По обе стороны грани - сборник

Содержание
1. Прекрасный грустный мир
2. Как иноплянетяне Землю завоевывали
3. Мысли старого дивана
4. Однажды после


1. ПРЕКРАСНЫЙ ГРУСТНЫЙ МИР
         
          "Мы не наследуем землю у предков, мы берем ее взаймы у потомков."               
                Индийская пословица      

          Малышка резво перемещалась по песчаной кромке берега, время от времени окунаясь в накатывающие волны. Вода была такой мягкой, такой манящей, что удержаться казалось невозможным, да это и не запрещалось. Жизнь казалась прекрасной. До кормления оставалось много времени, когда внимание привлек плавающий у берега темный продолговатый предмет. Вот волны придвинули его еще ближе. Нет, совсем близко! Как тут не взглянуть? Малышка дотянулась и извлекла из воды незнакомый предмет, заросший водорослями и почти неопознаваемой формы. Какой же он скользкий! Ой, выпал! Да прямо на большой камень, невесть как оказавшийся на песчаном берегу.
          Зеленоватые осколки сосуда рассыпались вокруг, и на песке в окружении осколков лежало нечто плоское. Очень похоже на ткань,  куда мудрецы заносят красящими палочками свои умные мысли. Что это? Значки походили на письмена текстов много-много времени назад существовавшей цивилизации. Той самой, о которой рассказывали мудрецы.
          А что, если попытаться прочесть, ведь язык тех существ малышка с подачи мудрецов уже немного понимает. Осторожно, чтобы неведомая ткань не рассыпалась, малышка разложила ее на песке и начала, с трудом различая и опознавая мокрые письмена, складывать текст:
          “Что есть наше существование?
          Зыбкая действительность полна конфликтов и алчности, в море которых
          способны захлебнуться лучшие человеческие качества.   
          История человечества – это нескончаемая вереница войн за территории и
          природные богатства. Гибнут люди и природа, уничтожаются памятники
          прошлого и культурные ценности.
          Наше будущее каждый миг превращается в настоящее, которое тут же   
          становится прошлым, существующим лишь в нашей эфемерной памяти и тленных
          материальных свидетельствах.
          По воле сильных мира сего история пишется и канонизируется, чтобы со
          временем вновь быть интерпретированной и вновь канонизированной.
          Религиозная вера разодрана по конфессиям.
          Понятия времени и пространства переводят реальность в абстрактный мир
          математики и физики, мир минувшего и предстоящего.         
          Неужели это все?  Такой грустный мир со всплесками прорывающейся радости
          жизни.
          Угасали на Земле биологические виды, уходили в небытие цивилизации. Что
          ж, похоже, что сейчас наше время и наш черед”.
          Ниже было нацарапано совсем неразличимое. Может, это оставил о себе память написавший?

          Малышка поняла немногое. Точнее, совсем ничего не поняла. Надо показать мудрецам, они объяснят и решат, что с этим делать.
          Прихватив странную ткань своими клещеобразными щупальцами и перебирая всеми шестью суставчатыми опорами, она двинулась в родное укрытие на склоне. Туда, где после гибели в радиационном угасании после войны уничтожившего себя человечества нашло приют племя мутантов, продукт возрождения разумной жизни в первобытном ренессансе.


2. КАК ИНОПЛАНЕТЯНЕ ЗЕМЛЮ ЗАВОЁВЫВАЛИ

(Сказка-подсказка для тех, кто в нее поверит)


          Посвящается памяти Почетного профессора Бременского университета, доктора Гуннара   
          Хайнзона, автора пророчества о затоплении европейской культуры грядущими потоками
          сотен миллионов мигрантов из Африки и арабских стран (http://proza.ru/2021/08/04/689)


