Взмах руки с той стороны. Глава 2

Глава 2. Уставший романтик

Евгений пятый год работает в НИИ антропологии и этнографии младшим научным сотрудником. Многие его будни похожи один на другой. Каждый рабочий день он входит в свою тесную коморку — рабочий кабинет, где до самого потолка поднимаются башни из папок, отчётов и прочей бюрократической мишуры. Места в шкафах часто не хватает, поэтому горы бумаг буквально давят собой, создают гнетущее впечатление на нашего научного сотрудника.
Когда-то, поступая в университет, Евгений был ведом романтическими позывами изучать народы и культуры «в поле», стать новым Миклухо-Маклаем. Но кабинетная работа в НИИ мало соответствовала научной романтике. Вместо берега Маклая его ждал берег оцифровки: бесконечные таблицы инвентаризации фондов, описания черепков, найденных ещё в позапрошлом веке, борьба с заклинивающим принтером.
В его кабинете пахло пылью и старым клеем. Единственное окно выходило в типичный петербургский двор-колодец, где солнце можно было видеть лишь по расписанию, да и то — короткими, бледными полосами. Евгений часто ловил себя на мысли, что он сам превращается в один из экспонатов: такой же запылённый, пронумерованный и забытый в архиве.
Личная трагедия — гибель его беременной жены Марии в автокатастрофе — окончательно вымыла из его жизни краски. Если раньше он хотя бы возвращался домой, где его ждал тёплый ужин и разговоры о будущем, то теперь дом стал таким же опустошённым и гнетущим, как его коморка в НИИ. Те же стены, та же тишина...
В тот вечер, когда за окном зарядил мелкий, колючий дождь, Евгений долго смотрел на цветной браслет жены, лежащий на краю клавиатуры. Бусины казались слишком яркими для этого серого кабинета. Он хранил этот браслет; беря его в руки, он метафорически представлял, как брал жену за руку. Такой цветастый браслет хоть как-то скрашивал серые будни. В дверь постучали — это был коллега, зашедший напомнить о завтрашней конференции по «Проблемам этнографии малых народов Севера».
— Ты идёшь, Жень? — спросил он, не заходя внутрь. — Будет фуршет, завкафедрой обещал коньяк.
— Нет, — тихо ответил Евгений. — У меня... другие планы.
Евгений соврал, конечно. Никаких планов у него не было.
Время в квартире Евгения не остановилось, как на острове. Оно просто исчезло. Дни сливались в единую серую массу, пахнущую остывшим чаем и пылью. Шторы были плотно задёрнуты, отрезая мир, который продолжал жить где-то за стеклом без него.
Евгений сидел в кресле, глядя в чёрный экран телевизора. Он не помнил, когда последний раз брился. Зеркало в ванной стало ему врагом...
С каждым днём погружение в уныние было всё глубже. Евгений всё больше стал напоминать какой-то бесформенный и безвольный овощ. Это стало отчётливо заметно даже самым наименее чутким коллегам. Руководство НИИ решило отправить Евгения во внеплановый отпуск. Ведь он уже превратился в то, что иногда эффективные менеджеры называют «отрицательной рабочей единицей». Да и для многих очевидно, что плохое, как и хорошее настроение в коллективе, является заразительным. Чтобы не падали показатели продуктивности самого НИИ (количество выпускаемых публикаций, конференций, круглых столов и прочее), в один из дней директор вызвал Евгения и сказал:
— Евгений Александрович, я понимаю Вашу ситуацию, примите мои соболезнования.
— Спасибо, — сухо проговорил Евгений.
— В последний месяц Ваша активность сильно упала, и в целом в нашем НИИ, а это сильно влияет на финансирование. Как Вы понимаете, в отрицательную сторону. Я не могу выписать Вам и остальным сотрудникам премии. Поэтому мной принято решение отправить Вас в отпуск, вне графика. Надеюсь, отдых Вам поможет со временем вернуться в рабочий режим. Возьмите бланк заявления на отпуск у секретаря, и я вечером подпишу.
Евгений слушал директора, не перебивая, но в мыслях он находился где-то далеко от директорского кабинета. Его продолжала изнутри грызть тоска. Он каждый день считал минуты до конца рабочего дня, уже по привычке, но теперь возвращение домой ему не приносило былой радости. Спешить домой было незачем. Но вечером заявление было подписано директором. Был классический серый и пасмурный питерский вечер конца октября. Евгений медленно шёл с работы по уже потемневшим улицам, медленно шёл, его ничего не торопило и не волновало, но это был не прогулочный шаг, а, скорее, волочение по земле...
Сороковой день. Небо над кладбищем было того же цвета, что и стены его кабинета — свинцовым, низким, давящим. Мокрый снег с дождём лип к чёрному пальто, таял на воротнике, стекал холодной струйкой за шиворот, но Евгений не чувствовал холода. Внутри было выжженное поле.
Он стоял у свежего холма, сжимая в ладони цветной браслет. Бусины согрелись от тепла руки, казались живыми среди мёртвого гранита и увядших венков.
— Прости, — прошептал он. Голос сорвался. — Мы не успели.
