, на склад сходил, муку принес. В тот вечер у Магомеда на душе странное тепло было — не оттого, что украл, а оттого, что помог.
      Вторую справку отдал еще одному приятелю — из переселенцев, у которого дети по ночам плакали от голода.
      На третьей попался. Кто-то из кладовщиков заметил — подпись не та. Или печать легла не туда. Шум поднялся. Участкового вызвали. Магомеда забрали, увезли в Павлодар.
      В кабинете следователя серо, пахнет махоркой, сукном казенным. Капитан сидит, хмурый, с глубокими складками на лице. Долго изучает дело. Время от времени поднимает глаза на парня. Магомед стоит — рослый, широкий в плечах, на вид все восемнадцать, а по документам тринадцать.
— Где работаешь?
— В колхозе, конюхом.
— Себе что взял?
— Ничего, — тихо говорит Магомед.
       Капитан помолчал. Потом отложил бумаги, смотрит на парня долгим взглядом.
— Война кончилась, — сказал, будто сам себе. — Люди жить хотят. И ты хотел, чтоб они жили? Так выходит?
      Магомед молчит. Не поймет, что дальше будет.
— Езжай в колхоз, — неожиданно говорит следователь. — Спросят, почему отпустили, скажешь: под амнистию попал. А следующий раз — посажу. Понял?
      Парень кивнул. Вышел из кабинета — ноги не держат. Долго стоял на крыльце, дышал сухим павлодарским воздухом.
      Вернулся в колхоз, пошел к председателю. Идет, а сердце тяжелое, готов ко всему. Василий Иванович сидит за столом, перебирает бумаги. Увидел Магомеда, отложил очки.
— Вернулся? — спрашивает спокойно.
— Вернулся, — говорит Магомед.
Председатель помолчал, глядя куда-то в сторону. Потом встал, подошел к окну.
— В городе курсы шоферские открыли. На шесть месяцев. Колхоз направление даст. Машины с фронта передают в народное хозяйство — водители нужны будут. Возраст тебе в бумагах добавим.
Обернулся, смотрит в упор.
— Поедешь?
Магомед комок в горле проглотил.
— Поеду.
       Поначалу, конечно, тяжело было. Вроде, что там сложного? Рычаги да педали — дело привычное, руки к технике тянулись с малых лет. А вот нутром понять машину, каждую её жилку, каждый винтик — этому учиться надо было. Председатель Шнайдер, человек суровый, немец по рождению, бывало, скажет: «Техника, она, Магомед, неправды не прощает. Соврал где-то с маслом, смазку не доложил — она тебя на полдороге и кинет. Порядок, — говорит, — это не когда чисто, а когда совесть чиста перед тем, что тебе доверили».
       Так до самой пенсии он шофером в колхозе и проработал. Машины у него по десять лет без ремонта ходили. Помнил он как в детстве отец учил: «К любому делу как к жизни относись. К жизни как отнесешься, так она к тебе и повернется».
      Люди в селе уважали Магомеда Оздоева. Хотя мало кто знал ту историю — про справки, про следователя, про то, как председатель не дал сломаться.
     Когда депортированным разрешили на Кавказ вернуться, Магомед остался в Казахстане. Привык он к степи. К ветрам здешним привык. К тому, что здесь, в самые тяжелые годы, люди нашлись — руку протянули.
       Приезжал иногда на могилу Шнайдера Василия Ивановича. Траву уберет, постоит. Молитву прочитает — по-своему, по-мусульмански, поминает усопшего добрым словом. И думает. О том, как тринадцатилетним пацаном сидел в стогу сена. Вспоминает как детдома боялся, а потом — человека в хмуром кабинете, который мог бы жизнь ему поломать, но не поломал.
      Никогда он тех лет не забывал. Голода, холода, боли. Но еще он помнил: в самую страшную пору рядом оказывались люди, которые выбирали не приказ, а человека. И это, наверное, важнее всего.