          Задумали инопланетяне Землей завладеть. Планета богатая, хозяйство справное и народ с виду на них походит. Вначале, конечно, разведчики инопланетные на своих звездолетах вокруг Земли покружили, посмотрели. Начать решили с того места, что у аборигенов Европой зовется. Таборы инопланетные в звездолеты  загрузились и на Землю ринулись. Звездолеты в море-океане спрятали, сами в Европу подались, к драке приготовились.
          Только европейцы гуманисты  и биться не стали: "Проходите, - говорят, - гости дорогие. Чем угощать-потчевать прикажете?" Растерялись пришельцы от этакой неожиданности. "Ну, - сказали, - коли так, хотим чего-нибудь особенного". "Тогда, - рассудили хозяева, - дадим вам пособие. А расположим в домах наших собственных. Живите сколько хотите, размножайтесь, ни о чем не заботьтесь".
          Зажили инопланетяне в Европе. Месяц живут, год живут. По-инопланетному говорят, по-инопланетному одеваются, инопланетные песни поют и инопланетные обряды исполняют.  Всех благ инопланетянам от хозяев вдоволь перепадает. Тут и дети у них валом нарождаться стали, вот радости европейцам!  Климат в Европе ласковый, виды красивые, еда сытная и женщины европейские для удовольствия у инопланетян под рукой. Хорошо жить!  Хотя общаться с землянами еще затруднительно, язык нормальный инопланетный европейцам плохо дается, ну, да пусть поднапрягутся! А тех европейцев, которые по прошествии времени своим гостям вроде и не рады становились, инопланетяне поправляли, но слегка, не до смерти, только чтобы гостей уважали.
          С годами совсем обжились инопланетяне в Европе,  на новом месте уклад свой инопланетный прочно наладили, европейцев подвинули. Дети малые инопланетянские выросли, сами уже плодятся, порядки инопланетные блюдут, но себя европейцами кличут. Только работой не обременяются - для этого аборигены подстроены. Так и развивается эта история.  Скоро инопланетянам в Европе тесно станет, дальше по Земле двинутся.
          Вот такое у этой сказки начало. А конец каждый сам придумает, он сказке хозяин.


3. МЫСЛИ СТАРОГО ДИВАНА
         
          "Надо понимать, любить, уважать человеческий зад,
          чтобы сделать хорошее кресло"
                Алексей Толстой "Похождения Невзорова, или Ибикус"