Ветер шевелил ленты на соседних оградах. Евгений опустил голову. Когда он поднял взгляд, в десяти шагах, словно возникший из тумана, стоял человек. Высокий, в морской форме без погонов, фуражка заломлена набок.
Евгений узнал его не сразу. Слишком много лет прошло. Но походка — широкая, уверенная, будто палуба качалась под ногами даже на твёрдой земле — была знакомой.
— Саша? — голос прозвучал чужим.
Александр не стал подходить ближе. Он снял фуражку, перекрестился на памятник и лишь потом посмотрел на друга. В его глазах не было жалости. Было понимание. Тяжёлое, мужское понимание того, что словами здесь не помочь.
Александр с Евгением давно были школьными друзьями, вместе прогуливали уроки, спеша на сеанс в кинотеатр на приключенческий фильм. Увлекались вместе книгами с рассказами о путешественниках, первооткрывателях, пиратах. После школы их пути разошлись: Евгений поступил на исторический, на кафедру антропологии и этнологии, а Александр ушёл в мореходное училище. Они оба не ходили на встречи выпускников в школу. Александр обычно в дни таких встреч находился в морях, а Евгений — просто не любил подобные посиделки и тяготился ими. И вот, достаточно случайно их свела судьба спустя 10 лет после окончания школы. Александр замялся, будто подбирая слова. Он провёл ладонью по затылку, сбивая невидимую пылинку, и только потом заговорил.
— Я видел новость, Жень, — тихо сказал Александр. — Прости, что не раньше. Судно только вчера прибыло.
— Ты откуда...
— Сейчас идёт переукомплектование экипажа, мне дают новых матросов. Я в городе ненадолго. Потом уходим в рейс. Надолго.
Евгений отвернулся к памятнику. Ему хотелось кричать, чтобы тот ушёл. Чтобы оставил его одного с этой тишиной.
— Я не за тем пришёл, чтобы грузить тебя сочувствием, — продолжил Александр, делая шаг вперёд. Снег хрустнул под его ботинками. — Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Пустоту. Будто тебя выключили из розетки.
Он протянул руку, не касаясь, просто указывая направление к выходу.
— У меня через два дня выход в море. Официально тебя не возьмут — медики завернут. Ты сейчас не в форме, да и долго будут проходить тесты, медкомиссии. Но мне нужен человек, которому я доверяю спину. Без документов. Без лишних вопросов. Будешь, как у нас, моряков, говорят, «лишним грузом». Просто чтобы быть рядом, когда штормит. А в море ты обретёшь новые смыслы, тебе надо переключиться, а то с тоски сам скоро сляжешь в землю.
Евгений молчал. Ветер трепал цветной браслет в его сжатом кулаке.
— Подумай, — сказал Александр. — Я не знаю, поможет ли это… — он на секунду отвёл взгляд. — Но хуже, чем сейчас, тебе уже не будет. Лучше гнить в море, чем в городе. Там хоть небо настоящее.
Но Евгений пока не придавал значения словам товарища. Его взгляд, казалось бы, сканировал пустоту.
Александр сухо произнёс:
— Я позвоню тебе завтра утром, сообщишь о своём решении.
Он постоял ещё минуту, кивнул памятнику и повернулся уходить. Не оглядываясь. Он знал: если Евгений пойдет за ним — значит, жить будет. Если нет... Что ж, каждый выбирает сам.
Евгений долго стоял на кладбище после того, как фигура Александра растаяла в серой мгле. Ветер трепал полы пальто, браслет в кулаке остыл и теперь казался просто кусочками стекла и дерева.
Он не помнил, как дошёл до дома. Ноги несли сами. Город плыл мимо — мокрые троллейбусы, спешащие люди, жёлтые окна. Чужой, равнодушный, его больше не касающийся.
Дома он долго сидел на кухне, не зажигая света. Чайник остыл ещё с утра. За окном — тот же бесконечный питерский дождь.
«Лучше гнить в море, чем в городе. Там хоть небо настоящее».
Он достал браслет, положил на стол. Бусины тускло блестели в полумраке. Мария купила эти бусины в прошлом году на ярмарке — сама нанизывала, смеялась: «Будешь носить и меня вспоминать». Она не знала, как пророчески это прозвучит.
Что его держит здесь? Работа? Но работа — это пыльные папки и заклинивающий принтер. Квартира? В этих стенах поселилась тоска. Друзья? Кроме Сашки, никого и не осталось.
Евгений закрыл глаза. В темноте всплыло лицо Марии — она улыбалась так, как улыбалась только ему. Рядом с ней вдруг появился Сашка, каким он был минуту назад — спокойный, без жалости, с этим своим: «Мне нужен человек, которому я доверяю спину».
— Ты бы пошла? — спросил он вслух пустую комнату.
Никто не ответил. Но вдруг показалось — или правда? — что в шорохе дождя послышался смех. Её смех. Тот самый, которым она встречала его с работы.
— Дурак ты, Женька, — сказал он себе. — Чего терять-то?
Браслет снова лёг в карман. На этот раз — навсегда.