          Кхе-кхе-кхе…
          Вот сладили меня хоть давно, а хорошо: крепок, и память не подводит. Как начну перебирать, что было – столько посыплется!
          Сотворен я фабричными умельцами при прежней власти, про которую всем говорили, что она народная и зажигает солнце социализма-коммунизма. Совсем юным привезли меня в казенное учреждение, которое чем-то заведовало. И со всем уважением определили в кабинет к начальнику, вроде как в помощники вопросы решать. Дел у нас было немерено, работников много – кого послушать, кому подписать, кому указание дать. А тут еще просителей сторонних тьма-тьмущая,   то жить тесно, то с дитем помочь, то зачем-то ветеран с медалями. Ну, одних секретарша начальника сразу разворачивала – мол, не туда пришли. Других мой начальствующий напарник за стол к себе располагал, объяснял, почему помогать не станет или не может. А иных, особых, на меня сажал, сам подсаживался, секретарша им чай-кофе приносила. Бывало даже, что начальник из шкафа пузатую бутылку доставал, они с гостем пили и ласковое говорили. А уж как доверял мне начальник, особенно когда после работы в кабинете они с секретаршей закрывались и на мне размещались.  Ну, да это уже служебная тайна, я ведь по тому времени был государственным диваном.  Хорошее было время.
          А потом строить заново начали – видимо, не зажглось солнце социализма-коммунизма. Только не говорили, что строят новое, а назвали стройку перестройкой. Я тогда не понял, да и сейчас не понимаю, что можно перестраивать, если еще и не построили. И что они опять строят, тоже не понял. Мой начальник себе кооператив сделал, а наше казенное здание и имущество этому кооперативу отдал, вроде как подарил. Меня, конечно, как особо ценный инвентарь, не забыл. Работники кто разбежался, кто остался, а разговоры пошли другие, всё больше о деньгах и о крышах. Ну, это и понятно – если строить, то какое строительство без денег, какое здание без крыши?
          Чем кооператив ведал или промышлял, не знаю, хотя народ по-прежнему заходил и на меня садился. Раньше были все больше пожилые, а тут зачастили  молодые парни, все в кожаных куртках, с виду крепкие, а на разговор вялые. Я и речь их не всегда понимал, вроде по-русски, да не по-русски. Были и другие, те продавали или покупали, но как-то необычно – валенки вагонами или повидло фурами, а то еще страннее. Да повторяли, как заклинали: "Нал, Нал". Кто он такой, этот Нал?   
          Наверное, эта стройка удалась, потому что начальник мой, который теперь хозяином кооператива был, банк сделал и меня туда работать перевел. Вначале у начальника сомнение было, не стар ли я для новой работы. Только разобрался, оценил, какой я хороший работник, возраст не помеха, забрал с собой. Что с тем кооперативом стало, не знаю, новая работа увлекла. Впрочем, почему новая? Работа та же, но в другом заведении. Сидели на мне поначалу посетители в приемной начальника, который здесь уже банком командовал. Народ другой, и разговоры другие. Слова знакомые и незнакомые часто повторяли – лимоны, грины, баксы, деревянные. А еще сиф, фоб, офшор, кредиты, форекс… нет, уже не тяну, всё же время память выветривает, это я раньше все помнил. А в остальном как в моей юности – сотрудники, посетители, подарки гостей начальнику и подарки начальника гостям, разговоры за закрытыми дверями начальника с секретаршей, или с другой секретаршей, или сразу с двумя секретаршами. Потом банк переехал в новое здание, побольше, а там другой начальник сидел в кабинете.  Вначале я разместился в его приемной, но уже скоро меня направили работать в какой-то орган местной власти,  наверное, повысили.
          Нет, точно повысили, потому что теперь мы с начальником опять занимали один кабинет. Только начальником опять другой был, но такой же деловой. А работа стала очень походить на прежнюю в том казенном учреждении, которое солнце социализма зажигало – отчетность и планы. Еще разговоры о том, как укрепиться в должности, кого уважить. От посетителей подношения, которые, со слов коллег, откуда-то откатывали. Признаюсь, понимал я не все. Вот еще, к примеру, начальник решал про оборону каких-то граждан (он про нее смешно говорил: "гражданская"). Как, думаю, мог он решать эту самую оборону, когда был  ветеринаром и пока в начальство его не определили, занимался разведением кроликов? Если даже я это знаю, неужели другим неведомо?
          Уединения начальника с секретаршей стали реже, хотя, может, это я стал менее сподручен для их бесед?  Наверное, так, потому что меня определили из кабинета начальника на работу в его приемную. И здесь у меня открылось второе дыхание. Сам никогда не поверил бы, но начал я различать мысли тех, кто на меня садился. А до того еще научился понимать, с чем человек пришел. Если сел на меня плотно, значит солиден, в себе уверен, пришел за своим. А ежели на краешек присел, едва меня коснулся – этот проситель, такой уйдет ни с чем. Сколько мыслей мной было прочитано, сколько человеческого горя и забот! Рассказывать о том не могу, это только между мной и ими, как тайна исповеди. И вот так было у меня день за днем. Сколько их, горемык, на мне пересидело!   
          Шли годы. Начальник старел, старели и менялись секретарши, уходили на пенсию работники. Старел и я. Однажды услышал, что начальника отправляют на пенсию, потому что он не подмазал кого надо. А как можно человека подмазать или отправить, ведь не машина, не вещь? Только через малое время начальник собрал возле меня работников и сказал, что уходит на заслуженный отдых. Добавил, что будет скучать и что выходит на пенсию со слезами на глазах. А чтоб всех помнить, на память о коллективе возьмет к себе на дачу несколько памятных предметов. Как же я был горд, когда он выбрал и меня.
          Так что сейчас живем мы на даче. Начальник мой уже не начальник, и оба мы не у дел. Теперь мы с ним вроде как просто сожители. Он поначалу все по дому ходил, бухтел про себя, что надо было ему больше брать, тогда бы он и давать мог больше, и в начальниках сидел дольше, и имел на зубок не как сейчас. Все поминал какого-то Ван Ваныча, который из бюджета немерено сливал и потому у своего начальства любимчиком был, а сейчас кайфует на виле в канарах. Ничего я не понял – что за бюджет такой, какая вила, что за нары? Умный все же у меня подельник, тьфу ты, сожитель! Нынче он приутих, теперь мы все больше телевизор смотрим, а он взял за моду со мной вроде как беседовать. Хотя что со мной ему говорить, я ведь про себя думу думаю, ему не отвечаю. Да и не стал бы я разговаривать, когда он ко мне все только задом разворачивается. А я, может, старше его, где ко мне уважение?
          Чего только он мне не наговорил? И что какой-то большой генерал убег далече с казенными деньгами, а за им вослед бегут и бегут такие же защитники и избранники. Добром народным свои карманы набивают и управы на них нет, а народ в нищете мается. Еще помянул иноземную хворобу, страшную на вид.  Народ от нее мрет, не приведи Господь! Да все больше старые. Сожитель сказал, что помер уже мильон пенсинеров. "Ну, людей жаль, – говорит, – зато государству послабление, пенсию не платить. Шутка ли, такую прорву кормить!" А я вот про себя подумал: "Так ведь старики и старухи эти всю жизнь свою на государство работали, кто же теперь о них, беспомощных, позаботится?"  Я-то диван, вещь неученая, пусть бы кто умный мне растолковал. А про вакцинацию от этой хвори сожитель сам не понял. Вроде  она необязательная, выбирай: хочешь – вакцинируйся, не хочешь – ходи так. Только не вакцинированных до их работы не допустят. А к другой  работе не вакцинированные не подстроены. А без работы нет денег. А без денег кто этих людей и дитев их кормить станет? Опять не складывается. А еще говорено, что шибко цены в магазинах растут. А чего им-то еще расти, взрослые давно, небось?  И всюду, по словам сожителя, сплошные проблемы. Хорошо, что я всего только диван, мое дело служить людям. Надо жить. Глядишь, и покряхтим еще.


          ОДНАЖДЫ ПОСЛЕ...
       
          Воспоминания проявились внезапно. Так легкий ветерок приходит вслед за уходящей зимой. Они и были ветерком, едва ощутимым и почти неосязаемым. И все же это были воспоминания.  А, может, только намек на них, тень воспоминаний о чем-то дорогом?  Если бы его "Я" оказалось способно себя осознать, оно могло бы крайне удивиться. Только может ли осознавать себя юное деревце, проросшее на лесной опушке из занесенного ветром невесть откуда семени?
          Потом воспоминания стали сгущаться, приобретая некоторую плотность, почти осязаемость.  Имен не было, лишь всплывающие образы и лица. Сколько их, таких разных! Расплывчатых и туманных, резких и поярче. Позднее проступила память чувств. Вспоминать было мучительно больно, хотя и приятно. Проявлялся неявный образ чего-то манящего, внутри вспыхивала взрывающая все окончательность. Саму автокатастрофу память не сохранила.   
          …Так проходили годы, десятилетия. Тонкое, пробудившееся к воспоминаниям деревце выросло в большую березу, грезящую воспоминаниями.  Но  однажды лес наполнился шумом машин и людским гомоном – часть новой дороги пошла через лес. Люди валили и вывозили спиленные деревья, освобождая место для бега автомобильного стада.  На его пути оказалась и береза, чье спиленное тело отправили с другими такими же деревьями на дрова.
          Расчлененная, распятая своими частями на поленнице, длинной зимой она продолжала все так же грезить. Жила, уже не будучи живой. Жила до последней своей части, до последнего поленца. Когда же и его на рубеже близкой весны отправили в дымную топку,  угасло последнее воспоминание некогда ушедшей человеческой жизни. Дымом унеслись и развеялись над землей пробившиеся сквозь завесу небытия отголоски памяти.   
          Дерево стало золой, сажей и дымом. Поделилось накопленным при жизни теплом и вернулось в природу, как суждено возвращаться в конечном счете всему живому. Чтобы потом, спустя годы, века, тысячелетия давать начало новым жизням,  в новых обликах и  ипостасях.